Текст книги "Детские странствия"

Автор книги: Василий Абрамов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

ИЛЬИН ДЕНЬ

В каждой деревне у нас на Онеге был свой праздник, и на этот праздник приходило много гостей из окрестных деревень.

Спирова праздновала Ильин день.

С нетерпением ждал я нашего деревенского праздника. Как было не ждать его, когда в этот день, раз в году, даже в таких бедных избах, как наша, можно было сытно покушать! Правда, нам, детям, только при счастливом случае. Кроме того, к празднику мне шилась в том году кумачовая рубаха.

Накануне с утра мать начала стряпать, а сестра Матрена села к окну шить рубаху. Я уселся рядом с ней и сторожил, чтобы она не бросала работу: вдруг не успеет сшить к празднику!

– Видно, Васька, не успеть мне – иголка тупая, – шутила Матрена.

– А ты возьми другую, вострую, – просил я.

– Да вот беда-то: другая кумачовых рубах не шьет.

Я умолял ее дошить рубаху к празднику, обещал за это, когда она будет пахать, приносить ей воду с родника так быстро, что вода будет еще холодной.

– Ну коли так, то постараюсь дошить, – говорила сестра.

Отец принес с реки много рыбы, и мать пекла к празднику большие рыбники из трески, сеиды, зубатки, ельцов и хариусов. Вынув рыбник из печки, она проковыривала в нем пальцем дырочку, и через эту дырочку натекала целая миска вкусного сока. Мы садились за стол и ели хлеб, макая его в сок рыбника.

Не терпелось отведать самого рыбника, но рыбники пеклись не для нас, а для гостей. Такой уж был обычай: рыбники гостям на праздник, а нам только сок из них да объедки.

И вот наступал долгожданный день. Он начинался с того, что утром мы лакомились овсяным киселем с молоком. Растягивая удовольствие, все долго сидели за столом, поглядывая через окно на улицу.

По улице медленно проходили незнакомые девушки из других деревень, все в новых платочках, в штиблетах с резинкой, в толстых шерстяных чулках с цветными полосами, с жакетами на руках, хотя день был солнечный, жаркий. За ними шли гурьбой парни, тоже принаряженные – с шейными платками, в сапогах и даже в калошах. Мужики приходили в кумачовых рубашках, в пиджаках и фуражках. Они усаживались на бревна и закуривали. Поодаль от них собирались в кучу бабы.

До обеда гости вели себя степенно, ожидали, когда их начнут приглашать в избы. Без приглашения в избы заходили только попы, чтобы помазать крестами и получить за это гривенник или пятак. Вместе с попами ходили церковные сторожа, просвирни и просто нищие. Им тоже полагалась какая-нибудь подачка.

Мать совала кому яичко, кому кусок хлеба. «Ничего не жалеет для чужих людей!» – думал я и досадовал, что после праздника придется нам сидеть голодными.

Обойдя все избы, попы служили молебен в часовне. Часовня была маленькая, в нее заходили только первые в волости богачи. Простой народ собирался возле часовни. Тут после окончания молебна начиналась церемония: спировцы приглашали к обеду тех, кто пришел на праздник из других деревень.

Я ходил за отцом и матерью, смотрел, как они зазывают к себе гостей.

В толпе мужиков стоит давний приятель отца, Алеша Бабкин из деревни Шуринги. Отец подходит к нему, здоровается за руку и говорит:

– Алексей Григорьевич, милости прошу откушать хлеба и соли!

– Спасибо, Леонтий Егорович, сыт вот так? – Алеша Бабкин показывает рукой, что он сыт по горло. – Баба утром овсяных блинов напекла.

«Ну и врет же, плешивый! – думаю я. – Ничего он утром не ел, как и другие, чтобы побольше съесть в гостях». И меня злит, что отец кланяется ему:

– Будь другом, Алексей, не обижай отказом, ведь сам вчера ловил хариусов?

– Ну, коли так, то надо попробовать, хоть через. силу, – милостиво соглашается наконец Алеша Бабкин.

Мать пошла звать на обед свою старую подружку, Лукерью из деревни Глухой.

Лукерья пришла на праздник именно к нам, больше никто ее не позовет на обед, но она тоже церемонится – стоит поодаль с бабами и ждет особого приглашения.

– Здравствуй, Лукерья Тимофеевна! Милости прошу у меня пообедать?

– Ой, что ты, Васильевна! Какой там обед! Я только на минуту прибежала – ведь малое дитё осталось в зыбке.

– Что ты, Лукерья, бог с тобой! Как это с праздника уходить, не поевши, не попивши! Сделай милость – пойдем, не обижай меня. – И мать отвешивает своей подружке низкий поклон.

«И чего она ей кланяется? – злюсь я. – И без того ведь пойдет».

– Ладно уж. Только для тебя, Васильевна. Попробую твоего рыбника и побегу к дитяти, – говорит Лукерья.

Знаю я, как она побежит: просидит до вечера, пока все не будет съедено.

Наконец церемония возле часовни закончена, и начинается церемония за столом. Отец обходит с подносом усевшихся за стол гостей и угощает их водкой. На подносе – стаканы для мужчин и рюмки для женщин. Первый стакан – самому почетному гостю, Алеше Бабкину.

Любит Алеша выпить, однако отмахивается:

– Что ты, что ты, Леонтий Егорович! Да в таком стакане можно утонуть!

Приличие требует, чтобы хозяин просил и кланялся, а гость отказывался. Отец снова просит, и мать просит. Оба низко кланяются. Алеша, вздыхая, берет стакан, ставит его перед собой и ждет, пока отец и мать обнесут всех гостей. Долго ему приходится ждать: гостей много, и хозяевам каждого надо уговорить взять с подноса стакан или рюмку. Не терпится Алеше выпить, но он только облизывается.

Когда с подноса взята последняя рюмка, за столом все сразу оживают; перебивая друг друга, говорят:

– С праздничком, дорогие хозяева, Леонтий Егорович и Вера Васильевна! Дай бог вам жить хорошо, праздновать еще лучше и хороших гостей иметь полный стол!

Отец с матерью кланяются:

– Спасибо! Кушайте на здоровье!

Но церемония еще продолжается. Отпив по маленькому глотку, гости отодвигают от себя водку.

– Что-то не пьется сегодня, – говорит Алеша, чуть пригубив свой стакан.

– Как это можно – не пьется! Покорно прошу! – И отец с матерью опять отвешивают низкие поклоны, пока Алеша, благословясь, не возьмется за стакан.

Его примеру следуют все и на этот раз уже пьют до дна, а потом громко крякают.

Выпив, принимаются за рыбник. Рыбников много; начинают с трескового. Водка подается перед каждым рыбником, и церемоний при этом бывает все меньше и меньше. После второго стакана Алеша Бабкин запевает:

Как в двенадцатом году

Да объявил француз войну…

Все подхватывают песню. Поют разноголосо, стараясь перекричать друг друга, пока кто-нибудь не закашляется. Когда песня затихает, Алеша говорит:

– Не поется что-то…

– Песня, как колесо, требует смазки, – замечает дядя Михаила.

Старый солдат тоже любит выпить, но он ведет себя тихо, его за столом не заметно.

Отец спешит наполнить стаканы и рюмки: если гости за обедом не поют, обычай ставит это хозяевам в укор – значит, обед был плохой.

Выпив, снова все поют. Но теперь мужики поют уже одну песню – солдатскую, а бабы другую – божественную.

Алеша Бабкин, певший сначала громче всех, теперь поет тише. Чувствуя, что голос его слабеет, он старается помочь ему руками, размахивает ими все сильнее и сильнее, а потом начинает сникать, склоняет голову на стол. Вскоре он сползает со скамьи под стол и мирно укладывается там на полу.

Если Алеша Бабкин растянулся под столом, значит, праздник удался на славу, хозяева могут быть спокойны: никто их не укорит за обед.

Один рыбник съедается за другим, а я кручусь возле стола и жду, останется ли мне что-нибудь доесть. А может быть, кто-нибудь не допьет водку, оставит на донышке. И вдруг я замечаю поставленную кем-то на открытое окно почти полную рюмку. Она светится на солнце, манит меня к себе. Я выбегаю на улицу, подхожу к окну и, пользуясь тем, что отец занят гостями, хватаю рюмку и торопливо опрокидываю ее в рот. До чего же противна, горька эта нагретая на солнце водка! С трудом проглатываю ее и начинаю кашлять.

– Что, Васька, выпил? – спрашивает подбежавший ко мне Степка.

– Полную рюмку, – невесело хвастаюсь я.

– А я две хватил, – говорит Степка и предлагает мне: – Пойдем на деревню шататься.

Степка сильно покачивается, не столько от выпитого вина, сколько от желания показать всем, что он здорово хватил. Хочется пойти с ним пошататься, как шатаются, выпив, взрослые мужики, но мне уже не до того, – мутит. Выпиваю холодной воды – легче не становится. Тогда я залезаю на чердак, ложусь там в углу и скоро засыпаю.

Просыпаюсь уже вечером. В деревне тихо – праздник кончился. Спускаюсь с чердака, захожу в избу.

– Где ты, дурачок, голодный пропадаешь весь день? – спрашивает мать. – Искали тебя, искали… На, поешь хоть корочки.

Обидно было проспать рыбники, и обида эта долго не проходила. Сколько раз потом, когда я просил кушать, мать говорила:

– Что ты, Васька, где взять – недавно праздник был.

Долго после праздника приходилось нам подтягивать животы.

Отец ходил мрачный: сначала оттого, что нечем было опохмелиться, а потом от долгов, в которые ему пришлось залезть, чтобы не ударить перед гостями лицом в грязь.

КОРЕНЬ УЧЕНЬЯ

Из ребят нашей деревни только один Федька ходил в училище. Я видел, как он дома, водя пальцем по строчкам, читал букварь и мелом, длинным, как гвоздь, писал на грифельной доске. Федька гордился своей грамотностью. Я говорил ему, что осенью тоже пойду в училище, получу букварь и доску и тоже буду грамотным.

– Черта два! – говорил Федька. – Таким оболтусам, как Буйдины, в жизнь не научиться читать-писать!

Мой старший брат, Терентий, два года ходил в школу и научился только расписываться и читать по складам. Не повезло в ученье и моему брату Ивану, Однажды учитель, показывая букву «г», спросил учеников, на что эта буква похожа. Ученики дружно ответили, что буква похожа на крюк, которым бабы выгребают из печки угли. Иван хорошо запомнил это. И на другой день, когда учитель спросил его, какая это буква, брат быстро ответил:

– Эго, господин учитель, буква-крюк«.

Его подняли на смех.

Иван обиделся, убежал из класса и больше не стал ходить в училище.

Пример моих братьев убеждал меня, что научиться грамоте – дело трудное.

Но ведь я задумал стать псаломщиком, чтобы можно было вволю поесть пшенной каши, – значит, надо было скорее поступать в школу.

– Может, Васенька, тебе подождать еще годок? – говорила мать. – Тем летом наймешься пастушком, заработаешь денег, батька купит тебе бахилы, тогда и пойдешь учиться. А то как же зимой без бахил будешь ходить?

Ждать, пока отец купит бахилы, – никогда не пойдешь учиться. И разве можно ждать, если Степка и Андрюшка уже собрались в школу? Правда, я моложе их почти на год, но они мои товарищи, а от товарищей отставать негоже.

Рано утром собрались мы втроем и зашагали по дороге в деревню Шуринга. Две с половиной версты от нас до этой волостной деревни, на дальнем краю которой стоит двухэтажный дом училища.

Входим в него, подталкивая друг друга, и попадаем в полутемную комнату с железной печкой под лестницей. В комнате полно ребят.

К нам сразу подходят два долговязых парня, молча оглядывают нас с ног дл головы, и потом один из них спрашивает:

– Что, сопляки, учиться пришли?

– Учиться, – с заискивающей улыбкой отвечает Степка.

– А как учат сопляков, знаете?

В предчувствии надвигающейся на нас беды мы уже все втроем заискивающе улыбаемся.

Второй, молчавший до сих пор парень манит меня к себе пальцем. Я покорно подхожу к нему.

Больше нет надежды на то, что нам удастся миновать беду.

– Наклонись! – приказывает парень.

Я наклоняюсь. Он вскакивал мне на спину. Под его тяжестью я падаю на пол. Он хватает меня за шиворот, поднимает и снова заставляет нагнуться; садится на меня верхом, больно дергает за уши, бьет ногами по животу:

– Но-о! Пошел!

Пошатываясь, я делаю несколько шагов.

– Стой! – приказывает он, соскакивая на пол. – Теперь лягайся!

Я послушно поднимаю ногу, чтоб лягнуться. Кто-то хватает меня за ногу, дергает, и я падаю.

Потом я сижу на полу, плачу и размазываю руками по лицу кровь. Степка и Андрюшка тоже сидят на полу и тоже плачут.

Окружающие нас ребята смеются, спрашивают:

– Ну как, понравилась наука?

Андрюшка и я молчим. А Степка, всхлипнув, кричит:

– К чертовой бабушке такую науку!

Когда пришел учитель, ребята побежали в класс, и мы втроем поплелись за ними. Вошли и остановились в нерешительности: все садятся за какие-то черные горбатые столы, а нам сто делать?

Учитель увидел на моем лице кровь и подошел ко мне. У него была такая же большая, как у моего отца, борода, только черная. Сначала он мне показался страшным, и я втянул голову в плечи, боясь, что он ударит меня. Учитель посмотрел на меня строгими глазами, но не ударил.

– Где это ты так расквасил себе нос? – спросил он.

– Это он с крыльца упал, Михаил Ильич! – крикнул кто-то из ребят и погрозил мне кулаком из-за спины учителя.

Над черными горбатыми столами поднялось много угрожавших мне шлаков, и я понял, что должен молчать, а то мне будто плохо.

– Надо смотрел себе под ноги, – сказал учитель уже не так строго и стал расспрашивать меня, Степку и Андрюшку: из какой деревни, чьи сыновья, как зовут.

Приободрившись, мы стали бойко отвечать на все его вопросы.

– Значит, учиться пришли? – спросил Михаил Ильич.

– Учиться! – хором ответили мы.

– Корень ученья горек, да зато плод сладок, – сказал Михаил Ильич и, потрепав каждого из нас за волосы, добавил: – За одного грамотного дают трех неграмотных.

Он посадил нас троих за одну парту, и мы стали осматриваться вокруг.

Класс был большой, светлый, с белыми стенами; посередине два столба подпирали потолок.

Учитель разговаривал с другими ребятами, и у нас было время осмотреться. Потом он начал урок.

– Если мы выйдем на улицу и посмотрим вверх, – говорил Михаил Ильич, – то увидим, что небо опрокинуто, как чаша. Над нами небо высокое, а вдали оно подходит к самой земле, словно обрывается.

Степка, самый бойкий из нас, заерзал на парте.

– Это там, где старухи прядут и на небо прялки кладут? – не утерпев, громко спросил он.

– Ишь какой прыткий! – сказал Михаил Ильич. Он подошел к нашей парте и щелкнул Степку по лбу: – Сказками набита дурная голова!

Так началось наше ученье. Наука давалась нам тяжело. Особенно трудно стало после того, как мы научились писать на грифельных досках палочки простые и палочки с хвостиком, осилили азбуку и получили буквари.

Вернувшись из школы, мы собирались втроем, открывали свои буквари и пытались прочесть заданное нам. Пробовал читать Степка, потом Андрюшка. Оба отчаянно морщили лбы, но ничего у них не получалось: буквы не складывались в слова. Тогда пробовал читать я, но и мне это оказывалось не под силу.

– Ну что, ребята, сели на мель? – спрашивал мой брат, Терентий, наблюдавший за нами со стороны.

Хотя сам он и бросил учиться, но интерес к букварю у него был большой.

Подходя к нам, он начинал читать по складам нараспев, но вскоре, вспотев от напряжения, отходил прочь и говорил смущенно:

– Отвык уже, давно не читал.

Пытались мы читать и все втроем, в один голос, и все равно без толку. Наконец было решено, что как ни крути, а без помощи Федьки не обойдешься. Он уже второй год ходил в школу и считался в нашей деревне самым наторелым в грамоте парнем. Явившись на наш зов, Федька усмехнулся, взял букварь и велел нам следить за его пальцем и повторять слова, которые он будет читать. Он читал быстро, мы втроем дружно повторяли, не вникая в смысл слов, и скоро наш небольшой урок был выучен на память.

На следующий день учитель спросил:

– Ну кто, ребята, выучил урок?

Я первый поднял руку, и учитель вызвал меня. Раскрыв букварь, я стал водить пальцем по буквам, но читал не по буквам, а на память, и вдруг я получил щелчок в лоб и разом услышал грозный голос учителя:

– Ты что, мерзавец, читаешь?

От испуга у меня язык колом стал во рту.

– Чи-таю у-рок, – наконец ответил я заикаясь,-

– Я тебе дам урок! Кто научил?

– Фе-дька! – икнул я со слезами на глазах« Учитель шагнул к Федьке:

– Ты учил?

Федька не стал отнекиваться.

– Ах ты, щенок! Мерзостям учишь своих товарищей!

Михаил Ильич, схватив Федьку за волосы, потащил его в угол и поставил на колени:

– Стой, дурак, за то, что учишь мерзостям!

Затем учитель и меня вытащил за волосы и тоже поставил на колени:

– И ты, дурак, стой за то, что повторяешь мерзости!

Мы стояли с Федькой на коленях рядом, и Федька исподтишка тыкал меня в бок кулаком за то, что я выдал его.

– Какой дурак говорит учителю правду! – смеялись потом надо мной все в классе.

На другой день я проснулся больной. Наступила уже холодная, сырая осень, а у меня не было во что обуться. Не хотелось выходить босиком из избы, но Степка и Андрюшка пришли за мной, и, побоявшись, как бы они нё стали грамотными раньше меня, я побежал с ними в школу. На половине дороги у меня закружилась голова, и я упал. Перепуганные ребята подняли меня и помогли мне добраться обратно домой.

– Что, отучился, видно, сынок? – спросил меня отец.

– Ученье не убежит. Посиди, