Текст книги "Я уничтожил Америку 2 Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

Соавторы: Алексей Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 8

«Чух-чух» – стучали колеса. Ритмичное покачивание навевало приятные мысли. Скоро я окажусь за границей и начну свою вторую фазу развития плана. Нам предстояло проехать Брянск, Киев, Жмеринку, Львов, Чоп, Словакию. Времени было вагон и маленькая тележка.

В нашем вагоне основной тон задавал вихрастый парень. Мы быстренько все успели перезнакомиться. Все с завода имени Лихачёва, все в одной туристической группе.

Похожего на взъерошенного воробья звали Сергей Самохин, слесарь четвёртого разряда. Средний разряд, но всё равно – он смог себе позволить путёвку от профсоюза. Вернее, он сделал рационализаторское предложение, которое сократило расход материалов в цеху, и путёвка стала частью награды.

Мария Сергеевна Степановна оказалась из породы породистых бухгалтерш. Тех самых небожительниц, которые перебирают цифры так, чтобы всё сошлось и всё было тип-топ. Она сразу же вытащила вязание и начала легонько постукивать спицами, наблюдая за нами поверх черепашьихочков.

Лариса Павлова, та самая девушка, которая едва не опоздала на поезд, оказалась хохотушкой и даже когда пыталась показаться серьёзной, то в её карих глазах плясали чертики. Была она приятно округлой, похожей на деревенскую девушку, таких ещё принято называть «кровь с молоком». Лариса была с цеха по сборке холодильников.

Да, «ЗиЛ» выпускал не только грузовики и рабочую технику, но также и холодильники с велосипедами. Завод был огромен, и производственные мощности позволяли работать с различными видами механизмов для народа.

Немного жаль, конечно, что в моём времени завод убрали, а на его месте начал выстраиваться новый район человейников под именем «Зиларт». Но, это было в моём времени, и, отчасти чтобы не допустить этого, я и ехал за бугор.

Самохин сразу же вывалил половину содержимого небольшого чемоданчика на столик. Я тоже присоединился к нему, выкладывая часть угощений. Чтобы не отстать и не показаться жадобой. Лариса и Мария Сергеевна не остались в стороне.

Походное пиршество советского пассажира заставило глотать слюнки. В довершении всего я сбегал за стаканами с чаем, потому что пока дождёшься проводницу…

Столик быстро покрылся разноцветной мозаикой дорожных яств. Жирные ломти домашней колбасы, насыщенные чесноком и салом, лежали рядом с маринованными огурцами, сверкающими на солнце влажными боками. Картофель в мундире, сморщенный от варки, но от этого ещё более душистый, соседствовал с крутыми яйцами.

Мария Сергеевна достала из сумки приличный брусок сала, обёрнутый в пожелтевшую газету «Правда». Развернула и… я невольно сглотнул слюну от чудесного запаха.

– Сало копчёное, – пояснила она, деловито нарезая толстые прозрачные ломти. – Муж коптил. В старом дымаре, что ещё его отец смастерил…

Лариса тем временем развернула аккуратные кулёчки из вощёной бумаги – в них оказались пирожки, с капустой и яйцом. Тесто было румяным, с хрустящей корочкой, а когда она разломила один пополам, над столиком пролетел ещё один дурманящий запах.

Я достал банку шпрот – тех самых, рижских, с оранжевой этикеткой. Дефицит, между прочим! Открывал перочинным ножом, и масло медленно стекало на хлеб, пропитывая мякиш. Краюхи сразу же потянулись ко мне, чтобы не упустить ни капли ароматной жижи.

– Вот это стол! – восхищённо прошептал Самохин. – Прямо как в правительстве сидим!

