Текст книги "Возвращение с Марса (СИ)"

Автор книги: Василий Щепетнёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Глава 11

Чтобы не дать Тьме сожрать нас заживо, мы развели костерок. Не костер – именно костерок. Маленький такой, уценённый, с распродажи. И то едва средств наскребли.

Сначала в дело пошёл второй том речей дорогого Леонида Ильича, том, прихваченный из корабельной библиотеки запасливым Иваном. В свете решений съездов и пленумов подобрали всё, что нашлось под ногами: щепки от давно разбитых ящиков, сухие, скрюченные веточки, похожие на кости птиц, сосновые шишки, обрывки какой-то промасленной ветоши – словом, всякую дрянь, что обыкновенно копится на задворках цивилизации, когда цивилизация даёт трещину. Костерок горел кое-как, плясал неровными синюшно-жёлтыми язычками, отказываясь давать настоящее пламя, больше чадил, чем грел, отбрасывая на наши лица не свет, а зыбкие, пляшущие тени, делающие глазницы бездонными ямами. Но с нас хватало и такого. Нельзя много ждать с распродажи-то, но любой костёр – маяк в море Тьмы, барьер, пусть хлипкий, между нами и тем, что притаилось за его пределами. Всё лучше, чем сдавливающая горло, звенящая в ушах Тьма, в которой можно услышать, как растет лишайник на стенах заброшенных корпусов.

Во Тьме воображение работает на все сто пятьдесят. Оно крутит старую заезженную пластинку. На «Ломоносове» у нас была радиола «Ригонда» с прежних времён, и пластики фирмы «Мелодия» оттуда же. Но воображение не Мондрус, не Мулермана и не Магомаева даже выбирало, нет. Всё время повторяло: за нами кто-то наблюдает. Даже, скорее, что-то. Нечто, вот подходящее слово. Нечто, Нечто, Нечто…

Чувство было настолько сильным, что по коже бегали мурашки, а волосы на голове вставали дыбом, будто от статического электричества. Не шевеление, не шорох пугали. Пугал взгляд. Тяжёлый, безразличный, изучающий. Словно энтомолог оценивает бабочку в сачке.

Я свои казалки держал при себе. Что в них толку? Да и что я мог сказать? «Ребята, мне кажется, нас ест глазами что-то невидимое»? Мне ведь и в Антарктиде это казалось – иногда, в долгие полярные ночи, когда в сухом воздухе на лютом морозе слышен шёпот звёзд. А уж там я был точно в совершенной, стерильной пустыне, на сотни километров вокруг ни одного незнакомого человека. Да что на сотни – на тысячи! Там это было следствием изоляции, долгой полярной ночи, нехватки кислорода.

А здесь?

Здесь хоть и не Антарктида, но кто, задери меня пингвин, может смотреть на нас? Камеры наблюдения? Ну, если у них автономное питание, аккумуляторы глубокого разряда, спрятанные где-то под землёй, или где их там положено прятать, то да, теоретически. Но куда идёт сигнал? Кто оценит картинку? Призраки техников? А ещё? Ночные зверушки? Крысы размером с таксу? Лисы с горящими угольками глаз? Псы, брошенные дачниками, и теперь мстящие человечеству? Пусть смотрят. Нас всё-таки шестеро, взрослых мужиков, пусть и не спецназовцев. И моя прабабушка, к слову, была кореянкой, мне ли бояться собак. Ага, сейчас. Они, собаки, поблизости от помоек да пищевых свалок обитают, где есть чем поживиться. А здесь? Глухомань, ржавые останки секретной базы, земля, пропахшая мазутом и страхом. Откуда тут взяться собакам? Разве что вывелась новая порода, такая, что они перестали быть собаками в привычном смысле. Стали тварями, что воют на луну не от голода, а от тоски по человеческой плоти.

