Текст книги "Трудности белых ворон"

Автор книги: Вера Колочкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

ЧАСТЬ II

10.

– Слушай, Молодец–Гришковец, у тебя что, и в самом деле друзей никаких нет? Ты почему уже второй месяц у нас пропадаешь? Не надоело тебе Шурочкины бредни про полезное питание и здоровый цвет лица слушать? – приставала к Илье Люся, сидя с ногами на спинке любимой скамеечки в скверике. Позднее мартовское солнце светило игриво и ласково прямо в ее блаженно улыбающееся лицо с едва проклюнувшимися бледными веснушками, обещая первый румяно–нежный весенний загар. – Чего молчишь–то? Опять странностями своими мучаешься?

– Ну почему нет друзей? Есть, наверное…

– Как это – наверное? А ты что, определенно не знаешь, что ли? – не унималась Люся.

Илья взглянул сбоку на ее запрокинутое к солнцу лицо, улыбнулся счастливо. Захотелось вдруг сказать просто и прямо, что торчит он у них с Шурочкой целыми днями вовсе не потому, что девать ему себя некуда, а потому, что его давно уже тянет сюда, в их дом, словно магнитом. Сама она не замечает, что ли, что с ним такое происходит…

Люся, конечно же, все «такое» как раз и замечала. Давно – с той самой первой их встречи, и сама себя иногда ловила на мысли, что уже и не представляет, как это она раньше обходилась без странного этого парня. Мысли эти, впрочем, никак не связаны были с ее мучительной и униженной, походя растоптанной любовью; Глеб все еще сидел в душе крепко и основательно, и черная на него обида часто накатывала невидимой волной, перехватывала дыхание. А Илья – это был Илья… Он вошел в ее жизнь сразу, как необходимый ее атрибут, как некая хорошая привычка, он даже и с Шурочкой нашел каким–то непостижимым образом общий язык… И еще – ему было до всего дело, чем бы она ни занималась, куда бы ни пошла, о чем бы ни горевала. Она не могла сказать определенно, нравилось ей это или нет, просто непривычно было – раньше–то она сама по себе жила. Шурочке давно уж не до нее, а отец… С отцом она дружила, конечно, но иногда ей казалось, что пропади она из его жизни надолго, он и не заметит совсем…

Потихоньку у Люси образовалось что–то вроде крайней потребности в постоянном радостно–теплом его присутствии, и губы сами собой растягивались в ответ на его улыбку, и слегка подразнить его, и чуть–чуть пококетничать тоже Люсе нравилось. Хотя держалась она несколько снисходительно, и опасную тему «про чувства» в разговорах старательно обходила, словно боясь вспугнуть ту праздничную простоту и легкость, которую нес в себе и без остатка дарил ей этот белобрысый мальчишка. Она и про друзей–то сейчас просто так спросила – знала наперед, что он ответит. Ей всегда забавны были его наивно–философские потуги, по большей части странноватые, но и довольно часто попадающие в самую точку – сама же она порой его на них и провоцировала. Вот и сейчас что–нибудь эдакое выдаст, это уж наверняка, это и к бабке ходить не надо…

Илья молчал. Казалось, он вовсе и не слышал никаких ее вопросов. Он просто смотрел на запрокинутый к солнцу ее профиль и думал о своем. Сон вспоминал. Странный такой сон, будто сидит он рядом с отцом, доктором Петровым, и молчит. И он молчит. И нет будто меж ними ни обиды, ни досады на ту дурацкую их встречу, а наоборот, есть особое какое–то чувство, в нормальной жизни необъяснимое. Будто душа у них одна на двоих общая, и сердце общее, и мысли общие. И будто говорить им ни о чем и не надо вовсе – и так хорошо. Вот как с Люсей сейчас. Хороший такой сон…

Люся по–прежнему сидела, блаженно прикрыв глаза, наслаждалась двойным удовольствием: сверху от солнца тепло, сбоку от взгляда Ильи тепло – прямо оздоровительный сеанс какой–то, лучше всяких Шурочкиных спа–процедур…Она чувствовала, как жизнь и тепло входят в нее огромными порциями, делают свою благотворную работу, как она поднимается, летит потихоньку вверх из пропасти этой дурацкой черной любви…

– Ну? Чего ты молчишь? – лениво пробормотала она и даже чуть приоткрыла один глаз, скосив его в сторону Ильи. – Я у тебя про друзей спросила…

– Хорошо, будем считать, что на сегодняшний день нет у меня друзей, кроме тебя. Устраивает? – так же лениво ответил Илья.

