Текст книги "Зимний Мальчик (СИ)"

Автор книги: Василий Щепетнёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 11
КОМСОМОЛЬСКОЕ СОБРАНИЕ

29 декабря 1972 года, пятница

Наш препод, Михаил Михайлов, дело своё любил и знал. Не замыкался в сером томике «Истории КПСС», а охотно выходил за рамки.

Мне предмет нравился. Просто и без утайки нам рассказывали, как развалить империю. Конечно, только внешнюю канву процесса, но по капле воды проницательный человек может догадаться о существовании океана. Это не я сказал, это сказал Шерлок Холмс.

– Разрешите вопрос, – поднял руку Сеня Юрьев.

– Если по теме занятия – пожалуйста.

– Вот вы, Михаил Михайлович, говорите о роли личности в истории, – начал Сеня.

– Это не я говорю, это Плеханов. А расширил понятие Владимир Ильич Ленин в работе, которая так и называется «О роли личности в истории», и которую вы должны были законспектировать к сегодняшнему семинару.

– Я конспектировал, конспектировал, – Сеня потряс толстой, в девяносто шесть листов, общей тетрадью. – И как раз по этому поводу вопрос. Ленин в седьмом году с огромным риском для жизни по льду бежал в Финляндию.

– Положим, не бежал, а шёл, – поправил МихМих.

– Не суть. А если бы он провалился под лёд и погиб? Что стало бы с партией, с революцией, с Россией?

– Один умный человек, профессор Карл Хемпе, однажды сказал: «Die Geschichte kennt kein Wenn», то есть История не знает слова «если». Не таким был человеком Владимир Ильич, чтобы уйти под лёд.

– Но всё-таки, всё-таки?

МихМих усмехнулся:

– Думаете, вы первый задаёте этот вопрос? Не первый. Его и я задавал в ваши годы, и тоже не был первым. А ответ на него дал Салтыков-Щедрин, – он прикрыл глаза, припоминая:

«К услугам мечтателя найдётся не мало тем, столь же интересных и уж до такой степени безопасных, что даже цензор – и тот с удовольствием подписал бы под ними: „Мечтать дозволяется“. Во-первых, есть целая область истории, которая представляет такой неисчерпаемый источник всякого рода комбинаций, сопряженных с забытьём, что самый мечтательный Писатель – и тот не может вычерпать его до дна. Возьмите, например, хоть следующие темы:

– Что было бы, если б древние новгородцы не последовали совету Гостомысла и не пригласили варягов?

Где был бы центр тяжести, если б вещий Олег взял Константинополь и оставил его за собой?

Какими государственными соображениями руководились удельные князья, ведя друг с другом беспрерывные войны?

На какой степени гражданского и политического величия стояла бы в настоящее время Россия, если б она не была остановлена в своем развитии татарским нашествием?

Кто был первый Лжедмитрий?

Если б Петр Великий не основал Петербурга, в каком положении находилась бы теперь местность при впадении Невы в Финский залив, и имела ли бы Москва основание завидовать Петербургу (известно, что зависть к Петербургу составляет историческую миссию Москвы в течение более полутора веков)?

Попробуйте заняться хоть одним из этих вопросов, и вы увидите, что и ваше существо, и вся природа – всё разом переполнится привидениями. Со всех сторон поползут шепоты, таинственные дуновения, мелькания, словом сказать, вся процедура серьезного исторического, истинно писательского исследования».

И, помолчав, МихМих добавил:

– Теперь вам, надеюсь, ясно, что всякие «если бы, да кабы» годятся разве для сочинителей фантастической литературы? А вы, как врач, должны стоять на прочной платформе марксистко-ленинского мировоззрения.

Потрясенный Сеня сел.

В перерыве меня нашел старшекурсник Сколков. Я с ним пару раз встречался за доской, ещё года три назад. Перворазрядник без звёзд. Он, оказывается, поступил в медицинский, как и я. Вернее, я, как и он.

– Чижик, тебя заведующая кафедры вызывает!

– Какой кафедры? – спросил я Сколкова.

– Вестимо какой, физвоза!

