Текст книги "Я уничтожил Америку 2 Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

Соавторы: Алексей Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 10

Высшие члены Политбюро собрались в большом кабинете. Пиджаки уже были расстёгнуты, узлы галстуков расслаблены. «Боржоми» в бутылках приближалось ко дну.

Собрание продолжалось уже два часа и могло продолжаться ещё столько же, а может быть и больше, когда в дверь кабинета раздался стук.

– Мы же просили не беспокоить! – резко бросил Косыгин. – Все, кто нужен – уже здесь!

– Не все, товарищ Косыгин, – неожиданно прервал его молчавший до этого Шелепин. – Одного лица нам катастрофически не хватает.

– Что вы имеете ввиду, товарищ Шелепин? – мягко спросил Подгорный.

– А сейчас сами всё узнаете! Войдите! – громко крикнул Александр Шелепин.

Дверь открылась и на пороге возник Владимир Семичастный. В руках у него белели аккуратные бумажные папки.

– Добрый день, – просто сказал Семичастный и прошёл в кабинет.

– Вас тут быть не должно! – чуть ли не выкрикнул Полянский.

– Возможно, – кивнул Шелепин. – Но Владимир Ефимович приготовил для всех подарки. И эти подарки он прямо-таки жаждет раздать.

– Что это за цирк вы тут устроили? – проговорил Громыко. – Что это, Александр?

– Сейчас все будут иметь возможность ознакомиться. Владимир Ефимович, будьте любезны, раздайте папки по адресатам.

Семичастный с холодным лицом прошелся мимо членов правительства, выкладывая перед каждым подписанную папку.

– Что это? – Суслов увидел свою фамилию на папке и хмуро уставился на Шелепина.

– Прошу каждого члена Политбюро ознакомиться с его делом, – ответил тот.

Верхушка власти зашуршала бумагой, открыла папки. Несколько секунд была тишина, люди читали то, что находилось внутри. Потом раздалось чертыханье. Крышки папок с хлопаньем закрылись. Закрылись так, чтобы сосед не смог бросить взгляд на документы внутри.

Суслов схватился за сердце. Ещё один заседатель бросил под язык вытащенную таблетку.

Шелепин удержался от смешка. Всё-таки эти люди считали себя настолько неуязвимыми, что небольшой компромат вызвал такую бурю эмоций. Неизвестный доброхот сделал великолепный подарок, составив на каждого из членов Политбюро своё досье. И теперь каждый из сидящих за столом понимал, что его жизнь вывернута на изнанку и рассмотрена под микроскопом.

– Что же, товарищи, – проговорил Александр Шелепин, когда все взгляды понемногу повернулись к нему. – Надеюсь, на сегодня мы закончим наше собрание? И не будем делать ничего тех опрометчивых вещей, какие у вас сейчас блуждают в головах. Я даю вам сутки на размышление, и если за эти сутки мы не придём к общему результату, то я начну действовать так, как вам не понравится. Учтите, что в ваших руках ваше благополучие и благосостояние. А также благополучие и благосостояние ваших родных и близких.

Бледность на лицах членов Политбюро дала понять, что слова они приняли очень близко к сердцу. Понятно, что за тёплые местечки будут жопу рвать, но… Компромат такая штука, что она выбьет почву из-под ног. И тогда вместо тёплых кабинетов и мягких задниц секретарш будет ждать только холодная лавка тюремной камеры и твёрдая оболочка влетающей в затылок пули.

Наступила гробовая тишина. Дышать стало трудно даже от дыхания нескольких десятков людей в тесном помещении. Каждый старался поймать взгляд коллег, понять, какая реакция у остальных на открывшуюся правду. Кто-то растерянно улыбнулся, кто-то застыл неподвижно, будто решил умереть раньше своего времени.

Подгорный тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, бросив задумчивый взгляд на потолок.

– Мы все давно знали друг друга достаточно хорошо, – медленно произнёс он. – И прекрасно понимали, кем является каждый из присутствующих здесь… Поэтому, полагаю, настало время обсудить…

Но голос его замер, натолкнувшись на мрачный взгляд Суслова. Лицо последнего приобрело пепельно-серый оттенок, губы дрожали мелкой судорогой.