На самом деле он с трудом мог бы дать четкое определение такому понятию, как дружба. Слишком уж оно расплывчатым было, неконкретным каким–то: или это тесное общение группы людей, озабоченных общей проблемой – как бы поэлегантнее убить свое время, или маленький такой профессиональный союз по тому же принципу…Вот если Люся о таких друзьях спрашивает, та да, таких много, наверное. А если она имеет ввиду роскошь человеческого общения как таковую, то с этим у него большой напряг, конечно. Илья вообще считал, что дружба – чувство довольно интимное, такое же, как и любовь. Вот хотя бы отца его взять : пять минут он его и видел–то всего, а ощущение было такое, будто он давным–давно его знает и основательно–крепко уже с ним дружит… И сны такие поэтому снятся…

– Хм… Смотри–ка, выкрутился! – усмехнулась тихонько Люся. – Значит, одиночество друзьям предпочитаешь?

– Ну да, а что? – удивленно посмотрел на нее Илья. – Что тут плохого–то?

– Да ничего…А я тебе часом не надоела, самодостаточный ты наш?

– Ты?!

– Ну да. А чего ты на меня уставился так? – вздрогнув от возмущенного его почти выкрика и открыв глаза, чуть кокетливо спросила Люся. – Ну да, я…

– Ты – это совсем из другой оперы. С тобой я бы вообще ни на минуту не расставался, будь на то моя воля…

– Да ты и так почти не расстаешься! – звонко рассмеялась Люся, лукаво наблюдая за его почти подростковым смятением. – Торчишь у нас каждый божий день уже второй месяц! Знаешь, у меня иногда такое чувство, будто я давно–давно за тобой замужем. Или усыновила тебя, к примеру…

– Нет уж, лучше замужем! – торопливо поправил ее Илья и сам испугался этой своей торопливости, отвернул в сторону вмиг залившееся румянцем лицо.

– Ладно, давай дружно проскочим опасную тему, – усмехнулась понимающе Люся. – Ты лучше расскажи про практику свою. Ты ж вчера в судебном заседании первый раз был. Понравилось?

– Ваш вопрос некорректен, ваша честь, прошу снять… – недовольно пробурчал Илья, следя исподлобья за Фрамом, трусящим лениво по сильно подтаявшему под деревьями снегу. – Что значит – понравилось? Как будто я в театр сходил…

Илья и в самом деле находился в некотором смятении после вчерашнего судебного процесса, на который отправили всю их институтскую группу. Он даже с трудом высидел все это действо до конца и вышел из зала судебного заседания в полной уверенности, что в выборе профессии своей трагически ошибся. Никак не покидало ощущение, будто сходил он на плохой спектакль заезжего провинциального театра с абсолютно дурной актерской игрой: одни люди как будто старательно судили других людей, третьи как будто их защищали, и все месте дружненько участвовали в общем процессе, изо всех сил эмоционально соревновались, и делали мизансцены, и напрягали голосовые связки, поочередно пикируясь. Даже судья выглядел каким–то строго–игрушечным в черной своей мантии и треуголке, и адвокат резво–игрушечным, и даже подсудимые – трое парней с каменно–красными лицами – тоже будто были срисованы с задуманной режиссером картинки. Илья долго всматривался в лица этих отморозков, отчего сам по себе пришел ему на память зловещий образ Булгаковского Марка Крысобоя, про которого Йешуа сказал, что он вообще–то добрый, только не знает об этом… И тут же понял вдруг, что он, хоть убей, не видит и никогда, наверное, не увидит смысла в этом судебном процессе. Потому что смысла в нем никакого такого и нет. Потому что смысл и состоит только в этой вот людской доброте, о существовании которой в себе мало кто и догадывается. А когда все, наконец, узнают, что на самом деле, в основе своей они есть просто добрые люди, то и судить некого будет…

– Ну, так что? Не впечатлило, что ли? – переспросила его Люся и посмотрела сбоку удивленно: – Странный ты какой сегодня, слушай. Непривычно–молчаливый такой… А может, тебе подсудимых жалко стало? Лампочка опять зажглась, да?