Так мы и коротали время, прижавшись спинами друг к другу, как повозки в старинном обозе при налёте индейцев, думая каждый о своём. Я – о том, что зря вписался, зря надеялся на Авося, святого вне святцев. Антон – наверное, о литературной славе. Командир – о долге, ответственности, отчётах. Да откуда мне знать, кто о чём думает? Знаю, о чём не думают. О женщинах не думают. Космическое питание, космический режим напрочь убивают плотское. Духовное, впрочем, тоже не процветает.

Мы молчали. Лишь потрескивание костерка и собственное дыхание нарушали тишину, отчего она казалась ещё громче, ещё опаснее. Пока на востоке не стало светать. То есть, конечно, сначала стало светать – тонкая, серая полоска, едва различимая, как потёртость на джинсовой ткани – и только потом мы, одуревшие от ночи и напряжения, сообразили, что это и есть восток. Как будто сама земля медленно поворачивалась, подставляя бледную щеку под поцелуй торжествующей звезды.

С рассветом стало не легче. Просто страхи сменили одежды. Тьма отступила, но не исчезла; она затаилась в глубоких тенях зданий, в черных окнах, и там, откуда мы выбрались.

Мы огляделись. Поднялись, заскрипев конечностями, затекшими от холода и неудобной позы. Походили, привыкая к пространству, заодно и разминая одеревеневшие мышцы.

Что ж… Действительно, старая заброшенная база. Чья? Армейская? Так сразу и не скажешь. Всё от начинки зависит, а начинку, всю эту электронную плоть, провода, приборы, пульты – давно и старательно убрали. Выпотрошили. Остался скелет. Невысокие, в этаж, редко в два, кирпичные строения, некогда выкрашенные в унылый защитный цвет, а ныне облезлые, покрытые мхом и лишайником. Они давно не знали ни ухода, ни пригляда, и медленно, неумолимо возвращались в лоно земли. Стёкла, впрочем, были целы. Возможно, благодаря заборчику, что окружал базу, заборчику из колючей проволоки, давно проржавевшей и провисшей, но таблички на проволоке читались отчётливо: «СТОЙ! ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА!», «ОСТОРОЖНО! МИНЫ!». Красные буквы на зелёном фоне. Слова словами, но убедительнее были воронки, натурально, от противопехотных мин, давно поросшие чахлой, желтоватой травой. Кто видел такие раз – запомнит навсегда. Они не убивали, они калечили. Отрывали ноги. Превращали человека в окровавленный культяпок, воющий от боли на поля боя. Или, как здесь, в тишине базы.

– Эге! – хрипло выдохнул Антон, указывая на ближайшую воронку. – Как бы нам того… не вступить ненароком! Бабах – и нет ноги. Или того хуже.

Командир фыркнул.

– Это в партию вступают ненароком, Антон. А здесь чистая психология. Дешёвый, но эффективный театр.

– И воронки – психология? – не унимался Антон, его глаза бегали по земле, выискивая малейшую аномалию, бугорок, проволоку.

– А как же! – командир показал в сторону таблички. – Для правдоподобия не пожалели пяток зарядов. Или десяток. Чтобы вид был соответственный. Чтобы любопытные боялись.

Понятно. Лучше здесь не расхаживать. Не шастать по периметру, как зазевавшиеся туристы. А то ради психологии не только мину не пожалеют. Не пожалеют и того, кто на неё наступит. Здесь всё было пропитано ложью, как здания – сыростью и тленом.

Внутри мы пробыли недолго. Воздух какой-то нехороший, пахнет плесенью, пылью и сгоревшей изоляцией. От одних дверей, укрепленных и надежных, у нас просто не было ключей. Другие двери, обычные, деревянные, покоробившиеся от сырости, либо не запирались вовсе, либо поддавались после пары сильных ударов плечом Антона. За ними скрывалось… да ничего за ними не скрывалось. Старая мебель, которую не стоило и выносить: сломанные стулья, столы с перекошенными ящиками, совершенно пустыми, портреты Горбачёва, самые дешёвые, висящие криво на стенах, покрытых пузырями отваливающейся краски. В книжных шкафах – собрания сочинения Ленина, том к тому, как саркофаги на полках. Больше ничего, только Ильич. Много Ильича. Остальное в макулатуру сдали, а на Ленина рука не поднялась?