– Выходит, товарищ Шелепин прав, – прошептал Суслов. – Никто из нас не защищён ни от собственных амбиций, ни от ошибок прошлого.

Косыгин нервно теребил пальцами бумаги, пытаясь удержать рвущуюся наружу ярость:

– Откуда такие сведения появились? Почему именно сейчас? Как долго вы готовились, товарищ Шелепин?

– О, дорогие мои коллеги, – спокойно отозвался Шелепин, поднявшись из-за стола. – Эти материалы собирались постепенно, годами. Они существуют давно, и просто ждали удобного момента. Сегодня такой момент наступил. И он особенно удобен потому, что никто из вас пока не решится выступить открыто против меня. По крайней мере, сегодня ночью.

И вновь повисло тягостное молчание. Люди поняли, что игра стала опаснее, ставки выросли многократно. Уже нельзя рисковать старыми связями, прежними интригами. Теперь речь шла о будущем, о возможности сохранить хотя бы остатки влияния, оставить детям наследство не арестантских лагерях, а нормальную жизнь.

– Ну что ж, – глухо произнес Черненко, первым нарушивший паузу. – Предлагаю каждому рассмотреть ситуацию индивидуально и представить решение главного вопроса завтра утром. До завтрашнего собрания прошу воздерживаться от резких шагов и заявлений.

В воздухе повисло такое напряжение, что его можно было резать ножом. Члены Политбюро понимали, что могли случиться вещи куда хуже, чем тихое обсуждение дальнейших перспектив.

Шелепин слегка усмехнулся, наблюдая, как девять мужчин в костюмах и белых рубашках пытаются скрыть чувства, бушующие внутри них. Они забирали свои «дела» и покидали зал совещаний.

Наконец-то дела стали идти в нужном направлении. Все они имеют в шкафах не по одному скелету, а у некоторых такие скелеты измеряются сотнями. И если вытащить их наружу, то…

Семичастный и Шелепин покидали кабинет последними.

За дверью кабинета остались пустые бутылки из-под «Боржоми», раскрытые папки и десятки листов, покрытых мелким почерком. Разбирательства и мысли о том, кто должен стать следующим Генеральным секретарём ЦК КПСС, остались в кабинете совещаний.

– Завтра мир изменится навсегда, – сказал Шелепин, закуривая сигарету.

– Дожить бы до завтра, – вздохнул Семичастный в ответ.

За тяжелой дубовой дверью кабинета, в полумраке кремлевского коридора, воздух все еще звенел от невысказанных угроз. Шелепин сделал глубокую затяжку, и кончик его «Казбека» вспыхнул багровым глазком.

– Дожить бы до завтра, – повторил он слова Семичастного без тени насмешки, выдыхая струйку едкого дыма. – Это не пессимизм, Владимир Ефимович. Это единственно верная оценка обстановки. Для этих… для них эта ночь будет самой длинной в жизни. А длинные ночи заставляют людей совершать длинные, глупые телефонные звонки и принимать порой безрассудные решения.

Он ткнул сигаретой в сторону удаляющихся спин членов ЦК КПСС растворяющихся в лабиринте коридоров.

– Мы с тобой не пойдем по домам. Мой кабинет уже превратился в оперативный штаб. Туда стянуты все линии связи. Там ждут двое моих замов. Ты будешь в своём кабинете. Мы будем пить не «Боржоми», а холодный чай, и слушать, слушать, слушать. Каждый звонок, который они сделают, мы должны прослушать. Каждую машину, которую они пошлют к любовницам или на дачи за архивами, мы должны отследить. Каждую попытку связаться с командующими округов… мы должны знать об этом раньше, чем они закончат набор номера.

Они медленно шли по ковровой дорожке, поглощавшей их шаги. Из-за высоких окон на них смотрела спящая, ничего не подозревающая Москва.

– Они думают, что у них есть время до утра, – продолжил Шелепин, и в его голосе зазвучала сталь. – У них его нет. У них есть только иллюзия времени, которую мы им подарили. Эта пауза – не отсрочка. Это капкан. Паника – это хаос. А хаосом нужно управлять. В управляемом хаосе рождаются нужные мысли.