Поезд покачивался, стаканы с чаем дрожали, звенели ложки. За окном мелькали перелески и покосившиеся деревенские заборы, а в вагоне пахло хлебом, чесноком и чем-то неуловимо домашним. Казалось, что не мы едем куда-то, а сама Россия движется вместе с нами, со всеми её запахами, вкусами и этой особой дорожной теплотой, которая бывает только в поездах, где случайные попутчики на время становятся почти родными. Близкими. Душевными…

Самохин вытащил поллитровку с бескозыркой. Взглянул на меня, мол, как? Я покачал головой:

– Не, за знакомство можно, да только я предпочитаю не пить в дороге. Мало ли чего случится?

– Да что там случиться-то может? Правда, дорогие женщины? Мы же по маленькой, для аппетита, – проговорил Сергей.

– Нет, мне нельзя, – покачала головой Лариса и погладила рукой почти не видимый животик. – У меня три месяца как, так что…

– Да куда же это беременной в путешествие-то? – хмыкнула Мария Сергеевна. – Вам бы, девочка моя, дома сидеть. Всё-таки через полгода рожать.

– Так это через полгода, – улыбнулась Лариса. – Когда я документы на путёвку подавала, то ещё не думала о том, что… что так получится.

Ну да, это у меня всё прошло относительно быстро. Другие порой и по полгода ждали, чтобы узнать важную новость.

– Ну, тогда я один, если вы не против? – улыбнулся Самохин. – Не бойтесь, я не алкаш, не запойный. Просто… Для настроения, что ли?

– А оно плохое, настроение-то? – спросил я. – Вроде бы сидим душевно, чего же ещё…

– Да пусть выпьет, – махнула рукой Мария Сергеевна. – Заграницей может и не придётся, чтобы не попасть под замечание, а пока мы едем – приглядим за ним. Тем более, что я с делом Сергея знакома – пропусков по неуважительной причине не было.

– Во как? Даже моё дело знаете? – поднял брови Сергей.

– Ну да, делали запросы. И в бухгалтерию тоже. Вот я и подглядела мельком – с кем придётся по памятным местам ходить.

Самохин налил себе четверть стакана, подержал на свету – жидкость прозрачная, словно капли сжиженного воздуха, застывшие в стекле. Вздохнул, чокнулся с невидимым собеседником и выпил.

– Ну вот, теперь и правда душевнее, – усмехнулся он, ставя стакан на столик и убирая бутылку подальше. – А то едешь, едешь, и будто время застыло. Как в том вагоне из сна…

Поезд меж тем нырнул в сосновый лес. Солнце, пробиваясь сквозь частые стволы, бросало на лица моих соседей скользящие блики – то золотые, то тёмные, будто примеряло вычурные маски.

– А вы знаете, – вдруг заговорила Лариса, глядя в окно, – я ведь еду не просто так. Мне бабушка рассказывала про эти места. Она здесь, в Чехословакии, в сорок пятом медсестрой была. Говорила, что под Карловыми Варами, в старом замке, их госпиталь размещался. А в замковом саду росли груши – такие сладкие, будто мёдом налитые. Раненым бойцам, даже тем, кому по строгой диете полагалось, врачи разрешали по кусочку…

– Да ну? – оживился Самохин. – А замок это цел ещё?

– Вроде бы цел. Мама после ранения сама в своем же госпитале лежала, а потом её отправили в Москву. А мне вот захотелось привезти ей из замка тех самых груш. «Орлик» замок называется. Вроде как по-нашему это будет «Орлиное гнездо». Как думаете – пропустят на таможне?

– Думаю, что пропустят, – кивнул я. – Расскажете эту историю и таможенники пропустят. Всё-таки живые люди, всё понимают.

Лариса засмеялась, и в её глазах вспыхнул тот самый свет – тёплый, немножко таинственный, какой бывает только у людей, внезапно нашедших то, о чём даже не мечтали.

– А ведь и правда… – сказала она. – Всё-таки живые люди…

Поезд нырнул в очередной тоннель, и в темноте только ложечки постукивали в стаканах, задавая тон поездке.