Всё в запустении, всё забыто, всё превратилось в труху.

Наконец, мы набрели на то, что командир назвал «наблюдательным отсеком». В смысле, что именно в нём находились те, кто наблюдал за нашим экспериментом. Экспериментом над чем? Над кем? Ответа не было. Комната небольшая. Те же обшарпанные столы и колченогие стулья. На столах моноблоки числом три, из бюджетных. Мёртвые, вестимо, напряжения-то нет.

В углу – древняя микроволновка «Самсунг», покрытая налётом жира, электрический чайник, тоже ветеран. На столе – упаковка чая в пакетиках, «Красная цена», и пятилитровая пластиковая бутыль воды, наполовину пустая. Вода в ней мутновата. В мусорной корзине – скомканная, промасленная бумага. Верно, в неё заворачивали бутерброды. Всё говорило об одном: сделано крайне экономно. Приехали из города, отдежурили смену, и уехали. Никакой тайны. Только скука и запустение на минималках.

И последняя точка – караулка. А вот тут сюрприз. Два автомата АКМ висели на костылях, вбитых в стену. Костыли здоровенные, кованые, такие пулемёт выдержат, ручной. Намертво забиты в толстую кирпичную кладку. Автоматы висели прикладами вверх, стволами вниз, с примкнутыми штыками.

Антон дёрнулся к оружию.

– Не-не, так не пойдет! – пресёк движение командир. Его голос, обычно спокойный, стал резким. – Кто из вас хороший стрелок? Подчеркиваю: хороший. Хотя бы сделал тысячу выстрелов, да не куда придется, а в цель. Чтобы мог попасть в человека с трехсот метров?

Мы переглянулись. Тысяча выстрелов? В цель? В человека?

Лицо командира стало каменным. Он медленно обвел нас взглядом, в котором читалось разочарование, усталость и что-то ещё. Может быть, презрение.

Все отслужили срочную, других в полёт не брали. Только тех, кто знает, что такое подъём по зелёному свистку, привычных к тяготам и невзгодам. Потому что дисциплина. Потому что привычка к дерьму. Потому что дёшево. Наговорились за полёт, как же. Телевизора нет, а разговор не запрещён.

Иван, сержант, механик-водитель танка Т-90. Знает каждую шестеренку, его забота – чтобы дракон ползал, но стрельба из АКМ – нет, не его профиль.

Антон, который все ещё нервно поглядывал на недоступный автомат, отслужил в пехоте. Мотопехоте, ага. За всю срочку расстрелял двадцать восемь патронов. Цифрами – 28. Стрельбу зачли, её всем зачитывали, попал, не попал, какая разница.

Олег тоже стрелок. Два года тянул лямку, его в ноль шестом призывали, когда армия была другим зверем. Диким, голодным. Расстрелял… тоже двадцать восемь. Наверное, это священное число для срочников-стрелков. Как сорок дней поста.

Василий в армии был связистом. Служил год. Его мир – это провода, клеммы, эфирный треск и мат, когда связь садится в самый неподходящий момент.

Я отдавал долг Отечеству в научной роте и знаю, что на одного пораженного вьетнамца во время вьетнамской войны хваленая американская армия тратила сто тысяч патронов. Сто тысяч! Потому нас вообще стрелять не учили – пустая трата времени и боеприпаса, а потом ещё и оружие чистить – нет, увольте. По бумагам мы, конечно, все нормативы по стрельбе выполнили, без этого никак.

В боевых действиях никто не участвовал. Ну, понятно. Кабы участвовали, глядишь, и продолжали бы участвовать за хорошие деньги, а не летать на Марс понарошку за копейки и впроголодь.