– Нет, Люсь, не зажглась. Тут другое. Я просто вчера, знаешь, вывод сделал – нет никакого смысла в нашей с тобой профессии.

– А в чем тогда смысл есть?

– А в том, что все, абсолютно все на земле люди по сути одинаковые – они все просто добрые, только не знают об этом. Вот если бы они узнали… В общем, не хочу я больше глупостям всяким учиться, вот и все! Брошу институт, наверное…

– О господи, Илья, ну что ты опять несешь! – рассердившись, Люся даже спрыгнула со скамейки в черную подтаявшую лужу и встала перед ним, сурово нахмурившись. – Не смей, слышишь? Не смей! Я твоих выдумок просто слышать не могу! Мне даже иногда бывает страшно за тебя…

Она почему–то захлебнулась концом фразы, резко замолчала и отвернулась в сторону. Что же это, когда ж это она успела так привязаться к этому глупому мальчишке? Сидит вот теперь и боится за него, да еще и сердится, как идиотка. Вот казалось бы, какое ей до всего этого дело…Но это казалось только. Чем–то он был близок ей. Иногда хотелось защитить его по–матерински, иногда и самой за него вдруг спрятаться… Ну не влюбилась же она, в самом деле. А может, просто сама запуталась в этих его духовных поисках–метаниях…

– Ты вот что, Илья… – серьезно взглянула она него, сильно нахмурив брови, и даже пальцем ему строго погрозила. – Ты не особо над своей судьбой–то экспериментируй, слышишь? Нельзя этого. Обычно те, кто поисками правды, смысла да истины сильно увлекаться начинают, ничего при этом полезного не делая, рано или поздно в злобу да в разочарование уходят и носятся со своей непонятостью потом, как духовные маньяки…Я много таких знаю…

– Нет, Люсь. Ты не права. Нет злобных людей на свете. Говорю же – у каждого человека только одна суть…

– Мы все – просто добрые люди? – закончила за него Люся, тяжко вздохнув.

– Да.

– Только не знаем об этом?

– Да…

– Господи, ну что мне с тобой делать! – рассмеялась она грустно. – Нет, Молодец–Гришковец, с тобой точно не соскучишься! Ты прямо как наша Шурочка. О чем ни заговори – все на одну тему сведешь… И откуда у тебя только мысли такие берутся, а? Про смысл, про добрых людей…

– А мысли, Люсь, вообще не берутся. Они закономерно притягиваются откуда–нибудь. Каждому – свои. Вот как меня к тебе, например, притянуло. Помнишь, как ты мне в поезде про свою любовь дурацкую рассказывала? С тех пор и притянуло. Я еще тогда сидел и тихо так удивлялся, и не верил, что так бывает. А теперь знаю – бывает. Теперь счастливее меня и на свете никого нет. Бабка говорит, что я вообще в последнее время свечусь весь…

– Так, стоп, стоп… – тут же перебила его решительно Люся. – Давай лучше не про тебя, давай–ка лучше про бабку… Я , кстати, уже очень с ней познакомиться хочу, ты всегда так вкусно о ней рассказываешь!

– Так пойдем к нам! Я давно уже зову! И Андрей Васильевич про тебя все время спрашивает… Прости его, Люсь… И мама приглашает…

– Нет, отца я пока видеть не хочу. И маму твою тоже. У меня еще сроки для прощения не наступили.

– Какие сроки?

– А у каждого на обиду есть свои сроки. Ты не знал? Кто–то сразу, с ходу умеет прощать, вот как ты, например. Кому–то месяц нужен, кому–то год, а некоторые люди всю жизнь в себе обиду носят , как мешок с дерьмом… А мне уже немного осталось. Вот еще месяца два пообижаюсь – и все, и больше не буду.

– Это хорошо… – засмеялся Илья, – это ты сейчас просто здорово сказала… А приходи завтра! Завтра же суббота, мама с твоим отцом за город собираются поехать, в гости к кому–то. Мы с бабкой одни будем. Придешь?

– Приду.

– Тогда мы тебя ждем к обеду. Я сам что–нибудь вкусное приготовлю.

– Давай… Слушай, Молодец–Гришковец, а мы с тобой не загулялись сегодня? Домой ведь пора. А так не хочется, так хорошо весной пахнет! Люся соскочила со скамейки, попрыгала, раскинув руки, с шумом втянула носом воздух:

– Весна холодным арбузом пахнет… Чувствуешь?