Физвоз – это физическое воспитание. Оно, физическое воспитание, на кафедре всё больше теоретическое. Работают над обоснованием нормативов ГТО, над методами подготовки физкультурников и спортсменов, изучают влияние физической культуры на здоровье. А мы, студенты, что-то вроде кроликов. Опять же теоретически. Легкую атлетику, всякие прыжки-догонялки, мы пропустили: сентябрь и половину октября колхоз, а потом какая легкая атлетика по нашему климату?

На двери табличка: «профессор Петрова Л.В.». Значит, мне к профессору.

Я постучался, вошёл.

За столом (тот ещё стол) сидела дама в строгом костюме. Оторвавшись от чтения журнала (как бы и не «Здоровья»), она посмотрела на меня поверх очков:

– С чем пришли, молодой человек?

– Передали, что меня желают видеть. Здесь и сейчас.

– Вы – Михаил Чижик?

– Да.

– Проходите, садитесь, – она показала рукой на стул рядом со столом. Стул тоже был тот ещё. Кафедра у руководства института, похоже, в золушках. Или просто люди, занятые Делом, не обращают внимания на мебеля.

– Вы, Михаил, как я узнала, стали чемпионом области по шахматам.

– Стал, – решил признаться я.

– А почему не сообщили нам, на кафедру? Вы же студент нашего института.

– Да так как-то… И турнир лишь вчера окончился.

– Непременно, непременно сообщайте! Вы же, как победитель, поедете на зональные соревнования, не так ли Отбор на финал первенства России?

– Возможно, поеду.

– Почему «возможно»? Имеете полное право. Завоевали.

– Завоевал, но ведь учёба… Турнир длится три недели. Десять дней приходятся на каникулы, но остальное…

– С этим кафедра вам поможет. Я помогу. Вы будете представлять наш институт, а это очень важно. Так что готовьтесь. Вот мои вам рекомендации по соблюдению спортивного режима, – и она протянула листок бумаги, сложенный вчетверо.

Я поблагодарил и откланялся.

Спортсмены в наш институт поступают не часто: зачем им медицинский, когда в городе есть институт физкультуры? Университет тоже годится для спортсменов, поступил на гуманитарные факультеты, и бегай на здоровье, или борись, или штангу поднимай. Составят специальный график, полный понимания и снисхождения. Филологи, чего уж там.

Учеба же в медицинском требует личного присутствия, особенно на старших курсах, вот и не идут к нам спортсмены. А если и идут, то не ради спорта. В восьмой группе учится парень, что играл за юношескую сборную страны. Хоккей с мячом. Но команды по хоккею, ни с мячом, ни с шайбой, в институте нет. И он просто учится. Без хоккея.

А тут – здасьте! – я. Закончил турнир со стопроцентным результатом, стал чемпионом области. Завтра вручат удостоверение кандидата в мастера спорта. И значок вручат, с меня уже рубль взяли за значок. Значит, кафедра физкультуры запишет меня в свой актив. Чемпионов области, думаю, в нашем институте давно не было. Да и вообще не было. Никогда. А теперь есть. И кафедра физкультуры поставит себе это в заслугу. Да, думаю, мне помогут с поездками на турниры. Морально. Разрешат индивидуальную сдачу зачетов, а выступлю хорошо, то зачеты будут принимать с пониманием.

Да что кафедра, вчера, после того, как я выиграл последнюю партию и победил в турнире с отрывом в три очка, Антон, слегка смущаясь, спросил, не буду ли я против, если он запишет себя в мои тренеры. Ему это для аттестации нужно, на тренерскую категорию. Я, конечно, был не против. Мне и в самом деле может понадобиться тренер-секундант. Не сейчас. Позже. Сейчас что, сейчас я лишь стал кандидатом в мастера спорта. Фигура невеликая. На кошку широко, на собаку узко. Зато добро на кандидата даёт областной спорткомитет, а не Москва, потому всё быстро. Конец года, план. А мастером спорта, не выезжая из города, не станешь. Нужны турниры с нормой мастера. Но какой может быть в городе турнир с нормой мастера, если играющих мастеров всего двое? Есть ещё один, так уже отошел от игры, возраст. А приглашать мастеров из других областей, устраивать мастерские турниры финансы не позволяют.