В это время дверь в наше купе открылось и послышалась мужская речь:

– Не видно ни чорта лысохо! Это тощно наще купе?

Говоривший говорил с мягкостью украинского языка. Только это был не украинский акцент. Слова как-то произносились с ударением на первом слоге.

Тоннель закончился и нашему вниманию предстали три лица славянской наружности. Три молодых человека примерно наши с Самохиным погодки. Одеты в джинсовую одежду, небрежно выпущенные майки, один из них курил сигарету.

– Ребята, вы ошиблись купе! – сказал я.

– Да? Точно? А мы-то вот стоим и удивляемся – откуда у нас появилась такая красавная холка? Ого, а яки потравины на столе – прямо как нас ждали! – проговорил тот, что с сигаретой. – Тут и окурки маринованы! Прям как я люблю!

– Не курите, пожалуйста, – проворчала Мария Сергеевна. – Для этого тамбур есть.

– Для нас всё есть, мадамка, – буркнул в ответ первый, блеснувший золотым зубом. – А чого вы такие хрустные? Чохо не танцуете? Всё же в нашу Праху едете – веселиться надоть!

Курящий затянулся и выпустил в наше купе целый клуб дыма. Пришлось поднатужиться и открыть окно, чтобы вытянуло.

Ребята явно напрашивались на скандал. Оно и понятно – ехать долго придётся, вот и ищут приключения на свою задницу. Мы с Сергеем не казались такими уж грозными противниками, ребята казались крепче и руки у них заточены не под чертёжный карандаш.

– А что, холка, пощли с нами? У нас веселья немеряно! Деньги на щабащках подняли нормально, так что не обидим! Щто с этими сидеть? У нас завсегда веселее. Мы тебе и песню споём. И на дуде сыграем! – заржал первый.

Шабашники? Ценные специалисты? Заработали денег и поехали домой? Мне они напомнили вахтовиков СССР, которые соскучатся на своём Севере, а потом приезжают в Москву царить деньгами. Искать приключений…

Лариса умоляюще посмотрела на меня. Я встал и оказался на полголовы ниже самого низкого из них. В принципе, если влепить между ног, а потом дать лбом в переносицу, то первый будет обездвижен. Остальные тоже вряд ли смогут меня сильно побить – а на шум прибежит наряд и тогда…

И тогда меня могут высадить на платформе для дальнейшего разбирательства. Всё-таки я первый начну драку, а ребята «просто ошиблись купе»…

Нет, надо действовать иначе.

– Я не знаю, кто вы и почему лезете к нам. Но я могу сейчас вызвать наряд милиции, а они не любят, когда их тревожат понапрасну. Поэтому предлагаю вам компромисс – мы делаем вид, что вы просто ошиблись дверью, а вы идёте в своё купе и забываете о нашем существовании. Так и волки будут целы, и овцы сыты, – улыбнулся я как можно более успокаивающе.

Тут же мне в лицо упёрлась пахнущая сигаретным дымом пятерня, а потом я полетел на нижнюю полку.

– Сиди давай! Чего ты выперся, дурачок? – заржал первый. – Или геройкой себя почуял?

В купе вдруг стало тихо, как перед грозой. Даже стук колёс будто притих. Лариса вжалась в угол, бледная, с расширенными глазами. Мария Сергеевна резко встала, и её стакан с чаем опрокинулся, оставив на столике тёмную лужу, которая медленно стекала на пол.

– А ну вышли отсюда!!! – громко и противно прокричала она так, что наши посетители невольно отшатнулись. – Забрали свои дымилки и спрятались в своё купе! Или я лично вызову наряд и всё им объясню. И вы не поедете до своей «Прахи», а пойдёте пешком! Я всё понятно сказала?

Голос прямо-таки резал барабанные перепонки. На шум начали открываться двери. Другие участники нашей туристической группы выглядывали из своих купе.