– Да. А еще – талой землей и прошлогодними листьями. А осень? Осень чем пахнет? – глядя на нее и улыбаясь, спросил Илья.

– А осень пахнет дымом и снегом…И мокрым деревом…

– А лето?

– Теплой водой из фонтана и нагретой травой! И клейким тополем! И первым яблоком!

– А зима?

– А зима ничем не пахнет. У меня всю зиму почти насморк не проходит. Пойдем домой. Ты Шурочке обещал фен отремонтировать… Фрам! Домой! – закричала она в сторону темных деревьев.

Пес нехотя вынырнул из темноты, встал боком в сторонке, укоризненно виляя хвостом. « Я до весны дожил, слава богу, это в моем–то возрасте! А ты

меня домой загоняешь!», – ясно слышался упрек в его тихом просящем поскуливании, – « Итак целыми днями дома один сижу…»

– Пошли, Фрамушка, пошли, дружочек! – уговаривала его Люся . – Там ведь у нас Шурочка дома одна, и не накормлена толком, и поговорить ей не с кем, на судьбу пожаловаться… Сейчас Илья с ней будет активно общаться, а я буду ужин готовить… Пойдем, Фрамушка…

Надев поводок на покорившегося своей собачьей судьбе Фрама, они медленно пошли в сторону дома.

– Тебя Шурочка–то еще не совсем достала? – с сочувствием глядя снизу вверх на Илью, спросила Люся.

– Да нет. Нормально.

– Я слышала, она там соперницу свою в черных красках расписывает.

То бишь, получается, мать твою. Она ж не знает, чей ты сын…И откуда у нее столько жутких фантазий берется, от обиды, что ли? Прямо на ходу чернуху сочиняет, как садистка какая!

– Да погоди, Люсь. Мне кажется, и Шурочкино время когда–нибудь придет. Я верю. Она ведь, знаешь, тоже очень добрая…

– Только не знает об этом? – слабо усмехнулась Люся.

– Ага…

– Ну–ну… Как бы не так, – тихо сказала Люся, нажимая на кнопку звонка. – Сейчас как начнет опять гадости говорить про мать твою – мало не покажется. Прямо добрейшей души человек…

Дверь тут же с шумом распахнулась, будто Шурочка стояла и ждала их в прихожей. На лице у нее толстой бугристой коркой красовалась маска из овсяных хлопьев с мукой и медом – ее личное произведение и предмет ее гордости. Илья тут же издал громкий звук, похожий на сильный приступ икоты, и шарахнулся испуганно назад, чуть не сбив с ног Люсю и наступив на лапу взвывшему от боли бедному Фраму. Люся не удержалась и хихикнула звонко, и тут же зажала свой рот ладошкой, взглянув виновато и испуганно на Илью – как же она его в этот момент понимала, господи…

– Ну, и где вы так долго ходите? Илья! Ты мне обещал фен отремонтировать! – запричитала Шурочка, с мольбой протягивая к нему руки. – Я же завтра из дому не смогу выйти без прически!

– Завтра же суббота, мам… Тебе ж не на службу… – попыталась успокоить ее Люся, присев на скамеечку в прихожей и протирая мокрой тряпкой Фрамовы лапы.

– Я записалась в группу по фитнесс–йоге. У меня утром первое занятие! Говорят, это жутко полезно для нервной системы. Хочешь, пойдем со мной?

– Нет, спасибо, что–то не хочется. – Вежливо отказалась Люся. – Давай уж как–то без меня…

– Вот так всегда, Илья, – начала жаловаться Шурочка. Что бы я ей ни советовала, все в штыки!

– А эти занятия твои… Как там их называют, забыла … Они очень дорогие?

– Ну как тебе не стыдно, Люся! – чуть не заплакала Шурочка. – Неужели на здоровье и красоте можно экономить?

«Можно, еще как можно…», – с тоской подумала Люся, прикидывая в уме, сколько денег унесет из их скромного бюджета это новомодное Шурочкино увлечение. Зарплата–то у нее секретарская, маленькая и скромная, да и той, похоже, скоро не будет. Наверняка новый молодой начальник захочет себе секретаршу поменять…

– Делай, что хочешь, мам, – вслух произнесла она, расшнуровывая ботинки. – Сейчас мы чаю выпьем, и Илья отремонтирует твой фен.

