Текст книги "Я уничтожил Америку 2 Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

Соавторы: Алексей Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Автобус рванул вперед, подбрасывая на колдобинах, но голубая «Шкода» не отставала, прилипшая к нашему хвосту, как голодная собака к куску говяжьей вырезки. Её фары, два безумных глаза, ослепительно моргали, как будто упрашивая остановиться.

– Дави, дави же! – рявкнул кто-то, и водитель, бледный как полотно, вжал педаль в пол.

Мы влетели на мост через Влтаву. И тут, словно по волшебству, чужой город обернулся к нам своей настоящей, неигрушечной стороной. Не кукольные домики, а каменное ущелье, где каждый карниз был готов обрушиться на голову. Не аккуратный конструктор, а лабиринт, где один неверный поворот – и ты в объятьях бетонного великана, мечтающего тебя раздавить.

Легковушка, визжа шинами, попыталась подрезать нас на узкой набережной, но наш шофер лихо швырнул многотонную махину вбок. Автобус, скрежеща боком о гранит парапета, пронесся в сантиметре от воды, оставляя на камне сноп искр.

– Смотри! – крикнул Серёга.

Я обернулся. «Шкода», не сумев вписаться, ударилась боковиной о стену дома и замерла на несколько секунд. Но мы уже ныряли в следующую арку, в следующую улицу, оставляя погоню в паутине чужих, незнакомых переулков.

– Ух, прямо как в детективе! – послышался голос Марии Сергеевны.

– Меня сейчас стошнит! – промычала Лариса.

– Держись, Лора, потерпи! – крикнул кто-то, но голос его потонул в визге тормозов.

Мы врезались в сумеречный переулок, такой узкий, что казалось, сейчас сорвем боковые зеркала. Стены домов, серые, розовые, желтые, сливались в сплошную полосатую ленту, мелькавшую за окном.

– Да они еще тут! – не своим голосом завопил паренек с заднего сиденья, прилипший лбом к стеклу.

Из бокового переулка, будто из-под земли, вынырнул все тот же желтый силуэт. Цементная рожа за рулем казалась еще злее, еще ближе.

– Да сколько же можно, черти! – проворчал Серёга, судорожно сжимая кулаки. – Им же памятники поставят, если мы тут разобьёмся!

Наш водитель, молчаливый и сосредоточенный, вдруг резко дернул руль, и автобус, кренясь набок, влетел на небольшую площадь, замощенную брусчаткой. Посередине стоял фонтан с каким-то каменным святым, с укором взирающим на эту безумную гонку.

– Ага, попались! – злорадно хмыкнул шофер.

Прямо перед нами раскинулась какая-то реставрация – ограждение из красно-белых пластиковых столбиков и глубокая траншея. Но водитель не стал тормозить. Он рванул вправо, на тротуар, мимо ошалевших пешеходов, прижимавшихся к стенам. Автобус подпрыгнул на бордюре, послышался оглушительный треск – мы снесли пару столиков уличного кафе, а белый зонтик, словно парашют, запорхал за нами.

Я взглянул назад. «Шкода» попыталась повторить маневр, но не сумела. Она зарылась носом в ту самую траншею, из которой торчали трубы. Дверца распахнулась, и оттуда, ругаясь самым что ни на есть русским матом, вывалился здоровяк.

А автобус в это время пытался вырулить и встать на четыре колеса. Его мотало из стороны в сторону.

Что творилось в салоне…

Водитель с каменным лицом пытался крутить баранку, но… Машину подкинули на выбоине в брусчатке. Она накренилась на правый бок, а потом медленно, неспешно автобус лёг на бок под женский визг и мужской мат.

Глава 12

В автобусе царила неразбериха. На мгновение мир перевернулся. Буквально. Стекло окна стало полом, а пол – стеной, по которой покатились пустые бутылки, чей-то ботинок и сигаретная пачка. Свет погас, остался только тот, что снаружи. Он выхватывал перекошенные, испуганные лица.

Сверху посыпалось крошево вылетевших стёкол. Оно обсыпало лежащих внизу, щедро раздавая ранки и царапины.