Олег, стоявший чуть поодаль, качнул головой. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, как у барсука, были устремлены куда-то в прошлое, в далекие сопки или тундру.

– Мне стрелять доводилось, – произнес он обыденно – Во всякие цели. Волки, которые слишком близко подходили к лагерю. Медведи-шатуны, от которых бегут даже егеря. Один раз… да, пришлось. Не человек, но… Но живое. Очень живое и очень злое. Однако не тысячу выстрелов, нет. Геологи патроны берегут.

Командир снял с костылей автоматы. Один забрал себе, другой доверил Олегу.

Три с половиной килограмма металла и дерева. После невесомости «Пути» – немало. Винтовка рождает власть? Ерунда. Власть – это производное характера.

Кстати, о власти. И о характере.

Я почувствовал, как комок вновь подступает к горлу. Неуверенность? Да. Но ещё и накопившееся за время изоляции раздражение, а пуще подозрительность, разъедающая разум. Я посмотрел на командира, на этого Андрея Витальевича, который вёл нас через пространство. Мы строили, строили, и вот… дошли.

– Командир, – начал я, и мой голос прозвучал громче, чем я ожидал, нарушая гнетущую тишину караулки. – А вы уверены, что вы командир?

Он медленно повернулся ко мне. Его глаза сузились до щелочек.

– В каком смысле уверен, доктор? – спросил он ровно.

– Пока длился полёт, пока мы играли в марсианских первопроходцев – это была ваша роль. Тут сомнений нет. Вы – капитан корабля. Но сейчас-то… – я широко раскинул руки, указывая на обшарпанные стены, на пыль, на пустырь за окном. – Сейчас эксперименту пришёл конец, не так ли? Занавес опущен, зрители разошлись по домам, актеры смывают грим. И театральный король становится обыкновенным человеком. Может, даже менее обыкновенным, чем мы.

В углу Антон замер, затаив дыхание. Василий зевал. Олег смотрел на меня с мрачным интересом. Иван просто ждал.

– Доктор, – командир сделал шаг ко мне, но я не шелохнулся. – Доктор, уж не метите ли вы метите в главные? Нашли момент для дворцового переворота?

Я хмыкнул. Звук получился нервным, фальшивым.

– И я не доктор после спектакля, Андрей Витальевич. Я биолог. Это немного другое. Хотя при случае зуб удалить сумею, и пулю из раны достану – если повезёт раненому. Не обо мне речь. Не уходите от сути. – Я вдохнул поглубже, чувствуя, как бешено стучит сердце. – Думается мне… нет, я почти уверен… что вы – засланный казачок. Не такой, как мы все, набранные с бору по сосёнке, не волонтёры за жалкие десять тысяч рублей. А штатный сотрудник конторы.

Тишина стала абсолютной. Казалось, даже пыль перестала кружить в лучах утреннего света, пробивавшегося сквозь грязное окно. Командир не шевелился. Потом уголки его губ медленно поползли вверх. Это была не улыбка. Это был оскал.

– Догадался, доктор, – прошипел он. Голос его звучал почти с одобрением, но ледяным. – Всегда был смышлён. Конечно, штатный. Точнее, прикомандированный. Иначе и быть не могло. Кто-то же должен был пасти стадо баранов, летящих к красной планете в жестяной банке.

– Для присмотра? – выдохнул Антон, его глаза округлились от неожиданности и обиды. – Как за заключенными?

– Для руководства, дурак! – рявкнул командир, и Антон вздрогнул. – Для контроля! Чтобы вы не перегрызли друг другу глотки в первой же искусственно созданной стрессовой ситуации! Чтобы эксперимент дал материал, а не трупы! Без лидера, без железной руки, вы бы друг друга и поубивать могли. Из-за места у картины, из-за порции «Перапёлки», из-за грязного носка! Я знаю, что делает с людьми изоляция. А вы? Если бы знали – не согласились бы и за миллион.

– Ага, понятно, – процедил я, чувствуя, как гнев замещает страх. – Вы, значит, наш истинный лидер.

Он выпрямился во весь рост. Автомат на плече казался теперь не обузой, а частью его, как хвост скорпиона.

– Я – командир, – отчеканил Андрей Витальевич. Без тени сомнения. Непоколебимо. – Здесь и сейчас. До самого конца. Каким бы этот конец ни был. Запомните это.

Напряжение висело в воздухе, густое и едкое. Но делать нечего.

Мы опять вышли наружу, под солнышко. Настоящее, земное, тёплое, ласковое солнце. Его свет лился на разбитый асфальт двора, на ржавые воронки, на унылые коробки зданий, делая все это чуть менее ужасным, но от этого – только более жутким в своей обыденности.

Во дворе – ни души. Ни легковушек, ни грузовиков, ничего, что говорило бы о присутствии людей позже, чем вчера. Только одна дорога. Узкая, с потрескавшимся серым асфальтом, убегающая через приоткрытые ворота вдаль, за горизонт.

По ней мы и пошли. А что ещё оставалось делать? Сидеть и ждать, пока призраки наблюдателей явятся? Перед походом сгрызли сухую лапшу из пакетов «Перапёлки». Кипятку-то нет, а возиться заново с костром желания не было. Не медвежатину варить, лапша, она и есть лапша. Безвкусная, пресная, но какие никакие, а калории.

Съели по тройной порции. Нам больше не нужно изображать невесомость, экономить каждый грамм. Нам нужно идти. Невесть куда. Невесть сколько. Приправу – ярко-оранжевый порошок с запахом дичи – развели в пластиковой бутылке, развели и выпили. Гадость неописуемая. Холодная, мутная жижа с плавающими крупинками. Но соль нужна организму, изможденному месяцами «космоса». А химические добавки… если за месяц нас не убили, значит, они сделали нас чуть сильнее.

И действительно, идти мы смогли. Шли молча, прислушиваясь к далекому крику вороны. Мы были тощие, как щепки, лысые, землисто-серые. Ну чисто марсиане, высадившиеся на Землю по ошибке. А у Олега и командира ещё и автоматы болтались за спинами.

На небо набежали облака, и солнышко скрылось. Хватит. Привыкайте постепенно.

Через три километра – приблизительно, конечно, шагомеров у нас не было, только внутренние часы усталости – нам повстречался «Пазик». Старый, тот самый, с окнами, прикрытыми фанерными щитами. Он стоял на обочине, чуть накренившись, как пьяный. И мы было обрадовались: ну, хоть теперь! Хоть теперь нам объяснят, что за чертовщина творится, отвезут в цивилизацию, дадут горячего чаю и скажут: «Ребят, вы молодцы, но эксперимент закончен. Вот ваши деньги. Свободны».

Подошли. Дверцы, передняя и задняя, открыты. Внутри никого. И ничего. Если и были водитель с пассажирами, то испарились. Растворились в воздухе. Вместе с вещами, с сумками, с крошками от хлеба. Салон слегка пах пылью, бензином и… ничем. Полным, абсолютным отсутствием человеческого присутствия.

Иван, наш танкист, первым оправился от шока. Он полез на место водителя. Ключ торчал в замке зажигания. Просто торчал. Как приглашение. Или как ловушка.

– Поехали? – хрипло спросил Иван, поворачивая ключ. Двигатель кашлянул, чихнул раз, другой, и наконец заурчал вполне уверенно. Звук показался оглушительно громким в мёртвой тишине вокруг.

Кое-как, с трудом развернулись на узкой дороге (Иван ругался сквозь зубы, вспоминая габариты танка) и поехали дальше, по дороге, некогда покрытой серым асфальтом, а сейчас поверх него лежал жёлтый песок, занесённый ветром невесть откуда. Знак времени. Знак забвения.

Страшил, львов и железных дровосеков не наблюдалось. Лес по сторонам был чахлым, редким, не внушающим ужаса. Фанерные щиты с окон мы сняли перед отправлением, дело нетрудное, они были прикручены парой шурупов. Сняли и положили в хвост.

Через десять километров, отмеренных дребезжанием старого мотора и стуком наших сердец, мы выехали на трассу пошире. Не федеральную, но всё же. С разметкой, с обочинами. И здесь… здесь мы увидели автомобили. Множество автомобилей. Легковые – от стареньких «Жигулей» до крутых «Мерседесов». Грузовые – «Газели», «КАМАзы», «Вольво». Даже пара тракторов «Беларусь» попалась. Все они были аккуратно, даже слишком аккуратно, припаркованы у обочины. В ряд. Как на гигантской стоянке перед концом света. Все в полном порядке, по крайней мере с виду. Ни следов аварий, ни выбитых стекол, ни открытых дверей. И все – пусты. Совершенно, абсолютно пусты. Ни намека на панику или спешку.

Просто… оставлены.

Мы остановились. Замерли. Даже командир молчал, его рука сжимала приклад автомата так, что костяшки побелели. Мы вылезли из «Пазика» и подошли к ближайшему «Форду-Эксплореру». Темно-синий, блестящий. Дверь водителя не заперта. Садись, да трогай. Ключ зажигания торчал на своем месте. Как у «Пазика». Как будто кто-то просто вышел размяться и вот-вот вернётся. Но вокруг не было ни души. Только бесконечная вереница брошенных машин, уходящая вдаль по обеим сторонам трассы.

На заднем сиденье детское креслице. И мишка. Не новомодное зубастое чудище, а традиционный добрый медвежонок.

У меня был такой.

Иван сел на водительское место, включил радио.

Тишина. Как есть тишина. Лишь слабый, мертвенный атмосферный треск, как статическое электричество на гробовой плите эфира. Ни голосов. Ни музыки. Ни сигналов бедствия. Ничего. Эфир был мертв. Как и всё вокруг.

Мы стояли, слушая тихий треск, глядя на бесконечную вереницу брошенных машин, уходящую к горизонту, где сливались небо и земля в серой, безразличной дымке. И тогда командир произнес то, что вертелось у каждого на языке:

– Что-то случилось.

Правильно, он же командир. Ему положено называть вещи своими именами.

Глава 12

Указатель известил, что в пяти километрах справа, то есть к востоку, находится город Лопы. Поскольку ранее мы въехала в Лопенский район, логично было предположить, что Лопы – райцентр. А где райцентр, там и рай, то есть власть.

– Завернём? – предложил я.

Командир, похоже, хотел ехать прямо в Чернозёмск, доложиться начальству. Если оно, начальство, живо, здорово или хотя бы имеется в наличии. Dead or alive.

С другой стороны, донести до власти о виденном нами есть прямая обязанностью сознательного гражданина Донести до власти и получить распоряжения. Вдруг это эпидемия неведомой болезни, при которой люди просто испаряются? Антон же предположил, что взорвался реактор Новочернозёмской атомной станции, и всех срочно эвакуировали. Да много чего в голову приходит. Нужно, нужно срочно обратиться в полицию!

Иван повернул направо, пять верст марсианам не крюк. А на людей посмотреть хочется. Или же убедиться в их отсутствии.

– Изначально уездный городок назывался Клопы, но в одна тысяча тридцать первом году в порядке благоустройства был переименован в Лопы, – сказал космонавт-исследователь Василий. Как по писаному сказал, словно со смартфона прочитал. Но не было у него смартфона.

– Откуда дровишки? – спросил Антон.

– Я в краеведческом музее четыре месяца разнорабочим был, вот и понахватался всякого, – пояснил Василий.

– И чем всё кончилось? – спросил Антон.

– Ничем, раз я с вами. Разнорабочие в музее тоже не шикуют, знаешь ли.

Дорога промелькнула незаметно, хотя ехал Иван осторожно, сорок километров в час максимум.