– Нет–нет, чай – это надолго. Знаю я, как вы чай пьете – часами можете разговаривать! Сначала фен!

– Пойдемте, я посмотрю, – с готовностью отозвался Илья, идя следом за ней в комнату. Он так и не решился ни разу назвать ее Сашей, как требовала Шурочка, просто старательно обходил те моменты, когда надо было как–то обратиться…

– Вы знаете, Илюша, я сегодня снова видела эту ужасную женщину, к которой ушел мой муж… – начала привычно и увлеченно врать Шурочка. – Она была так безвкусно одета, вы бы видели, боже мой! И так грубо, вульгарно накрашена! Как он может смотреть каждый день на все это, не понимаю… А какая у нее ужасная фигура, вы бы видели. Ничего, вот ничего более безобразного я в жизни своей не наблюдала! И вы знаете, у меня сложилось впечатление, что она злоупотребляет алкоголем… У нее ужасный, ужасный цвет лица! Я думаю, она работает где–нибудь в овощной палатке, или продавцом на вещевом рынке. Очень вульгарная особа. Как с такой можно жить, не понимаю… Вот вы бы смогли?

– Что? – Илья поднял голову от разобранного на части фена, уставился рассеянно на Шурочку.

– Я говорю, вот вы бы смогли общаться с такой женщиной? – повторила свой вопрос Шурочка.

– Я?! Я нет… Не знаю… Нет, конечно же, нет… – Илья снова низко опустил голову, с преувеличенным вниманием начал рассматривать лежащие перед ним детали.

– Это ужасно, что он натворил, ужасно… Можно было б еще понять, если б она была лучше и моложе меня, а так… Вы не представляете, Илья, как сильно он меня любил раньше…

Шурочка надолго удалилась в воспоминания о своей прекрасной молодости, о неземной своей красоте и огромном количестве достойнейших кавалеров, добивавшихся в муках ее руки и сердца, с каждым из которых она могла бы гораздо более ярко и счастливо прожить свою супружескую жизнь. Говорила она о них с таким искренним, свежим, просто–таки сегодняшним сожалением, будто кавалеры эти самые только того и ждали все прошедшие годы, как бы оказаться побыстрее у ног ее…Илья слушал вполуха – можно сказать, и вообще не слушал, только изредка кивал головой вежливо. Забыл, что обмануть таким образом Шурочку вовсе нельзя. От громкого ее возгласа–возмущения он тут же и очнулся, вздрогнул и уставился на нее испуганно своими ярко–карими глазами.

– Я говорю, а вы не слушаете меня совсем! – бушевала обиженная Шурочка. – Я с вами о таких серьезных вещах, а вы…

– Чего вы тут ссоритесь, ребята? – заглянула в комнату встревоженная Люся. – Тебе, мам, пора маску смывать, она уже очень сильно подсохла. Раздражение же может быть…

– Ой! – Шурочка испуганно прикоснулась пальчиками к лицу, резво понеслась в ванную.

– Что, достала? – сочувственно обратилась к Илье Люся.

– Да ничего, сегодня еще терпимо.

– Вот и терпи, раз терпимо! Сам напросился. Ужинать будешь?

– Я пойду, поздно уже. Мне еще с ребенком погулять надо…

– С каким ребенком? – удивленно уставилась на него Люся.

– Да девчонка одна из нашей группы родила недавно. Мужа нет, квартиру снимает… А от ребенка не стала избавляться. Я ей и помогаю, как могу. Часа два сейчас погуляю с коляской, а она позанимается пока. Ну, и продуктов ей кое–каких прикуплю. Понимаешь, трудно ей очень…

– Да ладно! Чего ты оправдываешься, как будто я жена тебе? Иди уже…

Так завтра мы с бабкой ждем тебя к обеду?

– Да. Я приду.

– До завтра…

– Пока…

11

Анна села напротив Петрова, перекинула кухонное полотенце через плечо. Поставив локти на стол, положила подбородок совсем по–бабьи на сложенные ковшиком ладони, стала смотреть, как голодный ее муж жадно поглощает поджаренную до хрустящей корочки картошку.

– М–м–м…Как вкусно! Самое вкусное блюдо на свете – жареная картошка с соленым огурцом вприкуску. Правда, Ань?