Ребята быстро смекнули, что если начнётся драка, то это уже им намнут бока, а потом и в самом деле ссадят с поезда. Они заулыбались, как будто Мария Сергеевна только что выдала пошлый анекдот. Первый сказал:

– Ну что вы так? Мы всего лищь защли не в ту дверь. Простите и… приятного отдыха!

После этого они поспешили ретироваться, на прощание одарив меня обжигающим взглядом. Взглядом, не обещающим ничего хорошего. Дверь закрылась

– Ух, вот же засранцы какие! – проговорил Сергей и достал бутылку. – Петь, ты как? Может быть для нервов?

– Да нормально я. Не, никаких нервов нет. Досадно немного, но и только, – пожал я плечами.

– Ну да, тогда я дёрну. Что-то прямо адреналин выпрыгнул. Надо его притушить.

– Может быть не надо? – спросила сурово Мария Сергеевна. – Вдруг они снова придут, а вы будете пьяным?

– Я только для успокоения. Если бы что – ух бы я им показал! – Сергей погрозил кулаком закрытой двери.

Я улыбнулся. Чувствовал себя гадко. Униженный перед женщинами… Да, если бы начал драку, то вышло бы хуже, но… На душе паршиво. Как будто в школе проходящий мимо старшеклассник дал щелбана так, что слёзы брызнули из глаз. И ничего этому старшекласснику не сделаешь…

Мы постарались сделать вид, что это было всего лишь досадное недоразумение. Однако, натянутость осталась и нет-нет, да и бросали взгляды на дверь. Была остановка. Мы вышли, купили пирожков на перроне.

Наступил вечер, и мы поужинали. Потом мы с Сергеем вышли, чтобы наши спутницы могли переодеться. Как истинные джентльмены мы уступили дамам нижние полки.

Улеглись спать. Под мерный стук колёс укачало, и я уснул. Какое-то чувство тревоги разбудило меня среди ночи. Я мельком оценил обстановку: Сергей похрапывал на верхней полке, Мария Сергеевна на нижней под ним. Ларисы не было.

Может, пошла в туалет?

Так бы перевернуться на другой бок, накрыться простынёй и уснуть, но… Червячок тревоги не давал этого сделать. Я осторожно спустился, открыл дверь и вышел в коридор.

Глава 9

Не бойся ножа, а бойся вилки! Один удар – четыре дырки!

Чтобы не впадать в криминал, но и не идти на поиски Ларисы пустым, я прихватил со столика оставленную Серёгой вилку. Он говорил, что это походная и всюду с ним побывала. Нечто среднее между десертной и обычной вилкой. Вроде как салатная.

Всего два направления – налево и направо. Куда?

Слух подсказал направление. Справа послышалось шевеление, писк, вроде как ругательство на чешском языке. Туда я и рванул. Пробежав несколько шагов, отодвинул в сторону дверь купе и застал картину маслом. На правой нижней койке вовсю брыкалась Лариса в халате. Один чех держал её за руки и зажимал рот, второй мял вырвавшиеся из-под ткани груди, а третий старался удержать ноги, одновременно раздвигая их.

– Вы что, черти, в конец оху…

Я не успел закончить, когда мне в живот полетела нога третьего чеха. Только адреналин помог сдвинуться в сторону. Ступня пролетела в считанных миллиметрах от моего живота.

И вот тогда вилка в моей руке перестала быть просто куском металла. Она стала остриём всей моей ярости. Я не целился. Я просто всадил её с коротким толчком в бедро того, что стоял передо мной.

Вошла точно в мякотку!

На, сука!

Раздался удивлённый выдох, как будто я показал офигенный фокус. Чех осел, схватившись за ногу, с лицом, побелевшим не столько от боли, сколько от дикого изумления перед этой простой, кухонной жестокостью.

А я продолжил действовать. Кровь пролилась и останавливаться нельзя! Я дёрнул его за ногу. Чех потерял равновесие и сунулся головой вниз. Мне оставалось только добавить левой ногой. Попал в ухо.