И вот мы в городке. Привычные припаркованные автомобили, привычная тишина. Дорога сама вывела на главную площадь, понятно, с памятником Ильичу. Судя по флагу, за Лениным и находилась районная администрация.

– Вот что, друзья-марсиане. Я пойду с Василием, хватит нас двоих, – сказал я. – Вдвоём и без оружия, так сказать. А вы наблюдайте. Если что – по газам и катите в Чернозёмск или куда командир решит.

Командир промолчал. Идти в горадминистрацию с оружием – действительно, перебор. Могут не понять. А доверить автомат другому он не хотел. Опасался.

– Может, мы пока в магазин? – спросил Иван. – Воды взять, да и вообще… дошираков разных?

– Не разбредаться! Вот вернутся дозорные, тогда и ясно будет, в магазин идти, или ещё куда, – заявил Андрей Витальевич, показав, кто в автобусе главный. Он командир, а я с Василием дозорные.

– Так сколько вас ждать? – это Иван мне.

– Марсиане часов не соблюдают, у нас и часов-то нет. Думаю, недолго.

И я вышел из автобуса. Земля качалась под ногами, но не сильно. Балла на три, много четыре. Отвычка от ходьбы, низкокалорийное питание, и страх. Страха было столько, что его можно было и во внимание не принимать. Считай себя мёртвым, и ни о чём не беспокойся – самурайская мудрость, кажется.

Но я всё-таки беспокоился. Хотелось пить, хотелось принять душ, и не пятилитровый, а безлимитный. Хотелось переодеться в свежее, чистое бельё и, почему-то, в гражданский костюм-тройку, с галстуком, запонками и прочими аксессуарами. Непременно часы чтобы были, механические, если не «Ролекс», то похожие. И шляпа-федора.

Такие фантазии отвлекали от страха. Для того и придумывались.

В администрации безлюдно. Ни охраны, никого. Кабинеты частью заперты, частью пустые. Всюду обыкновенный порядок – ни опрокинутых стульев, ни следов крови на стенах и ковровых дорожках, ни запаха пороховой гари. Даже надписи, мол, закрыто, все ушли на митинг, нет.

Мы с Василием дружно крикнули «пожар!!!», но никто не отозвался.

Зашли в туалет. Вода была, но остаточная, та, что в трубах.

Все-таки помыли руки и лица, утерлись бумажными полотенцами – культура. Электричества и здесь нет. А раз нет в администрации, в других местах можно и не проверять.

Мы вернулись в автобус, и я коротко сказал: 2

– Пусто.

– Тогда в магазин и в полицию, – предложил Иван.

– В магазин понимаю, а в полицию-то зачем?

– Если никого нет – а я думаю, так и будет, довооружимся.

– Зачем?

– Ну как же, по такой дороге – и без оружия?

– Доедем до Чернозёмска, там и выбор больше, и вообще.

– Так ещё доехать нужно.

Решили начать с магазина. Супермаркета, «Девять в одном». Конечно, и здесь ни души. Ни следа вандализма, грабежей и прочего непорядка.

Начали, как водится, с продовольственной части. Мы бродили по лабиринтам еды, но странно – есть не хотелось. Воду взяли, обыкновенную, питьевую, негазированную, а насчет остального напало раздумье. Положим, колбаса выглядела вполне съедобной и ничем, кроме самой себя, не пахла, однако температура – комнатная, а учитывая, что на дворе август, долго мясное изобилие не продержится. Копчености? Консервы? Как бы молоко и как бы творог?

– Зажрались мы, вот что, – сказал Антон, и взял пакет чипсов. Четыре пакета – чипсы со вкусом сыра, чипсы со вкусом крабов, чипсы со вкусом лука, и чипсы со вкусом картошки.

– Весь полёт они снились, чипсы, – сказал он, оправдываясь.

Тут и мы опомнились, набрали всякого разного. Бананы, яблоки, помидоры, всё на вид доброкачественное. Шпроты. Сервелат. Икру лососевую. Осетровой не нашлось.