Семичастный молча кивнул, его обычно невозмутимое лицо было напряжено. Он понимал всю головокружительную опасность их положения. Они запустили маховик, который мог смять их самих. Если кто-то из этих серых волков осмелится огрызнуться и куснуть в ответ, то… может пролиться немало крови.

– Косыгин не смирится, – тихо заметил Семичастный. – Он не из тех, кто позволяет водить себя за нос. Он попытается контратаковать. Через ГРУ, через своих людей в КГБ.

– Пусть попробует, – парировал Шелепин, останавливаясь перед массивным лифтом. Нажал кнопку вызова. – Каждый его шаг будет просто очередным доказательством «заговора», который мы раскроем утром. Он роет могилу себе и всем, кто к нему потянется. Мы же, – он повернулся к Семичастному, и в его глазах вспыхнул холодный огонь, – мы будем архитекторами. Мы не просто уничтожаем старый дом. Мы расчищаем площадку для нового.

Двери лифта бесшумно разъехались, открывая пустую, освещенную лампочкой кабину. Она казалась порталом в другое измерение – из мира папок и интриг в мир прямого действия.

– Заходи, Владимир Ефимович, – сказал Шелепин, жестом приглашая войти. – Начинается та часть представления, которую не увидит ни один историк. Ночь длинных ножей по-московски. Без крови и кишок. Только с телефонами, протоколами и тихими арестами.

Двери закрылись, увозя их в самое сердце грядущей бури. Завтра действительно должно было наступить новое время. Но сначала предстояло пережить эту ночь. И для некоторых она действительно стала бы последней.

Александр Николаевич зашёл в свой кабинет, кивнул замам и погрузился в работу. Сегодня он и Семичастный были центрами операции по захвату власти. Предоставленная неизвестным доброхотом информация ударила по членам Политбюро так, что едва «кондрашка» не забрала некоторых.

Этот неизвестный доброхот вызывал всё больше вопросов. И Александр Николаевич не хотел думать, что будет, если этот союзник вдруг решит стать врагом…

Первым позвонил Суслов. Шел второй час ночи. Времени на созвоны с другими коллегами было достаточно. Да и времени на размышления тоже хватало.

– Саша, я поражён, – после небольшого молчания проговорил Михаил Андреевич. – То, что ты сегодня принёс… Это прямо как бомба. Как огромная, ядерная бомба!

– Михаил Андреевич, а по-другому не получилось бы докричаться. Вот и пришлось бахнуть, – ответил Шелепин. – Надеюсь, что вы всё также сохранили ко мне хорошее отношение?

– Бесспорно. Я как стоял за вас, так и буду стоять дальше. Можно было даже и не приносить… это самое, – аккуратно сказал Суслов.

– Тогда вы могли бы почувствовать себя обделённым, – жёстко ответил Шелепин. – И поверьте мне – я знаю каково это!

– Да, я понимаю. С Брежневым плохо получилось. Неправильно…

– Тогда мы вместе можем всё исправить ошибку и сделать всё правильно.

– Скажите, а Брежнева…

– Увы, Леонид Ильич очень сильно уставал на работе, вот сердце и не выдержало, – отрезал собеседник.

– Да-да, весьма прискорбно. Мог бы ещё жить, – вздохнул Суслов.

– Мы будем помнить о нём и о его… смерти, – веско ответил Александр Николаевич. – Такие люди не забываются. Как и его действия.

– Да-да, конечно. В любом случае, я всегда за вас, Александр Николаевич.

– Благодарю вас, Михаил Андреевич. Родина вас не забудет! Доброй ночи.

– До завтра, Александр Николаевич.

Конечно же Шелепин не мог не заметить начало и конец разговора. Сначала «Саша», а уже в конце «Александр Николаевич».

Это была всего лишь первая ласточка. Вся верхушка власти была согласна выдвинуть Александра Николаевича Шелепина Генеральным секретарём ЦК КПСС. Как сказал неизвестный доброхот: «Вы сделаете предложение, от которого нельзя отказаться!»

Когда через три года Шелепин увидит фильм «Крёстный отец», то вздрогнет, услышав ещё раз эту фразу.

Дальше следовало подготовиться. Власть не любит, когда ей угрожают. Но Шелепин был к этому готов. Он узнал всё, что ему надо, пока находился в положении отщепенца. И знал, что эти люди улыбаются ему в лицо, но стоит только повернуться…

Значит, не стоит поворачиваться! Не стоит!

Телефонный аппарат, только что умолкший, снова разрывался отчаянными трелями. Звонил Косыгин, потом Громыко, потом кто-то из председателей обкомов – голоса, сливавшиеся в единый хор одобрения и подобострастия.

Каждый звонок был отлитой из стали пулей, ложившейся в обойму. Шелепин принимал их, стоя у окна, за которым спящая Москва тонула в августовской мгле. Он не записывал имена, не делал пометок – железная память сама расставляла всё по полочкам: кто дрожал в голосе, кто слишком поспешно клялся в верности, кто пытался выведать подробности.

Последним, уже под утро, позвонил Семичастный. Голос у Владимира Ефимовича был жёсткий, без тени подобострастия, дружеский. Таким он и должен был быть у председателя КГБ, получившего друга и начальника в одном лице.

– Саша, всё чисто. Никаких неожиданностей. Все на своих местах. Ждём указаний.

– Спасибо, Володя. Действуй по утверждённому плану. Тишина и порядок – наш главный союзник сейчас.

– Так точно. Поздравляю.

Это было единственное искреннее поздравление за всю ночь. Остальное – шепоток испуганных царедворцев, почуявших новую силу.

Шелепин положил трубку. В квартире воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов в гостиной. Он подошёл к бару, налил себе пятьдесят граммов армянского коньяка, не разбавляя. Выпил залпом. Тепло разлилось по уставшему телу, но мозг продолжал работать с холодной, безжалостной точностью.

«Вся верхушка власти была согласна…» – мысленно повторил он фразу из своего же внутреннего монолога.

Согласна?

Нет. Они были вынуждены. Приперты к стенке компроматом, который он, отщепенец, собирал по крупицам все эти долгие месяцы. Они боялись. И это был единственный правильный фундамент для власти. Не любовь, не уважение, не преданность идее – животный, липкий страх.

Он знал, что завтра, на Пленуме, эти же люди будут с искренним, как им казалось, энтузиазмом аплодировать его речи, будут жать руку, заглядывать в глаза. Они будут улыбаться. Все до одного.

«…но стоит только повернуться…»

Александр Николаевич медленно прошелся по кабинету, его пальцы провели по корешкам книг в кожаном переплете, остановились на папке с грифом «Особой важности». Он так и не лёг спать. Спать было некогда. Власть – это не кресло, в которое можно удобно устроиться. Это лезвие бритвы, на котором нужно балансировать вечно. Он принял это. Он был к этому готов.

Шелепин подошёл к окну. На востоке уже разливалась первая, едва уловимая синева. Ночь приняла его дар. Теперь наступал день, чтобы предъявить его всей стране.

И он не собирался поворачиваться к коллегам спиной. Никогда. Он будет смотреть им в глаза. Неотрывно. Пока они не отведут взгляд. Пока не опустят головы.

Коллеги начали набирать жирок. Начали кабанеть и грести всё под себя. И это результат малого правления Брежнева, который был мягок и вежлив. Леонид Ильич не хотел ссориться ни с кем. Но и не хотел ничего менять. Его всё устраивало.

«На наш век хватит!» – вот такой вот был лозунг, под которым начали продавать природные богатства.

И это следовало прекратить. Александр Николаевич успел помариноваться в политическом супе достаточно, чтобы расставить всё по полочкам и не очаровываться более никем. Пришла пора разочароваться партийным работникам!

Не бывать им «красными боярами»! Страна должна встать на нормальные рельсы развития!

Он мысленно перебирал их лица, эти сытые, обрюзгшие физиономии с хитринкой в глазах. «Красные бояре» – точнее не скажешь. Они уже забыли, с чего начинали, зачем шли во власть. Для них Партия превратилась в кормушку, в сословный клуб, где главное – не идея, а место в иерархии и доступ к благам.

Брежнев… Да, Леонид Ильич был свой парень, «хороший мужик». Но хороший мужик – не синоним хорошего правителя. Его «доверие кадрам» обернулось безграничной коррупцией, его «стабильность» – застоем, его «вежливость» – трусостью перед необходимостью принимать жёсткие, кровоточащие решения. Он позволил им обрасти жиром и почувствовать себя неуязвимыми хозяевами жизни.