Минус один…

– Ты що, ублюдок? – поднялся второй.

Он даже успел махнуть рукой, когда я присел под взмах и резким апперкотом отправил его на первого. Тот от неожиданности выпустил руки Ларисы.

Полуобезумевшая от страха девушка проскочила мимо меня и с рёвом устремилась по коридору.

Я остался один на один с двумя здоровыми полупьяными насильниками.

– Ну что, утырки, вспомним Пражскую весну? – прошипел я.

Оба мерзавца вскочили и бросились в бой.

Первый удар был грубым и неловким. Здоровяк двинулся на меня, опрокидывая столик с остатками пиршества. Выбросил кулак и на этот раз я не успел увернуться.

Я отшатнулся, почувствовал на губах солоноватый вкус крови, и ударил наотмашь, ребром ладони. Удар пришёлся в кадык. Он захрипел, как заткнутый пробкой графин, и осел на диван, широко раскрыв глаза от изумления.

– Поехали, черти! – рявкнул я.

И тогда началось нечто смутное, стремительное и тесное. Купе, это крошечное пространство, вдруг стало целым миром – миром ударов, скрежета железа, тяжёлого дыхания и коротких, придушенных криков. Мы сцепились в один клубок, рухнули на пол, задевая головами полки, стенки. Пахло потом, перегаром и железом.

Я не чувствовал боли, лишь глухие толчки чужих кулаков по рёбрам, по спине. Я бил куда попало, в ближайшее живое и враждебное тело, царапался, кусался, как зверь в западне. В ушах стояло позвякивание, какое возникает при ложечке в стакане. И в этом позвякивании я слышал стук колёс. Он был единственным свидетелем этой дикой схватки на просторах спящей страны.

Как ни странно, но чехи матерились по-русски. Видимо для того, чтобы я понял всю глубину их недовольства.

Под руку попалась пустая бутылка. Весьма кстати. Она тут же разбилась о голову одного из нападавших, отправляя того в отключку. Но этот урод зажал мне ногу своей массой. Не вырваться, не вытащить. Намертво заблокировал в проходе.

Остался один противник. Он быстро оценил обстановку, выхватил нож и даже занёс его для удара. Я подставил было руку для отмашки, но… чуял, что не смогу удержать лезвие. Порежет меня засранец!

– Молись, гнида!

В этот миг поезд, будто взбесившийся чугунный зверь, дёрнулся и глухо ударился о невидимую преграду. Нас швырнуло на полированную стенку купе, и всё вокруг зазвенело – стаканы, скобы, наши собственные кости. Состав качнуло в обратную сторону. По всему вагону, сквозь грохот и скрежет, прокатилась волна испуганных, возмущённых криков.

Не кричал только чех. Судьба заткнула ему пасть. Его отбросило с такой силой, что он ударился виском о выступающий край верхней полки. Удар был тупой, приглушённый. Он осел на нижнюю полку, и лицо его исказилось болью. Нож, что он так уверенно держал в руке, теперь торчал из плеча. Вошёл почти что по рукоятку, будто нашёл в теле своё законное, предназначенное ему место.

– Тварь! – прошипел он, и в его голосе не было уже угрозы, лишь бессильная, тупая ненависть, обращённая ко всему миру. – Какая же ты тварюха!

– Не надо было лезть к девчонке! – буркнул я, и слова показались мне чужими, плоскими, не выражающими и сотой доли того, что творилось в душе. Хотелось сказать ему такое, чтобы ещё больше разорался, но я сдержался. – Не рыпайся, а то кровью истечёшь, и никто тебя не заштопает!

Поезд с последним вздохом замер, окончательно остановившись. И в этой внезапной, гробовой тишине сразу стало слышно всё: его хриплое, прерывистое дыхание, гулкую дробь сердца в ушах. В коридоре поднялась суматоха, застучали двери, послышались взволнованные голоса заспанных пассажиров. Чьё-то любопытное лицо возникло в дверном проёме, и следом раздался пронзительный, разрывающий душу женский визг, перешедший в отчаянный вопль:

– Убили-и-и-и!

В купе заглянули другие лица, бледные, испуганные, с расширенными от ужаса зрачками.

– Никто не мёртв, но милицию надо вызвать! – резко, почти по-командирски, бросил я, стараясь перекрыть нарастающий гам. – Эти трое собирались совершить преступление! Их надо в… поликлинику сдать, на опыты…

Что-то нервное, искажённое, заставило меня ляпнуть эту нелепицу. Хотел сказать «в милицию». Хотел! А сорвалось с языка эта фразочка из детской сказки, будто мозг, спасаясь от кошмара, искал хоть какую-то знакомую, пусть и нелепую, опору.

Покачивание окончательно стихло, и я, наконец, смог высвободить зажатую ногу. Я отполз в угол, прислонившись спиной к прохладной стенке, и машинально облизнул разбитую губу, почувствовав солоноватый вкус крови. Адреналин, что все это время жёг меня изнутри, как крепкий спирт, начал потихоньку отступать. На освобождённое место тут же хлынула боль – тупая, ноющая. Она разливаясь по рёбрам, спине, руке.

Это в кино герои-каратисты могли запросто полк противников раскидать до обеда, а потом ещё с десяток до ужина, оставаясь свежими и неуязвимыми. В реальности же вряд ли какой каратист смог бы в этой тесной, коробке не получить ни одного ответного толчка. Мне ещё несказанно повезло, что тот самый ножик, выбрал для себя в итоге иное место квартирования, не найдя дороги ко мне сквозь сумятицу толчков, страха и слепого случая.

Чех не хотел меня убивать, но порезать думал. Может быть, поэтому сейчас сидит не с перерезанным горлом, а всего лишь с раной.

В коридоре раздались громкие крики, командный голос. Потом появились люди в форме. Я выдохнул.

Можно было выдохнуть. Немного расслабиться.

– Петька? Ты как здесь? – показалась голова Серёги. – Чего с этими уродами? Хоть живые?

– Товарищи! Товарищи! Разойдитесь по своим местам! – громко скомандовал милиционер, подошедший одним из первых. – Женщина, у вас там ребёнок плачет, а вы тут заливаетесь! Идите в своё купе! Мужчина, вы что-то видели? Свидетелем будете?

При произнесении слова «свидетели» все как-то начали рассасываться. Остались Мария Сергеевна и Серёга. Ларису явно оставили в другом месте, чтобы не волновать лишний раз.

– Так, что у вас тут произошло? – спросил рыжеватый милиционер, судя по погонам – капитан.

Он оглянулся на своих коллег:

– Занесите этих внутрь. Что там с раной?

– Болит, – жалобным голосом проговорил чех. – Этот плохой товарищ ворвался к нам. Начал драку. Вырубил моих друзей. Боксёр, наверно. Потом меня вот пырнул…

– Да врёт этот урод! – не выдержала Мария Сергеевна. – Всё как есть врёт!

– Гражданка, а вы всё видели? – спросил милиционер.

– Они к нам днём завалились. Пьяные. Вели себя по-хамски. Приставали к Ларисе, а потом… Когда девочка вышла в туалет, то они её к себе затащили и хотели… А она беременная! Товарищ милиционер, разрешите я дам этому по харе разок, а? – проговорила боевая тётка.

– Так, не разрешаю. В общем, дело ясное, что дело тёмное. А что вы скажете? – спросил милиционер у меня.

Я криво усмехнулся и посмотрел на него:

– Мария Сергеевна всю правду сказала. Я среди ночи проснулся и увидел, что соседки нет. Встал, чтобы сходить в туалет и услышал возню в их купе. А потом увидел, как эти трое хотели изнасиловать девушку.

– Да всё ты врёшь, курва! – выкрикнул чех. – Я тебя найду!

– Так, Семёнов. Возьми показания у граждан. Опроси потерпевшую. А ты, хреноголовый, заткнись! Тебя надо перевязать. Хотя, за такое расстрелять мало! Беременную девку на троих разложить хотели? Да вам за это вышка светит, твари! – неожиданно рявкнул капитан.

– Да мы не знали! – вырвалось у чеха, а потом он споткнулся и заюлил. – То есть, я плёхо гавариять по-руски! Я не понямать ничаго! Я не знать, матка боска.

– Вот сука, и русскую речь сразу же забыл! – хмыкнул милиционер. – Семёнов, вы ещё здесь? Иди, оформи всё, как надо. Через сколько будет остановка? – это он спросил уже у подбежавшей проводницы.

– Через полтора часа, – ответила та растерянно.

– Должно хватить. Идите за аптечкой, а то сдохнет эта падаль здесь. Вонять будет. Мы же пока тут посидим, – он кивнул третьему милиционеру. – И да, пусть поезд трогается дальше. Передайте машинисту, чтобы связался с нашими коллегами на остановке.

– Да, сейчас всё сделаю. Ох ты, вот же как бывает-то, – покачала головой проводница. – Вот что водка проклятущая делает…

– Идите! – скомандовал капитан.

Мы с милиционером Семёновым прошли в наше купе. Там сидела всхлипывающая Лариса, которую успокаивали двое девушек из нашей туристической группы. Увидев меня, Лариса вскочила и кинулась обнимать:

– Спасибо! Спасибо! Петя, если бы не ты… Они же меня… А я…

– Всё-всё-всё, – погладил я её по голове, чувствуя, как мелко и часто дрожит её тело, словно у пойманной птицы. – Всё прошло. Они получат по заслугам.

Слова эти звучали плоско и утешительно, как в плохой пьесе, но иного я найти не мог. Вся ярость, весь адреналин, что клокотали во мне минуту назад, разом ушли, оставив после себя лишь пустоту и тяжёлую, свинцовую усталость во всех членах. Рука сама потянулась к лицу, к ссадине на щеке, и пальцы нащупали влажную полоску полузапекшейся крови.

Милиционер Семёнов, молоденький, с неловкими движениями и очень серьёзным, сосредоточенным лицом, достал потрёпанный блокнот и карандаш.

– Ну-с, гражданочка, – обратился он к Марии Сергеевне, стараясь придать голосу служебную твёрдость, но выходила лишь жалостливая сухость. – Изложите по порядку, как всё было. Не волнуйтесь. Время есть.

Как оказалось, Лариса прибежала в купе и переполошила всех своей бессвязной речью. Сергей понял, что к чему и бросился к стоп-крану. Его действия пришлись как нельзя более кстати. Потом уже кинулись за милицией, за проводницей, за остальными.

Пока давали показания проводница принесла бинт, вату и йод. У меня была только ссадина на лице, да разбитые губы. Остальное не требовало обработки. Пощипывало знатно, но резких вспышек не было. Значит, ничего не сломано. Уже неплохо.

Показания с нас взяли. Рассказали почти всё, как есть. Я не стал говорить про вилку, так как она пропала в ходе разбирательств. Уже потом Серёга сказал, что он тишком вытащил её из ноги чеха. Не хотел оставлять в качестве улики. Лариса вряд ли видела моё оружие, а я не стал говорить, что нанёс тяжкие телесные при помощи холодного оружия.

Только кулаки, только голова и ноги! А что с ногой? Да хрен его знает – упал неловко!

Чехов сняли на остановке в Жмеринке. Выводили в наручниках. На перроне их уже ждали. Нас тоже хотели снять, но я взмолился, сказал, что если такое будет, то мы вряд ли когда увидим Чехословакию, а повидать хотелось.