– Вы это… не налегайте, – сказал я. – Выходить из полётного состояния нужно постепенно. Сегодня чуть больше, чем вчера, завтра чуть больше, чем сегодня, и так далее. А то запросто можно умереть даже от самых хороших продуктов, если с голодухи наесться сверх возможности. Растренирован организм в смысле еды.

– Ничего, мы потихоньку, – но аппетиты поумерили.

Василий же взял три бутылки водки, «Столичной», с красной этикеткой.

– Нет, сейчас не хочу, и не собираюсь. Но вдруг захочу, а вокруг пустыня, и только зомби стенают у горизонта?

– И что?

– Зомби, они пьяных не кусают. Для них, для зомби то есть, алкоголь – страшный яд. На дух не переносят.

Неловко прошли мимо кассы. Ну, нехорошо. Воровство получается. А что делать? У нас и денег-то нет никаких. Ладно, буду надеяться, что руководители эксперимента расплатятся. Если, конечно, они ещё в зоне досягаемости, в чем я сомневаюсь с каждым часом больше и больше.

Зашли в секцию ДНС. Взяли фонари, очень нужная для нас вещь. И батареек в плепорцию. Ночи темные, как без фонаря?

Василий захватил радиоприемник. Всеволновой. Вспомнив службу, побродил по эфиру. На ФМ ничего, но и на средних волнах ничего, и на коротких тоже.

– Ночью поищу тщательнее, – сказал он, – ночью приём получше будет.

Ночью, так ночью.

В автобусе выпили воды – и всё. Не хотелось пока есть. Утренняя «Перапёлка» давала знать о себе. Так, на воде, и доехали до Чернозёмска. Даже в полицию Лоповскую не пошли. Шибко уныло в Лопове, однако.

А в Чернозёмске – то же самое. Безлюдье и порядок. Мы и в Центр Полёта ходили, и в областную администрацию, в губернаторском кресле посидели. Место для человека заветное, но никакого отклика в душе не нашлось. Телефоны на столе особые, с Кремлем можно поговорить, а – не работают. Тишина сплошная. Хотя Антон сказал, что слышал чьё-то хихиканье в трубке, мелкое, частое, слово персонаж мультика смеялся. Нехороший такой персонаж. Но, возможно, почудилось ему – я потом полчаса слушал, ничего не услышал. Он, Антон, и сам предположил, что почудилось. Нервы-то у Антона не стальные. Они ни у кого, думаю, не стальные.

Пошли, наконец, в полицию. Последний шанс. Но и полиция, оплот наш и надежда, пустовала. Никого и ничего.

Долго не решались вскрыть оружейку. Одно дело еда в гастрономе, а оружие – это оружие. Совсем другой оборот, если что.

– Но в отсутствии представителей власти мы, сознательные граждане, должны, нет, просто обязаны принять на себя святую обязанность защиты отечества! – сказал я с пафосом, и Иван довольно быстро справился с замками. Я бы сказал, подозрительно быстро.

Сменили древние автоматы на АКС-74У.

– Зачем, зачем они вам, автоматы? – пытался оставить за собой монополию на оружие командир, но тут Иван сказал веское слово:

– Нужно!

И Андрей Васильевич замолчал. Трудно спорить, когда у оппонента тоже автомат в руках.

Один лишь я ограничился пистолетом Макарова. Он полегче. На всякий случай пусть будет.

А затем пошли устраиваться в лучший (так его рекламируют) отель Чернозёмска. И я, наконец, принял душ из остатков воды, переоделся в пижаму (взятую в магазине города Лопов) и лёг спать.

Что делали остальные – не знаю. Шесть постояльцев на огромный отель после длительного совместного полёта… Нет, мы поселились компактно, рядышком, но когда у каждого свой номер – это прекрасно.

Впрочем, думаю, что тоже помылись, да и улеглись спать. На большее не был сил. Ни душевных, ни физических. Вот предохранитель нас и отключил.