Шелепин отвернулся от окна, его взгляд упал на портрет Ленина, висевший в строгой темной раме. Мудрый, суровый, с горящими глазами. Он делал революцию не для того, чтобы у руля встали потомки князей и купцов, перекрасившие вывески, но оставшиеся прежними – жадными, косными, мелочными.

«На наш век хватит!» – да, это был единственный, подлинный лозунг. Предать идею, распродать наследие, выжать из страны всё, что можно, а там – хоть трава не расти. Предательство, прикрытое болтовнёй о «мирном сосуществовании» и «развитом социализме».

Александр Николаевич резко дернул шнур бра, и комната погрузилась в полумрак. Синева за окном крепла, отливая сталью. Он не чувствовал усталости. Внутри бушевала холодная ярость – та самая, что заставляла когда-то чекистов гнать белогвардейские банды до самого Владивостока и вышибать спесивых дипломатов из считавшихся неприкосновенными посольств.

Он знал, что коллеги ждут от него. Ждут, что он, «один из своих», войдёт в кремлёвский кабинет и всё останется по-прежнему. Может, чуть строже, чуть дисциплинированнее, но суть та же – чтобы «всё было», чтобы никто не дергал за парчовые рукава, не лез в карманы и не мешал спокойно «руководить», то есть владеть.

Они жестоко ошибались.

Пришла их пора разочароваться.

Он не будет «генсеком-хозяином». Он будет хирургом. С холодным глазом, твёрдой рукой и острым скальпелем. И первым делом он начнёт резать этот жир, этот разросшийся, метастазировавший по всему телу страны партийно-хозяйственный рак.

Не бывать им боярами. Страна встанет на рельсы. Жестокие, стальные, ведущие только вперёд. И тот, кто посмеет лечь на эти рельсы, будет раздавлен без сожаления.

Послышался робкий стук в дверь. Вошла симпатичная девушка с подносом, на котором дымился кофе:

– Александр Николаевич, вы не ложились… Может, хоть немного перекусите? Я бутерброды приготовила.

– Спасибо, Светлана. Оставьте, – он кивнул на край стола. Голос был спокоен, но в нём звенела та самая сталь, что виднелась теперь за окном. – Рад, что вас не сильно… допрашивали. Ребята могли и перестараться. Но всё сделано чисто – не подкопаешься.

– Ничего. Помяли немного, но я к этому была готова, – улыбнулась девушка. – Спасибо, что замолвили словечко!

– И вам спасибо. Я не забуду вашей работы. Да! И спасибо за кофе. Сегодня нужно быть бодрым. А ещё мне нужны бритвенные принадлежности. И приготовьте мой самый строгий костюм. Сегодня важный день. Очень важный.

– Так точно, товарищ Генеральный секретарь! – козырнула девушка, потом по-военному развернулась и вышла из кабинета.

Шелепин невольно проследил за её походкой. Заметил, что замы тоже не отрывали взгляда от строгой юбки.

Глава 11

– Русский Ваня! Вали домой! – снова прозвучало на перроне.

В ответ раздался поддерживающий смех.

– Никаких ответов на провокацию, – раздался крик в поезде. – Не хватало ещё на перроне устроить драку.

– А как же без хорошей драки? – спросил кто-то из пассажиров. – Надо же отметиться!

– Никаких, Никифоров! – снова прозвучал тот же мужской голос. – Или ты хочешь попасть на карандаш?

– Как бы нам на перо не попасть с такими ограничениями, – буркнул недовольно тот, кого назвали Никифоров.

С этим высказыванием я был вполне согласен. Чем больше мы позволяем себя оскорблять, тем пренебрежительнее к нам отношение. А если сразу по мордасам и поставить на место, то тогда на цырлах будут ходить и уважать как родного папу!

Мы с Серёгой начали спускать вниз чемоданы и сумки. Помогать нашим дамам.

– Так, не расходимся. Выходим дружно и не отстаём друг от друга! – вновь прозвенел командный голос в коридоре.

– Это Валерка Веденеев старается, – сообщила Мария Сергеевна. – Когда чехов арестовывали, его даже рядом не было, а теперь вон как выпендривается! Старается быть организатором группы.

– Русский Ванька, вали домой! – снова проревел голос с улицы. – Бери свою Маньку за жопу и проваливай!

Не, этот человек явно напрашивался на стоматологическую операцию без наркоза.

– Ах ты ж… – пробурчал Серёга, выпуская ручку чемодана. – Щас я ему морду набью, чтоб не гавкал…

– Стоять! – я схватил его за локоть. – С нами дамы. Как мы их бросим? На кого?

– Ванька, домой вали! Вали домо-о-ой!

– Так, группа, выходим! – перекричал воловий рёв голос организатора.

– Ух, какой же он горластый… Ладно, идёмте, а то Валерка весь на навоз изойдёт, ишь, как надрывается, – улыбнулась Мария Сергеевна.

Из вагона высыпала наша группа, сплочённая, как стая перелётных гусей в бурю. Чернявый и подвижный Валерка Веденеев, размахивая листком с какими-то пометками, пытался построить всех в колонну.

– По паре, товарищи! Держимся вместе! Пресекаем любые провокации!

– Сам ты провокация, – громко процедила Мария Сергеевна, поправляя шляпку. – Шел бы лучше багаж посчитал, организатор хромой.

Толпа на перроне гудела, как растревоженный улей. Какой-то детина в кепке с лупатыми глазами навыкат и с лицом, навсегда обидевшимся на бритву, продирался к нам сквозь толпу.

– Ванька! Я тебе говорю! Вали-вали! – он был уже в десяти шагах, и его алкогольное дыхание можно было почувствовать уже сейчас.

– Никифоров, не вздумай! – зашипел Веденеев, но было поздно.

Никифоров, коренастый мужик с умными глазами, уже снял очки и аккуратно положил их в футляр, который засунул во внутренний карман пиджака. По виду он не представлял опасности, а вот по движениям… По движениям можно было много сказать о человеке. Так вот, я бы не хотел с этим человеком вставать в боевой спарринг.

– Да я просто поговорю с человеком, Валерьян Валерьяныч. Культурно, по-хорошему.

Он сделал два шага навстречу детине. Тот расплылся в язвительной ухмылке. Его провокация достигла цели.

– Что, русский Иван, нашёл…

Он не договорил. Быстрый, как пружина, удар Никифорова в солнечное сплетение не был ни злым, ни даже громким. Просто короткий, сухой удар, почти незаметный даже для тренированного глаза. Детина осел, словно подкошенный, глаза его полезли на лоб от непонимания, а изо рта с шумом вырвался воздух вместе с перегаром.

Никифоров наклонился к его уху и что-то негромко сказал. Потом поднялся, достал футляр, водрузил очки на переносицу и вернулся к группе.

– Всё, – буркнул он. – Объяснил товарищу правила поведения в общественных местах. Пойдёмте, а то поезд дальше пойдёт без нас.

На перроне воцарилась оглушительная тишина. Даже смешки и выкрики стихли. Нас провожали уже не презрительными ухмылками, а тяжёлым, уважительным молчанием. Молчанием, которое говорят только тем, кто сам умеет заставить себя уважать.

– Никифоров! Это же… это же нарушение всех инструкций! – зашептал Веденеев, бледнея. – Я вынужден буду доложить!

– Доложи, Валерка, – равнодушно бросил Никифоров, подхватывая свой чемодан. – Так что докладывай о том, что я помог человеку справиться с его аллергией. Вон, как задыхается, пришлось оказать первую помощь. Так ведь, товарищи?

– Да, Никифоров помог человеку во время приступа, – сказала одна из девушек. – Он прямо-таки герой! Ему памятник нужно поставить, а не на карандаш!

– Так что давай, бери меня на карандаш. А я тебя – на перо за наплевательское отношение к представителю братского народа. Чёрным по белому.

Веденеев резко замолк и сделал вид, что срочно сверяет список.

– Правильно ты, Коль, всё сделал, – сказал я, догоняя Никифорова. – По-другому с ними никак.

– Да я ему всего лишь про цирк рассказал, – хитро прищурился он. – Что клоуны должны на арене выступать, а не на перроне. Не понравилось ему представление.