Так что от моего чемпионства кругом выгода: выгода Антону, выгода кафедре физического воспитания, Бочарова, уверен, тоже запишет моё чемпионство на счет руководящей и вдохновляющей роли комсомольской организации – как и нашу с Ольгой оперу. Опять не жалко, я только за. Пусть. Надя растёт, ей нужны витамины.

Мне же чемпионство дало кубок из фанеры, выкрашенной серебряной краской, уже второй (первый – за победу в предыдущем турнире, первенстве шахматного клуба) и, как награду – «Шахматный Информатор» за семидесятый год. Ценное приобретение. Нет, в самом деле, судя по тому, как смотрел на книгу Антон. Я ему и отдал «Информатор»: раз он мой тренер, пусть повышает квалификацию. Я бы ему и кубок отдал, да не возьмёт.

Ах, и рекомендации. Я развернул листок. На нем было напечатано (литеры давно не чищены):

Подготовка к зональному турниру.

1. Ежедневная утренняя гимнастика 10 минут.

2. Ежедневное отжимание от пола – 20 раз.

3. Ежедневная пешая прогулка – 30 минут.

Всё. Коротко и ясно.

Последняя пара – лекция по химии. Скучная и малополезная. Переговаривали учебник, только и всего.

Ко мне подошел кто-то из десятой, что ли, группы. В лицо я его знал, а по имени – нет. Нас триста человек на курсе, лечебников, и двести пятьдесят педиатров со стоматологами, а таких курсов шесть. Всех не запомнишь, да и ни к чему.

– Здорово, Чижик, – сказал он и протянул руку.

– Привет, привет.

– Как дела?

– Да вот на лекцию иду.

– Слушай, друг, одолжи десяточку до степухи.

– До чего?

– До стипендии. Новый год, понимаешь. Праздник. Шампанское, конфеты, букеты…

– Понимаю. Но, друг, мы с тобой едва знакомы, а ты сразу о деньгах.

– Ну, так надо.

– Не, не так. Сымай часы, и десятка твоя.

– Часы? – он посмотрел на запястье. Обыкновенный «Полет», московский часовой завод. – Зачем часы?

– Я тебе десять рублей, а ты мне часы. На память.

– Часы стоят дороже десятки.

– Я ж их не покупаю. Отдашь десятку, получишь назад часы.

– А как я без часов?

– У людей спрашивать будешь. Народ отзывчив. Как посмотришь на руку, так и вспомнишь, что должен десятку. А то ведь забудешь, знаю я тебя. Знаю-знаю, не сомневайся.

– Ну, ты просто кулак какой-то. Ростовщик. Жлоб. Не ждал…

– И не жди, – и я прошёл в аудиторию.

Этому приёму, с часами, меня дедушка научил. Говорил, если малознакомый человек, а хоть и знакомый, но мутный, просит в долг, потребуй залог. Если не согласится, значит, долга возвращать не намерен, и считает тебя интеллигентной размазней. Дураком.

Десятка, конечно, невеликие деньги, но в дураках оставаться не хочется. А этот… я так и не узнал, как его зовут, кстати… Этот сокурсник растрезвонит, что я жадный и корыстный. Денег не даю. Свинья, в общем. А мне только этого и нужно. Я вовсе не хочу быть всеобщим кошельком. Я вообще не хочу быть кошельком. Шампанское ему…

Аудитория заполнилась. Что делать, посещение лекций обязательно.! Старосты в перерыве подают рапортички, а в конце лекции какую-нибудь группу, на кого чёрт укажет, проверяют. На предмет достоверности рапортичек. На лекциях интересных не проверяют. Профессор физиологии прямо объявил, что он такими пустяками не занимается, кому не интересно, пусть не ходит. Но таких профессоров мало. Пока один и встретился, профессор физиологии.

Но вместо доцента Жамкина, что читает лекции по химии, на кафедру вышел комсорг факультета, шестикурсник Саулин. Большой человек, тоже кандидат, но не в мастера спорта, а в члены КПСС. Что куда круче. Для карьеры.