– Слушай, Мить, сдается мне, что Вовка–то наш влюбился! Задумчивый такой стал, мягкий. И максимализма в нем поубавилось, знаешь… А вчера у меня ключи от дачи попросил. С девушкой, наверное, туда рванет на выходные. Сейчас там хорошо, в Голубицкой нашей. Весна, солнышко… Спасибо Ульяне твоей, радость нам всем такую устроила.

– Ну вот и хорошо. А то я как–то за него уж переживать начал, знаешь.

– Да за Вовку–то ладно. Ты, я вижу, совсем по другому поводу маешься, Петров…

– Это ты о чем?

– Сам знаешь, о чем. Я тебя, между прочим, серьезно спрашиваю. Хочешь в Екатеринбург поехать?

Петров вздрогнул от ее неожиданного, заставшего его врасплох вопроса – ну что за женщина такая, эта его жена… Прямо насквозь его, как рентгеном, просвечивает. А может, и не просвечивает, может, просто знает его слишком уж хорошо. Не зря же четверть века рядом с собой его терпит.

– Так денег же нет, Ань, – произнес он виновато и буднично, словно речь шла о покупке нового телевизора.

– А я не про деньги спрашиваю. Так хочешь?

– Ань, ну зачем ты…

– А мне знать надо. Может, у меня тут свой интерес имеется. Или, может, покаяться хочу…

– Да? Интересно… Ну, рассказывай давай, чего уж!

– Мить, это ведь я тогда, двадцать лет назад, Таню Гришковец отсюда выгнала! Она совсем и не собиралась уезжать, это я ее чуть не силой вытолкала. Обвинила ее в том, что она нам жизнь испортила… А что было делать, Петров? Так уж получилось. Но про беременность ее я тоже не знала. Честное слово…

– Ань, да к чему теперь все это? Ну, было и было… Двадцать лет прошло…

Петров скромно опустил глаза в тарелку, снова принялся есть с преувеличенным нарочито аппетитом. Анна усмехнулась понимающе и замолчала. Подумалось ей – да и ладно… И в самом деле, зачем ему знать, как примчалась она тогда к Тане на квартиру, как начала молча ее вещи в сумку сбрасывать, все подряд, без разбору. Как Таня стояла в сторонке, наблюдала спокойненько так… А потом вдруг и говорит:

« Зря психуешь–то, Ань. Никуда от тебя твой Петров не денется. Это тебе надо научиться принимать его таким вот. Смириться надо с тем, что он мужчина для всех женщин, а не для тебя одной. И не важно, что он именно на тебе женат. Все равно он – для всех.» Ох уж и покричала она на нее от души… Такими оскорблениями засыпала – вспоминать страшно. Так и не поняла сгоряча, что она хотела ей тогда сказать, да и не пыталась даже. Вот сейчас они с ней по–другому бы поговорили…

– А ты все–таки поезжай, Петров, – тихо произнесла она вслух – Отпускаю я тебя. И Тане там от меня привет передавай. И еще ей скажи – права она тогда оказалась. Она поймет… Да приглашай мальчика на каникулы! Или сразу сюда привози, пусть поживет с нами, попривыкнет… Если она отпустит, конечно. Хороший мальчик, понравился он мне. Что–то от тебя в нем есть неуловимое. В походке, в улыбке… Только он другой. Необычный какой–то. А взгляд – точно твой! Смотришь ему в глаза, и будто греешься. Чудной взгляд, и не человеческий вовсе, – марсианский будто…

Анна задумалась, вспомнив, как провожала Таниного сына на зимой вокзал, вспомнила его мальчишеское совсем, отчаянно–грустное лицо. Видела она тогда, как сильно хотелось ему заплакать, как сдерживался он из самых последних сил. А в поезде все–таки плакал, наверное. Задумалась она и о судьбе своей странной и нелегкой, и о муже своем Мите, тоже странном и бесконечно ею любимом. Нелегко быть женой Петрова, конечно. Но не быть женой Петрова еще хуже – такое и на минуту представить даже страшно…

– Марсианский, говоришь? – задумчиво поднял на нее глаза Петров и улыбнулся едва заметно, потеплел глазами.

– Ну да… Да ты сам увидишь! Он очень занятный. У тебя ведь простых детей не получается, сам знаешь.

– Ань!

– Ну что – Ань? Что есть, то и есть, чего уж…Мне вот Вовка недавно рассказал, как их теперь во дворе дразнят!

– И как?