– Он не представитель братского народа, молодой человек, – проговорил стоящий неподалёку молодой парень в шляпе и пенсне. – Это не чехословак. Это тоже русский. Приехал к нам лет семь назад, обосновался. А теперь вот ходит и устраивает… подобное представление. А его так называемые друзья только подзуживают.

Парень показал на группу молодых балбесов, которые переговаривались между собой, поглядывая на нас. Балбесы походили на завсегдатаев баров, на тех самых, у которых всегда чешутся кулаки.

– Русский? Релокант, что ли? – задумчиво спросил я.

– Кто? Гад? Ещё какой гад. Надо же, на своих так кричит… Так что правильно вы ему помогли «справиться с приступом», – улыбнулся молодой мужчина в ответ.

Он прикурил, щурясь на ту самую компанию балбесов. Те уже оправились от неожиданности и начинали постепенно оживать, как мухи после зимней спячки. Перешёптывались, поглядывали на нас злее, набирались наглости. Один, в клетчатой рубахе, даже пару раз шагнул в нашу сторону, но, встретившись взглядом с Никифоровым, тут же сделал вид, что разглядывает расписание.

– Ну вот, – вздохнула Мария Сергеевна, подхватывая свою саквояж. – Показали мы им «русского Ивана». Теперь, наверное, до самого общежития будем идти в сопровождении такого почётного эскорта. Смотрите, уже собираются.

Действительно, компания начала нехотя, но неотвратимо сбиваться в кучку. Видно было, что чести терять не хотят, но и лезть на рожон после наглядного урока тоже.

– Ничего, – Серёга хрустнул костяшками пальцев. – Прогуляемся. Свежим воздухом подышим. Если что, Коль, ты им про цирк, а я про зоопарк расскажу. Про обезьянник, например.

– Прекратите! – зашипел Веденеев, окончательно позеленев. – Вы ещё больше усугубите ситуацию! Надо идти быстро, не провоцируя! И соблюдать порядок! Автобус ждёт нас у вокзала!

– Валерка, а ты иди в авангарде, – предложил Никифоров, не глядя на него. – Разведка боем. Если что – свистни.

Мы двинулись по перрону плотной группой, как броненосец в мутной воде. Нас провожали взглядами – злыми, насмешливыми, но уже без прежней наглой безнаказанности.

Милиционеры на перроне старательно отводили взгляды и делали вид, что ничего не произошло. Как будто их не касалось происшедшее.

И ведь почти вышли с перрона, когда в спину ударило хлёсткое:

– Стоять, пид…сы! Стоять! Завалю!

Я обернулся. Тот самый верзила, которого вроде бы успокоил Никифоров, успел оправиться и теперь готовился ко второму акту представления.

У милиционеров неожиданно появились какие-то важные дела, отчего они едва ли не бегом направились в противоположную часть платформы.

Верзила же в окружении своих балбесов уверенно двигался к нам. Толпа расступалась перед ним, как море перед Моисеем. Ещё немного и начнётся стычка…

А с нами женщины!

Я оглянулся по сторонам и громко сказал:

– Сильный, да? А давай-ка с тобой силами померяемся, силач! Кто больше поднимет, тот и выиграл. Если победишь меня, то русские Иваны уедут, а если проиграешь, то оставишь нас в покое. Может быть, даже извинишься!

– Никогда не буду извиняться перед оккупантом! – выкрикнул верзила, чем вызвал одобрительные смешки.

– Жигулёв, ты чего? Охренел? – спросил вполголоса Никифоров. – Ты хочешь нам тут ещё один скандал устроить?

– Не бзди. Лучше готовьтесь отходить к автобусу. Драки не будет, не волнуйся.

– Но я…

– Да-да, запишешь и запомнишь. Отводи женщин в сторону автобуса. Всё понял?

– Понял. Идёмте, товарищи…

Основная группа начала движение к выходу. Лариса посмотрела на меня, я же подмигнул в ответ.

Я же в это время показал на пачки цемента, лежавшие возле правой колонны. Тут проходил ремонт и цемент лежал свободно, не закрытый даже плёнкой от посторонних глаз. Советское раздолбайство и пофигизм в прямом его проявлении. А ведь мог пойти дождь и тогда…

– Давай кто больше раз поднимет пятидесятикилограммовый мешок? – предложил я.