– Нам нужно срочно провести комсомольское собрание, – начал он.

Ага. По поводу жадины Чижика? Смешно.

– Наш однокурсник написал жалобу в Центральный Комитет, – продолжил Саулин. – И мы должны дать жалобе принципиальную оценку.

Аудитория притихла. Жалобу в ЦеКа? Наш однокурсник?

– А что в жалобе-то? – крикнули с задних рядов. – Оценивать-то что?

– Митринков Сергей жалуется, что за полтора месяца сельхозработ ни ему, никому другому не заплатили ничего.

– И что тут оценивать? – спросил тот же голос.

– Наш товарищ, комсомолец, рассматривает бескорыстную помощь стране как источник наживы. Павка Корчагин, когда шёл в бой или строил железную дорогу, о деньгах не думал, Александр Матросов, бросаясь на пулемёт, о деньгах не думал, а Митринков? Достойная ли это позиция для студента самой гуманной профессии?

Вообще для советского студента?

Все молчали. Напряженно думали.

– Активнее, товарищи, активнее! Мы задерживаем лекцию!

– Не мы, а вы, – сказал кто-то рядом, но тихонько.

Выступать никто не рвался. Видно, не подготовили никого. Пришла жалоба, нужно срочно отреагировать. Очень срочно. Сегодня же. Раз уж даже лекцию потеснили. Кому нужно? Лекцию отодвинуть без разрешения деканата нельзя. Но никто из деканата не присутствовал. Значит, не хотят вмешиваться. Значит, считают, что это чисто комсомольские проблемы. Значит, это проблемы Саулина в первую очередь.

Но курс в положение Саулина не входил, на трибуну не рвался. Комсорг курса? Но он, вероятно, будет выступать после остальных, предлагая резолюцию. Какую резолюцию хочет Саулин, понятно: заклеймить позором жалобщика Митринкова.

– Не решаетесь? Ну, я помогу, – Саулин нацелился на меня. – Михаил Чижик, товарищи хотят услышать твое мнение о жалобщике.

Смелее, смелее.

Понятно. Обычный приём.

– Мне кажется, здесь я говорить не вправе. Не был я в колхозе.

– Зато ты в деньгах здорово разбираешься, – теперь крикнул недавний друг, которому я отказал в десятке.

– Давай, давай, Чижик, – Саулину нужно было, чтобы процесс пошёл.

– Что ж, я скажу. Во-первых, мне думается, мы должны дать оценку не жалобщику, а жалобе. Я прав?

– Допустим, – сказал Саулин.

– Я считаю очень верным и принципиальным то, что ты поднял этот вопрос, Саулин. Принципиальным и своевременным. Что касается денег, то деньги в социалистическом обществе есть мера качества и количества общественно-полезного труда. Получается, что Митринков и все, бывшие в колхозе, ничего в колхозе полезного для общества за полтора месяца не совершили, раз ничего не заработали. Это организационный провал. Государство тратит огромные средства на обучение студентов, но полтора месяца ушли впустую. Ноль учёбы, ноль работы. Тут не Митринкова нужно выслушивать, и уж точно не меня, а ответственных за организацию работы студентов нашего курса на уборке урожая. Именно курса, ведь старшекурсники что-то, да заработали. Уверен, что у организаторов имеются имена и фамилии. Мы должны знать тех, кто не справился. Обсудить их, а не Митренкова. И делать это необходимо сейчас, чтобы на будущую осень не повторить ошибок, а работать ударно и производительно. При социализме ударный и производительный труд оценивается сполна, это не капитализм с присвоением прибавочной стоимости. И Митринков, мне кажется, совершенно обоснованно считает, что за хороший труд студенты должны получать хорошие деньги.

Теперь второе. Партия – наш рулевой, и обращение Митринкова в ЦеКа по важному для студентов вопросу показывает то, что Митринков, как и все мы, всецело доверяет партии, зная её мудрость и внимательность к нуждам людей. Сергею, как и всем нам, скрывать от партии нечего. У меня всё.

– Хорошо, Чижик, садись… Садитесь, – Саулин сморщился, будто у него вдруг заболел зуб.