– Представители новой людской общности – называется «Дети Петрова».

– Ну и не смешно. Дети как дети! Чушь какая…

– Не сердись, Митя. Ладно, проехали. Ну что, собирать мне тебя в дорогу? Трое суток ведь на поезде ехать, надо еду какую–то придумывать.

– Слушай, так у меня ведь отпуск в сентябре только! Кто меня раньше–то отпустит?

– Да ладно… Я сама схожу к главврачу, договорюсь. Он мне не откажет. Выпрошу тебе недельку в счет отпуска.

– А деньги?

– А что деньги? Займем! Первый раз, что ли? Одним долгом меньше, одним больше…Зато более тяжелый долг с души сбросишь! Отцовский! Все, решено, поезжай! И сюда его привози, если поедет…

– Господи, Аня… Как же мне с тобой повезло…

– Да ну… Это мне с тобой повезло, Петров. По крайней мере, скучать ты мне точно не даешь. Только знаешь, у меня к тебе все же одна просьба есть…

– Какая, Ань?

– Ты больше детей не рожай, ладно? А то ведь смех смехом, а и в самом деле скоро создашь новое уникальное сообщество уникальных людей…

Петров ничего не ответил. Промолчал скромненько. Потому что вчера в больницу ему позвонила Оля. И голос ее звенел колокольчиком от радости, и захлебывался периодически счастьем от переполнявшей всю ее новости: тест на беременность дал таки положительный результат…

12

Боже, какое ж это все–таки удовольствие – просыпаться в своей постели поздним субботним утром, когда за окном уже ярко светит солнце, и можно свободно потянуться, обхватить руками подушку, подставить теплым лучам затылок и, плотно зажмурив глаза, разрешить себе побарахтаться в зыбком состоянии нежной дремы, когда прерванный сон еще будто продолжается, и хочется его досмотреть, или просто дофантазировать , поймав краешком подсознания за ускользающий хвост…

Снился Люсе Глеб. Он уплывал от нее на большом корабле, все дальше и дальше в море, и почему–то протягивал к ней руки, и становился все меньше и меньше… « Вот совсем уплывет, исчезнет с глаз моих, тогда и проснусь!» – подумала она, еще плотнее сжимая веки. – « Давай–давай, уплывай быстрее…С глаз долой, из сердца вон…»

Неожиданно дверь в ее комнату с грохотом распахнулась, Люся вздрогнула, быстро подняла голову от подушки.

– Ой, прости, я тебя разбудила! Посмотри быстрей, как на мне костюмчик сидит? Сзади не очень попу обтягивает? А как ты думаешь, волосы надо ленточкой перевязать?

Шурочка, непрерывно тараторя, вертелась перед ней в ярко–розовом спортивном наряде из обтягивающего эластика, состоящем из короткой маечки и кукольных смешных шортиков. Чуть отвислый животик маленькой, но заметной складочкой наплывал на розовые штанишки, слишком плотная маечка приплюснула грудь, безобразно исказив ее природную форму. «Правду скажешь – обидится, соврешь – засмеют, себе дороже выйдет…» – подумала Люся.

– Ну что ты пялишься на меня так долго? Говори быстрей, я опаздываю! – торопила Шурочка. «А, была не была, умный не заметит, дурак не поймет!» – подумала про себя Люся, произнеся вслух:

– Нормально. Красота – умереть не встать. Иди.

Шурочка розовой птичкой выпорхнула из комнаты, оставив после себя легкий парфюмерный запах крема, пудры, дезодоранта. « Не буду вставать. Пусть уйдет на свою йогу, тогда…» – подумала Люся, сладко, на вдохе, потянувшись и переворачиваясь на спину. В ту же секунду подала голос лежащая на полу около дивана телефонная трубка.

– Да… – хрипло прошелестела в нее Люся.

– Доброе утро! – услышала она радостный голос Ильи. – А я ведь пришел к тебе с приветом… Рассказать, что солнце встало! Что оно, понимаешь ли, горячим светом по листам затрепетало…

– Стоп. Понятно. Дальше не надо. И тебе того же самого, – засмеялась она в трубку. – Чего звонишь? Поход в гости отменяется?

– Ну что ты, нет, конечно! Вот тут бабка Нора спрашивает, что тебе приготовить на обед? Она так обрадовалась, что даже приступ астмы прошел! Ты морского окуня с овощами любишь?

– Не знаю. Люблю, наверное… Да я все люблю. Наша невестка все стрескает…

– Вставай, девять часов уже! У меня сегодня только одна пара в институте, я в первом часу за тобой заеду.

– Давай, жду…

Люся положила трубку обратно на пол, еще раз потянулась. Услышала, как захлопнулась за Шурочкой входная дверь, послушала наступившую благодатную тишину. За окном вовсю светило яркое мартовское солнце, на душе было легко и весело. « А Гришковец–то и правда молодец!» – в который уже раз подумалось ей, – « Вот я уже и здорова, и никакого Глеба в моей жизни никогда будто бы и не было…» Она легко встала с дивана, громко включила музыку. Умываясь, широко улыбалась и подмигивала своему отражению в зеркале, потом принялась внимательно разглядывать свое лицо с выступившими веснушками, долго причесывала волосы, решая, завязать их в обычный хвостик или все–таки распустить по плечам. Спохватившись, строго погрозила себе пальцем в зеркало: так и не заметишь, как маска из овсяных хлопьев на лице окажется…

Илья ввалился в квартиру, как и обещал, в первом часу, запыхавшийся, разомлевший от солнца, в распахнутой настежь куртке. Они долго ехали в забрызганной грязью маршрутке на другой конец города, молча переглядываясь и улыбаясь, а чему – и сами не смогли бы определить – весне, солнцу, друг другу, морскому окуню, что уже вовсю томился в овощах на плите в уютной кухне маленькой двухкомнатной квартирки, или еще чему, не видимому чужому глазу и известному только им одним…

– Здравствуйте. Меня зовут Элеонора Павловна. Проходите, Люсенька, не стесняйтесь. Обедать будем на кухне. В комнате , извините, лекарствами пахнет… Не возражаете?

Бабка Нора стояла в прихожей в неизменном своем строгом черном платье с белым крахмальным воротничком, безукоризненно причесанная, улыбалась навстречу добрыми серыми глазами.

– А почему вас все Люсей называют? Какое–то кухаркино имя… Это производное от Людмилы? – спросила она, когда уселись, наконец, за красиво накрытый к обеду стол, и протянула Люсе исходящую вкусным овощным паром тарелку. – Пробуйте, по–моему, замечательно получилось…

– Нет, Элеонора Павловна, я действительно Люся, тут уж ничего не поделаешь! – легко рассмеялась девушка, с удовольствием отправляя в рот кусочек морского окуня, пропитанный горячим овощным маринадом. – По паспорту я Люсьена, такое вот редкое имя… Вы помните, актриса была с таким именем, а дедушка – мамин папа – был тайно в нее влюблен. Говорил – такой же красавицей вырастешь! Я потом видела ее в каком–то старом фильме. Ничего особенного, простецкое совсем лицо…

– Ах, вот оно что… Ну, Люся так Люся! – улыбнулась ей в ответ бабка Нора. – А лицо у вас , Люся, совсем даже не простецкое. Знаете, я тут недавно перечитывала «Обрыв» Гончарова – очень уж вы на Веру похожи…Вот именно с таким лицом я ее себе и представляла. Точь–в–точь…

– Да? – удивилась Люся. – Странно…Но она ведь барышня, хоть и с характером. Юбки–пелеринки – локоны… А у меня что? Джинсы да свитер! Нет, никак не тяну я на гончаровскую барышню, Элеонора Павловна…

– Как это? А образ? У вас тот же умный и быстрый взгляд, тонкое благородное лицо, темные волосы… А глаза! Какие трагически–красивые у вас глаза! Нет–нет, и не возражайте мне, Люсенька, именно в вас я сейчас гончаровскую Веру и увидела. А пелеринки да локоны – это всего лишь видимое глазу обрамление. Не больше.

– Под корнем квадратным?

– Да! Именно! – засмеялась тетя Нора, обернувшись к Илье, – успел таки задурить голову девушке теориями своими?

– Почему это своими? – возмутился Илья. – Это ж не я придумал, чего ты…

– Так, значит, вы, Люсенька, тоже классику почитываете? Удивительно просто! Сейчас ведь Гончаровым не увлекается никто, молодые девушки ночи напролет в обнимку с книгой уже не проводят… Хотя о чем это я? Это ж надо моего внука знать – у него другой девушки просто и быть не могло.