Верзила переглянулся со своими друзьями. Те, в ожидании весёлого шоу, радостно закивали. Их «друг» здоров как бык, а ему противостоял какой-то доходяга!

– Ты чего, Петя? Это же ему как буханка хлеба, – сказал Сергей.

– А я гантельками по утрам балуюсь, так что думаю, что одолею его, – кинул я через плечо.

– Да ты хотя бы раз поднимешь? – буркнул верзила, подходя к сложенным мешкам.

– Я и четыре раза поднимал!

– Четыре? Ха! Тогда смотри!

Верзила подхватил мешок. Поднял его над головой с натугой раз, другой, третий. Я в это время подхватил удачно лежащий мастерок и обошёл здоровяка сзади. Когда поднимал четвёртый раз, то я дёрнул лезвием мастерка по натянутому днищу мешка.

Крафтовая бумага охотно разошлась в стороны, вываливая на голову здоровяка цементный водопад. Следом я сбросил с кучи открытый мешок. Сбросил в сторону охреневших от такого поворота балбесов. Туча непроницаемой пыли поднялась над перроном, забиваясь в горло, в нос, в глаза.

Я быстро схватил за руки кашляющего Никифорова и Серёгу. Дёрнул их в сторону выхода с вокзала. Мы быстро пролетели по старым плиткам к дверям. Там выскочили на ступени.

– Вон наш автобус! – крикнул Серёга, показывая на жёлтую коробку на колёсах, возле которой стоял в ожидании Веденеев.

– Бежим!

Мы заскочили внутрь автобуса, затащив туда Веденеева.

– Трогай, шеф! – гаркнул я. – Трогай, пока братушки не выскочили помогать!

Водитель был тёртым калачом. Он не стал задавать лишних вопросов, а нажал на газ и начал выруливать с площади вокзала.

Как раз в это время из дверей показались сероватые балбесы во главе с обмазанным с головы до ног верзилой. Они ошалело озирались по сторонам. Увидели автобус и дёрнули за ним.

Водитель усмехнулся, глядя в зеркало заднего вида и притопил по улице. Вскоре «встречающие» отстали.

– Это что было? – строго спросил Веденеев. – Это что за хулиганство?

– Всего лишь померялись силой, – невинно ответил я, отряхиваясь от серой пыли. – Кто же знал, что тот здоровяк перенапряжётся и пёрнет в сторону мешков с цементом? Вот и получилось так…

– Силу мерили? – Веденеев всплеснул руками, и его лицо приобрело цвет перезревшего баклажана. – Вы мне всю группу под угрозу подставили! Я вас на карандаш…

– Валер, отстань уже со своим карандашом, – устало перебил его Никифоров, протирая очки. – Лучше скажи, куда мы едем. А то я, как тот здоровяк, тоже перенапрягся. Мешки с цементом меня уже не интересуют, а вот койка в гостиннице – очень даже.

Веденеев задохнулся от возмущения, но тут вмешалась Мария Сергеевна. Она с невозмутимым видом поправила причёску и сказала ледяным тоном:

– Валерий, вы либо сейчас сядете и успокоитесь, либо я лично доложу, как вы «организовывали» встречу группы, пока нас на перроне обливали грязью. И почему ваш организаторский талант проявился только тогда, когда всё уже закончилось.

Веденеев сел. Сел молча, с видом мученика, несправедливо оклеветанного тёмными силами.

Автобус тем временем нырял в узкие улочки, отдалённо напоминающие наши, советские, но с какой-то чужой, кукольной аккуратностью. Словно игрушечный город, собранный из другого конструктора.

Ничего, – хмуро проговорил Серёга, глядя в окно. – Отомстили немного. Хотя бы за то, что «Маньку за жопу».

– Не отомстили, а просто поставили точку, – поправил я. – Чтобы знали, что и у русских Иванов бывают длинные руки и короткие разговоры.

– Они гонятся за нами! – донёсся с задних рядов автобуса взволнованный голос.

Я бросился назад. За нами гналась голубоватая легковушка. Перепачканную цементом рожу здоровяка было видно издалека!