Женский визг прорезал мужской мат, создавая какую-то дикую, первобытную симфонию хаоса. Кто-то рухнул на меня, кто-то громко ахнул, ударившись обо что-то твёрдое. Из динамика послышались звуки короткого замыкания – резкий треск и тишина.

– Все живы? – прохрипел я, пытаясь высвободиться из-под чьей-то локтя.

Ответом был стон и новая порция матерных рулад, уже более осознанных. Значит, живы. Уже хорошо.

Воняло бензином, пылью кресел и страхом. Сквозь лобовое стекло, теперь бывшее люком в крыше, я увидел кусок чужого неба и фасад старого дома с каменными ангелочками, которые с удивлением взирали на нашу опрокинутую банду.

– Чёрт! Да не по яйцам же! – это был голос Веденеева, глухой и придавленный. Он висел надо мной, уцепившись за спинку сиденья, как матрос за рею в шторм. – Ну вот и приехали. В прямом смысле.

Снаружи послышались крики, бегущие шаги. Уже не погоня. Городские. Любопытные. Свидетели.

– Ребята, – хрипло сказал я, отстегивая ремень безопасности, который теперь почему-то держал меня в кресле, как скалолаза на стене. – Быстро все ценное – в карманы. Паспорта, деньги. Остальное бросить! Выбираемся!

– Вы живы? – послышались голоса. – Си наживу?

Двери автобуса распахнулись. Вниз спрыгнули люди, начали помогать выбираться. Никто не вспоминал о Пражской весне – люди просто помогали людям, без оглядки на национальность.

Я ж в это время успел ощупать себя. Вроде бы цел. Ничего не повреждено. Начал помогать выбираться другим пассажирам.

– Да чего ты меня за задницу хватаешь? – взвизгнула Мария Сергеевна.

– А за что хватать-то ещё, за междуножие? – огрызнулся подсаживающий её Никифоров. – Вылезайте, Мария Сергеевна, потом о приличиях подумаем.

Я же помогал подняться Ларисе. Она удачно упала на меня. Настолько удачно, что даже не поцарапалась. Только охала, когда я подавал её наверх. Ларису приняли аккуратные руки. Вытащили наверх.

Издалека стали слышны звуки подъезжающих карет «скорой помощи».

Я сделал последний рывок и выбрался через тот же люк. Ночь встретила меня запахом брусчатки, разлитого масла и чужой речи, в которой тонули отрывистые команды и вздохи облегчения. Стоял на коленях на холодном камне, переводя дух, и чувствовал, как по спине бегут мурашки – не от страха, а от адреналиновой отдачи.

Серёга, уже на ногах, отряхивал куртку. Его взгляд скользнул по мне, оценивающе, по-солдатски.

– Цел?

– Пока дышим – значит живы, – хрипло ответил я, поднимаясь.

К автобусу пробивался тот самый здоровяк из «шкоды». Он прихрамывал, его рожа, перепачканная теперь не только цементом, но и кровью, была искажена звериной злобой. За ним вылезли ещё трое. Хари тоже не как на праздновании Нового года. Но вот верзила всех перещеголял. Даже трубу с земли поднял…

Всё никак не успокоится? И чего ему спокойно не живётся?

Ну, уехал, зажил другой жизнью. Какого же хрена ругать то место, откуда сорвался? Или это своего рода аутотренинг и с помощью него можно успокоить свою совесть? Вроде как уехал из дерьма в рай и теперь надо выслужиться перед местными «ангелами»…

Идиот и мудак!

И как же он меня бесит…

– Помогай нашим, а я с этими разберусь, – кивнул я Серёге и рванул со всех ног к верзиле.

– Ты куда? Жигулёв? Стой! – раздался окрик Веденеева.

Но разве меня остановишь?

Тем более, что пришло время откалываться от основной группы туристов. А это весьма подходящий повод. Сейчас надо напасть на этих полудурков, потом дёрнуть со всех ног долой.

Идиоты побегут за мной и оставят в покое выбирающихся из автобуса. К тому же люди из моей группы вроде все остались живы, а уже хорошо. Дальше разберутся без меня. Останусь в сердцах героем…

– Ты… сссука! – прохрипел верзила и замахнулся трубой.

Опустить он не успел. Я подпрыгнул и с разбега влупил ему ногой в грудь.

Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Он ахнул, захрипел, и труба с лязгом покатилась по брусчатке. Я уже был рядом, не давая опомниться. Правый хук в челюсть, короткий, как щелчок тетивы арбалета. Верзила рухнул на колено, отплевываясь кровью и матом. Удар сверху по основанию шеи выключил грязнулю из настоящего.

– Бей русака! – заорал один из его подпевал, и вся троица рванула ко мне.

Именно то, на что я и рассчитывал. Я развернулся и пустился наутек, в темноту ближайшего переулка. За спиной раздались топот, тяжелое дыхание и дикая ругань. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди, но на душе было странно легко.

Переулок был темным, с арками и пошарпанными стенами. Я нырнул в первую же дверь, прижался к холодной сырой стене. Мимо, не сбавляя шага, пронеслись трое. Их силуэты мелькнули в дверной щели и исчезли в лабиринте.

Я перевел дух, прислушался. Крики и сирены у автобуса стали тише, заглушенные домами. Оттуда, из эпицентра случившегося, меня теперь не видно. План сработал.

Выбравшись из укрытия и оглядевшись, я двинулся в другую сторону, глубже в старую Прагу. Теперь я был один. Без группы, без Серёги, без надзора. Просто человек в чужом городе, с разбитыми костяшками и странным чувством свободы под рубашкой.

Где-то там разберутся с властями, вызовут посольство, будут долго и нудно что-то объяснять. А у меня своя дорога. Длинные руки, короткие разговоры. И точка, которую я поставил сегодня, оказалась не конечной, а всего лишь многоточием.

Я зашагал быстрее, растворяясь в улочках-закоулочках. Впереди была Прага, в кармане – паспорт и пачка крон. Этого пока хватит. На первое время.

Что делать дальше?

Дальше была проработана стратегия возникновения нового гражданина ФРГ Йоахима Мюллера. Мне надлежало появиться на Нерудовой улице, подойти к дому под номером пятнадцать и постучаться в квартиру восемь.

План был выверен до мелочей, как часы старого немецкого мастера. Но планы, как правило, начинают трещать по швам, едва успев родиться. Особенно в Праге. Особенно с русскими людьми.

Я уже сворачивал на Мостецкую, нацелившись подняться к нужной улице, когда из-за угла старой пивной на меня вышел патруль. Четверо. Народная милиция, или кто они там. Но вид серьёзный, а главное погоны и форма.

– Просимо доклады, – раздалась вежливая, но не терпящая возражений фраза.

Документы попросили. Я замедлил шаг, сердце застучало. Советский паспорт показать? Тогда возникнут вопросы – какого хрена я тут один шляюсь, без сопровождения туристического гида.

Йоахим Мюллер был у меня почти в кармане, но до того паспорта надо был ещё добраться. А ещё от меня пахло погоней, потом и дракой. На костяшках правой руки явственно проступала ссадина. Да и вид не очень презентабельный.

– Едну минуту, – буркнул я, делая вид, что роюсь в кармане, ища повод отступить в тень арки.

В голове пронеслось одно слово – бежать. Вправо, по узкому проходу между домами, там должен быть спуск…

– Хей! Стой! – раздался резкий оклик сзади.

Я обернулся. Из той самой пивной, пошатываясь, вывалились трое. И не какие-нибудь, а мои недавние знакомые. Те самые, что бежали за мной по переулку. Узнали. Благо, лицо верзилы с перекошенной от злобы физиономией было трудно не запомнить.

– То же он! То рустина! – заорал один из них, тыча в меня пальцем.

Патрульные насторожились. Их глаза теперь уставились сначала на меня, потом на них.

План «Мюллер» трещал, шипел и летел к чертям. Теперь было не до тонкостей. Только скорость. Только наглость.

– Засраны словаци! – рявкнул я, показывая на троицу патрульным. – Засраны словаци!

Я резко рванул не вправо, а влево – прямо на патрульных. Они инстинктивно расступились, и я проскочил между ними, услышав возмущенный возглас. Позади поднялся гвалт – патрульные схлестнулись с моими «поклонниками», пытаясь понять, кто есть кто.

Преследователи навеселе, а я неприглядного вида, да ещё как будто и побит. Любой человек из правоохранительных органов сведёт концы с концами. Вроде как словаки напали на чеха и поколотили его, а тот теперь убегает.

Сказать, что словаки не очень любят чехов, значит ничего не сказать. Да, они существовали друг с другом, но и только. Их объединили и заставили жить в одном государстве, но национализм никуда не делся. И вот на этом я и сыграл, создав панику.

Я бежал, не разбирая дороги, петляя, срывая с плеч гирлянды цветов с уличных лотков, пугая собак и котов. Преследователи быстро разобрались между собой. Гонка продолжалась.

Йоахиму Мюллеру пришлось отложить свой визит на Нерудову улицу. Сначала нужно было окончательно потеряться в этом каменном лабиринте, где у каждой тени была своя цена, а за каждым поворотом ждала либо ловушка, либо спасение.

Я нырнул в первую попавшуюся полуоткрытую дверь, вдохнув запах старого дерева, влажного камня и чего-то еще… Кошачьей мочой?

Тут пахло не очень. Зато можно было отсидеться, как делал это недавно.

Что-то Прага не так уж радужно меня встречает…

Стоило мне додумать эту мысль, как дверь резко распахнулась, а на пороге возникли преследователи. Всё-таки загнали жертву в угол, охотники хреновы.

Улыбаются, ублюдки!

Что же, бежать по квартирам и стучаться в двери бесполезно. Знал я по-чешски не так уж много слов и уже почти все их использовал. А русским вряд ли будут радостно открывать после того, как западные спецслужбы натравили чехов на русских. Причём, после Пражской весны чехи больше всего обижались именно на русских, а не на поляков, болгар или венгров с немцами. Сразу видна работа в отношении направленности негатива.

– Коньец тебе, руска! – сказал один из вошедших в подъезд.

– Может, по пиву и разойдёмся? – спросил я миролюбиво. – У меня к вам нет претензий!

– Коньец тебе, руска! – повторил второй.

Понятно всё. Ребята решили отыграться. Взять реванш за поражение в Пражской весне. К тому же их трое, а я один и на вид не очень сильный.

– Коньец тебе, руска! – на этот раз произнёс третий, и его рука потянулась за пояс.

В подъезде узко. Очень узко. Это был мой единственный шанс. Они не могли атаковать все вместе, только по одному.

Скоро здесь запахнет не только кошачьей мочой, но и старым страхом, и свежей кровью. Их кровью.

Что же, реваншисты хреновы, вы загнали крысу в угол. А если ей деваться некуда, то…

– По пиву? – я сделал шаг назад, вглубь темноты, подальше от света улицы, маскируя движение. – Нет уж, ребята. После такого базара – только по крови.

Первый, самый крупный, полез на меня. Его силуэт заполнил дверной проем. Я не стал ждать. Резко пнул ногой по колену. Раздался неприятный хруст, и он с криком рухнул, загораживая проход второму.

Второй попытался перелезть через орущего товарища, но я был уже рядом. Короткий удар костяшками пальцев в кадык – и его крик оборвался, сменившись хриплым, пузырящимся звуком. Он схватился за горло, глаза полезли на лоб от ужаса и нехватки воздуха.

Третий, тот, что остался сзади, замер на мгновение, оценивая ситуацию. Его рука наконец вытащила из-за пояса не пистолет, а длинный, тонкий нож. Он блеснул в тусклом свете, пробивавшемся с улицы.

– Коньец, – прошипел он, но в его голосе уже была неуверенность.

Я отступил еще на шаг, нащупывая спиной стену. Побежать было некуда – только глухой коридор. Значит, оставалось одно.

– Знаешь, – сказал я тихо, глядя на него поверх голов его корчащихся товарищей. – Вы все тут любите это слово – «конец». А мне кажется, это всего лишь начало.

Он сделал шаг вперед, и в этот момент где-то сверху, на лестничных пролетах, хлопнула дверь. Послышались шаги и удивленный возглас на чешском. Жилец? Или просто случайный прохожий.

Третий нападавший замешкался, бросив взгляд наверх. Этого мгновения мне хватило. Я рванул на него, не в лоб, а в сторону, прижимаясь к стене. Он инстинктивно повернулся, занося нож, но я был уже сбоку. Перехватил руку с ножом, ударил локтем в лицо. Раздался хруст. Он завыл. Нож с лязгом упал на каменный пол.

Я не стал добивать. Просто отшвырнул его в сторону, к его друзьям. Они лежали там, один воющий, с разбитым коленом, второй держащий горло и давящийся воздухом, третий с разбитым хлебалом, рыдал от боли и унижения.

Сверху спускался человек, испуганно щурясь в темноту.

– Проблемы? – спросил невысокий мужчина.

– Нет, просто… – выдохнул я, поправил рубашку и выдал пришедшие на ум слова. – Бобр – курва! Я пердоле!

Хотел уже выйти из подъезда, когда третий кое-как поднялся, взяв по пути нож

– Засрана свиня! – прорычал он и направился на меня.

– Матка боска! Матка боска! Престанте, пане! – пролепетал жилец, всё ещё стоящий наверху.

Третий, с лицом, залитым кровью и яростью, двинулся на меня, пошатываясь. Его пальцы судорожно сжимали рукоять ножа. Он был ослеплён болью и злобой, видя перед собой только мою фигуру.

– Засрана свиня! – его хриплый крик эхом разнёсся по узкому пространству.

Жилец на лестнице испуганно бормотал что-то о Богородице, умоляя остановиться.

Я отскочил к стене, готовясь к следующей атаке. Он ринулся вперёд, занося нож для удара. Но его подвела собственная ярость или головокружение от боли. Он не заметил ногу своего же товарища, всё ещё корчащегося на полу от боли в колене.

Ботинок зацепился за вывернутую конечность, и придурок с силой полетел вперёд. Инстинктивно он выбросил руки вперёд, чтобы смягчить падение. Но в одной из них был зажат нож!

Раздался странный, приглушённый звук – не хруст, а скорее мягкий, влажный шлёпок. Чех замер на мгновение, его спина выгнулась, а глаза, ещё секунду назад полные ненависти, вдруг округлились от невероятного удивления. Затем из его горла вырвался короткий, сдавленный стон.

В следующую секунду он рухнул на пол лицом вниз. Из-под его шеи, из ложбинки у самого основания горла, медленно расползалось тёмное, почти чёрное пятно. Его тело дёрнулось несколько раз и затихло.

В подъезде воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым хрипом второго нападавшего и сдавленными всхлипами первого. Жилец на лестнице замер, прижав руку ко рту, его глаза были полны ужаса.

Я смотрел на расползающуюся лужу крови. Никакого торжества не было. Была лишь тяжёлая, леденящая пустота. Он сам наступил. Сам упал. Сам заколол себя. Случайность. Глупая, нелепая, страшная случайность.

– Бобр… – тихо выдохнул я уже совсем не к месту, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Бобр… курва…

Вот так же вот погиб и Грушко, которого посадили в мою камеру незадолго перед тем, как предстать пред ясны очи президента России. Тоже запнулся, тоже накололся…

Моё проклятие в действии.

Ладно, он сам это заслужил, ведь я предлагал им миром разойтись, а они предпочли пустить кровь.

Я вздохнул и вышел из подъезда. Ждать приезда милиции, а потом возвращаться к туристической группе не было никакого желания. Я шёл быстрыми шагами по направлению к своей цели.

На душе было муторно. Вот на хрена они так взъелись на меня? Что я им сделал?

На ум пришло небольшое сравнение. Сравнение со своим временем и миром. Венгрия в пятьдесят шестом тоже залупнулась. Правда, у них была не столько антисоветская, сколько тупо реваншистская тема – обидно было мадьярам за слив в сорок пятом. Но с венграми мы особо не церемонились. Итог – в моём времени Венгрия вполне вменяема, а Орбан – самый адекватный политик Европы.

Чехам в шестьдесят восьмом мы вломили, но как-то очень нежно и не глубоко. Итог – серьёзное количество адекватно настроенных граждан в их элите, но и сторонников Наты хватает.

Польше, Румынии и Болгарии мы в своё время не вломили вообще. Итог – практически неадекватная элита, готовы умереть за НАТО и святую амерскую демократию.

Вывод: лечить европейскую неадекватность можно только звездюлями. Доказано практикой, что дружбу они принимают за слабость…

Я покачал головой и вздохнул. Порой жизнь миллионов приходится оплачивать сотнями, а то и тысячами смертей.

Глава 13

Место: Прага, район Мала Страна, улица Нерудова.

Узкая, мощёная булыжником улочка с разноцветными фасадами домов, вела меня в сторону Пражского Града. Дома были притиснуты друг к другу так, как будто строители решили сэкономить на двух боковых стенках и пристраивать сразу к стоящему дому. А от созданного строения плясать дальше.

Двух, трёх, четырёхэтажные здания подпирали друг друга, как пьяные друзья, возвращающиеся после бурной попойки.

Возле одного из желтоватых домов с нужным номером, прислонившись к стене и куря какую-то вонючую сигарету, стоял тот самый улыбчивый чех. Серый твидовый костюм знавал лучшие времена, шляпу явно не раз срывал ветер, и всё это украшало поблёскивающее пенсне.

Я узнал его – это был тот самый человек, что указал нам на перроне на истинную национальность верзилы-забияки. Похоже, что я пришёл по нужному адресу и к нужному человеку. Не бывает же таких совпадений просто так.

– Здрасте, как поживаете? Вы же говорите по-русски? – спросил я, оглядевшись по сторонам.

Посторонних ушей не было, так что можно было говорить без опаски.

Чех медленно выдохнул дым, оглядел меня с головы до ног: мои не слишком чистые брюки, побитые ботинки, испачканную рубашку – и ухмыльнулся.

– Русский? Говорить? О, конечно! – он заговорил на чистом, лишь с лёгким акцентом, русском. – Я этот прекрасный язык учил в 1968 году. С вашими танкистами. Очень интенсивный курс был, да-да.

Его тон был нарочито сладким, но в словах чувствовалась стальная колкость. Я понял намёк и сглотнул.

– Я. я потерялся. Мне нужна помощь. Чёрт побери.

– Чёрт побери? Потерялись? В Праге? Это невозможно, – чех сделал широкий жест рукой. – Весь наш маленький городок – всего лишь один большой советский военный полигон. Куда ни пойдёшь, то везде упрёшься либо в русского солдата, либо в его танк. Очень трудно заблудиться.

Он подмигнул и докурил сигарету. Вот и на хрена он так выплясывает? Пытается манипулировать чувством вины? Так вот фиг угадал – со мной такие штуки не проходят. Но, пароль есть пароль. Первая часть отзыва прошла, так что теперь надо, чтобы прошла другая часть.

– Мне нужно позвонить в посольство. От вас это можно сделать?

Чех задумчиво почесал подбородок. Я замер – неужели ошибся? И сейчас он пошлёт меня лесом? Тогда я тут зря рассыпаюсь бисером по булыжной мостовой!

– Позвонить… Посольство… Интересный выбор. Как будто вы выбираете между умом и силой, – он хмыкнул. – Сила, я вам скажу, у нас сейчас популярнее. Но раз уж вы такой странный, пойдёмте.

Он тронулся в путь, а я с поджатыми губами поплёлся за ним. Вот уж кто из нас двоих странный, то вовсе не я. Хотя, какой псих признается в том, что он псих?

Чех не умолкал:

– Вам повезло, что вы меня встретили. Другой бы на вас взглянул, увидел бы иностранца с пустыми глазами и побежал бы в «СтаБ» (Госбезопасность) заказ на звёздочку оформлять. А я человек простой: мне от жизни нужно лишь бы хорошее пиво да не менее хорошее правительство. И то, и другое у нас пока есть. Но вот убери пиво и что тогда люди будут говорить про правительство?

– Вы кто вообще? – спросил я, наполовину оглушённый этим потоком едкого красноречия.

Чех остановился, повернулся к нему и снова ухмыльнулся. Мы стояли в небольшой арке, продуваемой ветрами. По другую сторону дома был виден чешский дворик, мало чем отличающийся от Ленинградских дворов, где окна кухонь смотрели друг на друга.

– Я? Я – местный сумасшедший. По-вашему – Швейк. Самая безопасная и почётная должность в социалистической Чехословакии. Мне можно всё. Ну, или почти что всё, в рамках дозволенной политики. Можете называть меня Ян Свобода.

– А вам моё имя известно? – решил я окончательно добить проверку.

Мой вопрос заставил «Яна» посмотреть по сторонам, а после приблизиться почти вплотную:

– Пан Мюллер, мне ваша фамилия известна. Большего мне знать не положено. Иначе я могу и проболтаться. А ведь у вас был плакат: «Болтун – находка для шпиона!» Идёмте же, не стоит тут оставаться.

На этот раз от его едкости не осталось и следа. Он был тем человеком, которого друзья Семёна Абрамовича нашли в Праге для передачи документов и части денег.

Мы прошли во двор. К нам радостно тявкая бросилась белобрысая дворняжка. Ян остановился, чтобы её погладить, а сам тем временем осмотрел дворик. Я тоже не отказался от того, чтобы потрепать кудлатого пёсика по гриве. Бобик радостно накручивал подобием хвоста, шлёпая по слетевшим с клёна листьям.

– Только не говорите по-русски, – шепнул Ян, выразительно скашивая глаза на сидящих на скамейке бабулек.

Я понимающе кивнул и выпрямился. Нескольких секунд хватило на то, чтобы оценить внутреннее устройство домов.

Двор имел форму идеального квадрата, словно его чертил не архитектор, а бухгалтер, считающий, сколько бетона можно сэкономить. Его окружали четыре стены дома, своими окнами-бойницами равнодушно взирающие на происходящее внизу. Создавалось стойкое ощущение, что ты на дне каменного колодца, из которого нельзя выбраться, но зато всегда присутствует благодарная аудитория, жаждущая твоих бытовых драм.

Центром мироздания были три контейнера для мусора. Вряд ли они, когда бывали пустыми, ибо их емкость философская категория, а не физическая. Сам помню, как выбрасывал мусор из ведра, что было самое плохое, так это отклеивание газетки, прилипшей ко дну.

В мусорном ведре уже к тому времени успевала скопиться жижа, напоминающая соус шаурмы, а газета пропитывалась ею настолько, что рвалась от самого лёгкого потягивания. И вот этот кайф предстояло испытывать раз за разом, пока не появились пластиковые пакеты в достаточном количестве.

Ну, это было в моём времени, в моём детстве. А сейчас…

Детская площадка. Гордо именуется так лишь по недоразумению. На самом деле это полигон для испытания детского организма на прочность. Чтобы вырастали настоящие воины, а не маменькины корзиночки!

Песок из песочницы наполовину мигрировал в ближайшие подъезды. Небольшая железная карусель, похожая на орудие пыток инквизиции, поскрипывала так, будто у нее болят все винтики. Рядом лежал рваный футбольный мяч, набитый травой и ветками. Турник и стенка с кольцами разного размера предлагали всем желающим заняться спортом.

Три престарелые камеры дворового наблюдения в юбках проследили за тем, как мы с Яном проследовали к одной из дверей дома. Я ни грамма не сомневался, что нас в это время могли сфотографировать, просканировать и выдать оценочное мнение. Возможно даже матом.

Дверь встретила нас радостным взвизгом. За дверью оказался вполне себе советский подъезд. Такие можно до сих пор увидеть в двух, а то и трёхэтажных домах. То есть провода на стенах, деревянные ступени с вытертой краской, надписи на стенах. Окурки на окне в пепельнице из-под шпрот соседствовали с горшками цветов.

Ян поколдовал немного с ключами возле одной из аккуратных дверей, после чего шагнул внутрь и мотнул головой, мол, следуй за мной.

Я вошёл в пахнущую едой квартиру.

И когда только успел? Он же был на вокзале, а потом каким-то образом раньше меня оказался возле дома. Правда, я ещё в пару мест забегал по пути, когда меня преследовали, но всё равно – очень уж быстро Ян оказался дома.

– Проходи, осматривайся, привыкай. Пару дней придётся пожить у меня. Потом вечером уйдём через границу, – просто произнёс Ян.

– Один живёшь? – спросил я, также переходя на «ты».

– Один. Так что ни о чём не переживай, занимай вторую комнату.

Я быстро разулся, всунул ноги в предложенные тапочки, а после пошёл осматривать территорию.

При входе в квартиру меня встретил узкий коридорчик, облицованный бежевым линолеумом и деревянные шкафы-купе советского производства. Стены украшали небольшие картины с пейзажами. В основном сельская местность. Но попалась и речка среди гор.

Самая большая комната площадью около двадцати квадратных метров служила сразу спальней и гостиной. Просторная кровать занимала центральное положение рядом с окном, выходящим на тихий дворик. Напротив кровати располагался телевизор марки Tesla с антенной-тройником и стеклянный шкаф с книгами.

Интерьер дополняли кресла с тканевой обивкой, диван и деревянный журнальный столик. На полу лежал ковёр с геометрическими орнаментами. Во многих квартирах такие ковры висели на стенах, а тут вот пыль собирал…

Впрочем, пыли у Яна не было. По крайней мере я не заметил. Если бы не сказал, что одиночка, то мог бы похвалить аккуратную хозяйку.

Освещение обеспечивалось люстрой советского образца с хрустальными подвесками и настольной лампой с абажуром из льна на столе.

– Вот твоя комната, – приглашающим жестом показал Ян.

Эта небольшая комната размером примерно двенадцать квадратных метров выполняла роль кабинета. Вдоль одной стены стоял письменный стол с лампой. Рядом с лампой возвышалась накрытая чехлом пишущая машинка. Возле машинки лежали отпечатанные листы бумаги. В другой стопке лежали такие же листы, только в них мелкими жучками разбегались прописные буковки.

Журналист? Писатель?

Вторая стена занята диваном. Он находился под репродукцией картины «Девятый вал». На тёмно-зеленой ткани возлегала стопка постельного белья, две подушки, сложенное одеяло.

– Уютно, – кивнул я. – Без изысков, но уютно.

– На том и стою, – хмыкнул Ян. – Пошли, похвастаюсь кухней. Заодно покормлю.

Просторная кухня, хоть и поменьше дарованной мне во владение комнаты, была оборудована кухонным гарнитуром, состоящим из деревянных шкафчиков разного размера. В центре кухни расположен обеденный стол, дополненный двумя стульями. Окно выходило во двор, обеспечивая естественный свет в течение дня, а также не отвлекало от поглощения пищи.

В кухне также тихонько вздрагивал холодильник «Калекс» и приятно испускала ароматный дух плита «Электра» с духовкой. Освещалось помещение подвесной люстрой с плафоном.

Испускала ароматный дух… Надо же такое ляпнуть? Конечно же это не сама плита так пахла, а содержимое духовки. Но, заглянуть внутрь я не успел.

– Иди, мой руки, а потом за стол. Я пока тут всё приготовлю, – мотнул головой хозяин квартиры.

Ну что же, гигиена важна! А тем более после всего того, что со мной приключилось. Вообще-то и ванную бы принять, но это уже потом, ближе к вечеру. Не буду же я грязный и потный укладываться на чистое бельё. Сейчас же только умыться. Привести себя в порядок можно и попозже.

Пока же урчание живота напоминало о потраченных углеводах и настоятельно требовало их восполнения! Кишка кишке бьёт по башке!

Небольшая ванная комната с туалетом оснащена ванной с деревянной крышкой и зеркальным шкафчиком над пожелтевшей раковиной. Пол выложен плиткой коричневого цвета, потолок окрашен водоэмульсионной краской белого оттенка.

Также имелись полки с баночками шампуней, мыльницами. Кусок пемзы для пяток тоже присутствовал. Деревянная вешалка для полотенец чуть мотнулась, когда я задел её плечом.

Ну что же, для холостяка вполне приличная квартира и отличное состояние! Сразу видно, что Ян аккуратный хозяин. Вспомнив «свою» комнату в коммунальной квартире, я вздохнул. Молодому Петру Жигулёву до такой аккуратности было далеко.

Когда я вышел из ванной, то на столе красовались две тарелки с тушёной капустой и кнедликами с мясом. Рядом с ними стояла кастрюля с дымящимся картофельным супом. Ян как раз разливал по тарелкам душистое варево.

Ломти белого хлеба манили своей ноздреватостью. Я сглотнул слюну.

Ух, как же я проголодался… А тут ещё Ян, словно читая мои мысли, поставил на стол две большие кружки темного пива с пышной шапкой пены.