С нас взяли расписку, что по возвращению из путешествия ещё раз дадим показания по месту жительства и будем готовы в случае суда выехать в нужное место. Подобную расписку мне давать было несложно. Всё равно я возвращаться скоро не собираюсь, а если вернусь, то уже другим человеком и в другое государство.

Ларису удалось кое-как успокоить. Однако, всё оставшееся время до пробуждения, я слышал, как она потихоньку всхлипывала на кровати внизу.

Думал, как однажды услышал от одной из симпатичных женщин своего времени, что насильников надо приговаривать к высшей мере наказания. Что если они рушат жизнь женского пола, то и самим им жить незачем. В такой момент я подумал, что если насильники будут знать, что им светит вышка, то они вряд ли будут оставлять своих жертв в живых. Всё одно край, так зачем оставлять в живых ту, кто сможет опознать?

Легче ножичком по горлу и в колодец… Такой вот чёрный юморок под утро на ум пришёл.

Потом утром, когда поезд, выплюнул нарушителей и вновь покатил вперёд, мы ещё раз рассказали обо всём происшедшем руководителю группы – Евгению Коротаеву. Он слушал, сидя на краешке кровати, и лицо его, обычно безмятежное и открытое, становилось всё суровее и строже. Слушал, не перебивая, лишь изредка проводя ладонью по щеке.

Лариса ушла к девушкам, которые поддерживали её ночью. Мы настояли, чтобы ей снова не пришлось слушать о произошедшем. Так хоть посидит с ними, может быть выплачет оставшийся страх.

Когда мы закончили рассказывать, Евгений молча встал, тяжело, по-медвежьи, подошёл ко мне и крепко, по-мужски, пожал руку, а потом похлопал по плечу Серёгу, стоявшему с видом заговорщика, совершившего великий подвиг.

– Спасибо, ребята. Молодцы! Вот с кого нужно брать пример, – произнёс Коротаев, и в его голосе звучала не показная официальность, а глубокая, искренняя признательность.

– Мы всего лишь сделали то, что на нашем месте должен сделать настоящий мужчина, – приосанился Сергей, и его грудь, казалось, стала на два вершка шире от этих напыщенных слов.

– Ну да, не рвануть к соседу на помощь, а остановить поезд, – опустила его с небес на грешную землю Мария Сергеевна, не отрываясь от вязания. Спица в её руках блеснула, как маленькое, ядовитое жало. – В этом он молодец. Светильник разума, чо…

– Я ещё милицию позвал! – поджал губы Сергей, явно уязвлённый тем, что его героический ореол слегка померк.

– Он молодец! – твёрдо сказал я, чувствуя необходимость восстановить справедливость. Пусть и неловко, и с перепугу, но он сделал то, до чего другим могла и не дойти мысль в пылу драки. – Всё одно в купе он не смог бы мне помочь – там слишком тесно. А так, всё правильно сделал.

Сергей кивнул мне с благодарностью, а Мария Сергеевна лишь фыркнула, но больше не возражала.

За окном уже окончательно рассвело. Ночь, чёрная и тревожная, отступила, унося с собой произошедшую неприятность. Солнце, бледное, почти осеннее, косыми лучами пробивалось сквозь запотевшее стекло, ложась на пассажиров. В его свете пылинки кружились медленным, торжественным хороводом.

– Что же, надеюсь, что дальнейший путь пройдёт без происшествий, – сказал Евгений.

– Ну да, только если я ночью в туалет не захочу, – хмыкнула Мария Сергеевна. – Только теперь я без спиц вряд ли куда пойду. Не для того маманя ягодку растила, чтобы её срывали какие-то пьяные мудаки.

Это было так неожиданно, что мы невольно прыснули, а потом расхохотались. Смеялись громко, выплёскивая смехом накопленное нервное напряжение. До конца пути ничего из ряда вон сверхъестественного не происходило.

Лариса успокоилась и к выходу в Праге даже начала улыбаться. Правда, улыбка пропала, когда на перроне послышался истошный крик:

– Русский Ваня, вали домой!