– Я хочу сказать, – поднялся Самойлов. – Мне думается, что наш товарищ Митринков и наш товарищ Чижик не совсем правы.

– Говори, говори, – зуб у Саулина стал стремительно выздоравливать.

– Мы врачи, будущие врачи, мы не должны ставить диагноз, не собрав тщательно анамнез и не проведя необходимые обследования. У нас, студентов, нет ни права, ни возможностей проверять все детали, сопутствующие сельхозработам. Кого-либо подозревать в халатности, некомпетентности, тем более, в обмане – не лучший путь.

– Продолжай, – Саулину слова Самойлова, как масло на блин. Не знает он нашего Суслика!

– Зачем подозревать, когда необходимо знать? Я предлагаю обратиться в компетентные органы, прежде всего в Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности. У них есть прекрасные специалисты, которые смогут проверить все обстоятельства работы студентов в колхозе, всю документацию, все сметы, и вынести правовое заключение о том, куда делись заработанные деньги, и кто в этом виноват. Ну, а суд, если дело дойдет до суда, уже установит степень вины тех, кто в этом виноват, буде таковые сыщутся. Прошу занести мое мнение в протокол собрания и проголосовать.

Похоже, у Саулина заболели все зубы разом.

– Проголосуем, проголосуем. В свое время. Мы разберем этот вопрос на бюро института. Пока на этом закончим, сейчас время лекций, – и Саулин пошел к выходу из аудитории. Отступил. Временно.

– Я оставляю за собой право сделать запрос в прокуратуру от своего имени, – добил его в спину Суслик.

Лекцию, то, что от неё осталось, почти не слушали. Обсуждали представление, устроенное Саулиным. Обсуждали заинтересованно – многих, отработавших задаром полтора месяца, происходящее задело за живое. А вдруг – ну, вдруг! – заплатят за колхоз хотя бы рублей по двадцать? По сорок, заявляли оптимисты. Выгонят Митринкова, найдут предлог и выгонят, – говорили пессимисты.

Жужжание в аудитории то стихало, то множилось, и сквозь него пробивались слова доцента Жамкина: «Катионы… анионы… галогены…», но никто им не внимал.

Даже я.

Напряженный день, однако. И впереди предновогодние хлопоты, скорее, приятные, но всё хлопоты.

Авторское отступление

В старых книжках о Робинзоне Крузо, капитане Гаттерасе и прочих людях странствий, приключений и опасностей, частенько встречались списки того, что Робинзон и прочие находили в сундуках, выброшенных на берег. Скрупулезно перечислялось, сколько в распоряжении героев было пороха, ружей, свинца, топоров, ножей, иголок, муки, пеммикана и прочая, и прочая.

В новейших изданиях эти списочки уже отсутствуют, как излишество, а по мне, так зря. Читателю вдумчивому они помогали детально вникать в обстоятельства и воображать себя участником полярной экспедиции, или даже самим Робинзоном.

Для таких читателей я и хочу подробнее остановиться на некоторых обстоятельствах, окружающих моего героя.

Начну с дедушки. Иван Петрович Чижик – ученик Репина, народный художник СССР. Это означает не только высочайшее мастерство, но и то, что Иваном Петровичем власть премного довольна.

Во все годы в СССР существовал слой людей, который жил очень хорошо (а уж сегодня-то!). К нему относились и сливки лояльной к власти творческой интеллигенции (опять: а уж сегодня-то!). Включая Ивана Петровича. В силу этого он мог то, что обыкновенному обывателю было недоступно. К примеру, построить хороший дом. На какие средства? Иван Петрович был одним из лучших портретистов страны. Его портреты первых лиц государства, министров, маршалов и генералов, выполненные в манере социалистического реализма, высоко ценились и хорошо оплачивались. Оплачивались не только сами портреты, но и авторские копии, и репродукции и т. п. Поместят, к примеру, в букваре портрет товарища Хрущева, а дедушке на счёт и капает.

Конечно, Чижик-дед не ограничивался высшими эшелонами, а часто писал доярок в окружении коров, механизаторов меж высоких хлебов, сталеваров у мартенов, и просто женщин, детей, стариков. Эти работы тоже ценились и оплачивались. Писал он и натюрморты, и пейзажи, но знаменит был преимущественно как портретист. Трудолюбивый, талантливый, когда нужно – умеренный, и всегда аккуратный. Жить он старался вдоль, а не поперек. И у него получалось.

Что он оставил Чижику-внуку? Гены, это первое. Здравый смысл, умение оценивать себя, людей и обстоятельства, это второе. И, наконец, сундуки с припасами.

Перейду к сундукам.

Дом – размерами восемь на шестнадцать метров, на высоком фундаменте, формирующим полуподвал с узкими горизонтальными окошками под потолком, чистый и сухой. Каменный первый этаж. Деревянный мезонин семь на девять. И собственно чердак, тоже очень чистый. Содержался дом прилежно, а незадолго до смерти дедушка провел основательный ремонт, заменив коммуникации, отопление, крышу и прочие критические места, причем заменив на самое наилучшее, бывшее в стране – немецкое, финское, чешское. При доме участок в девять соток, на котором росли и плодовые, и декоративные деревья, а когда была жива бабушка – то и цветы в изобилии. Уход за домом и участком требовал немало сил, занималась этим в основном домработница (скорее – домоправительница) Вера Борисовна, которая по мере необходимости привлекала мастеров и подёнщиков. Так что дом достался Мише Чижику в превосходном состоянии, и вернувшаяся Вера Борисовна не даст мелким поломкам, которые порой случаются, перерасти в крупные, а тут же устранит их своими силами (женщина? эта женщина во время войны «Катюши» собирала!), или пригласит мастеров.

К дому примыкает теплый гараж. Не то, чтобы совсем тёплый, но в зимнюю стужу температура всё же выше нуля. Помещаются две машины, есть верстак и даже маленький токарный станок-комби, немецкий, довоенный, куплен по случаю. Ни дедушка, ни внук токарным ремеслом не владеют, а вот Вера Борисовна вполне.

В гараже живёт автомобиль «ЗИМ», точнее, ГАЗ-12, поскольку выпущен в 1959 году, когда завод переименовали за опалой Молотова. К 1972 году модель уже устарела, но смотрится по-прежнему шикарно. «ЗИМ» – автомобиль представительского класса, с роскошным салоном, приятной внешностью и девяностосильным мотором. Сидения были в три ряда, а, убрав сидения-страпонтены, пассажирская часть становится вообще чудом. К тому же пассажирские двери открываются по ходу движения, что особенно удобно (неудивительно, что больная Ольга предпочитала «ЗИМ» обкомовской «Волге»). И да, «ЗИМ» был и в продаже для частных лиц, но покупала его элита: уж больно дорого стоил. Почти втрое дороже «Победы», тоже хорошей машины. Вишневый цвет кузова говорит о том, что это был экспортный вариант автомобиля.

И, наконец, деньги. Помимо наличности, дедушка оставил внуку двенадцать сберкнижек, срочных вкладов. Каждая сберкнижка – на двенадцать тысяч. Много? для рядового гражданина очень много, но творческая элита зарабатывала и больше. В пересчете на месяц это давало доход триста шестьдесят рублей чистыми (налогами и вычетами вклады не облагались). При этом сам капитал не тратился.

Триста шестьдесят рублей в месяц чистыми в семидесятых – это три зарплаты рядового врача, инженера, учителя. Или четыре – начинающего (а начинающим они были много лет). Токари и слесари, конечно, зарабатывали больше врачей, и сто пятьдесят, и двести, наилучшие передовики и четыреста (грязными), а в Заполярье ещё больше, но Чернозёмск не Заполярье. То есть о деньгах Чижик мог не беспокоиться совершенно, по крайней мере, теоретически.

Ещё в сундуках были всякие антикварные вещи, драгоценности, горшочек николаевских десяток и прочее – на случай краха денежной системы государства или даже самого государства. Дедушка видел далеко, на много лет вперёд!

О других аспектах повседневной жизни Миши Чижика расскажу как-нибудь в другой раз.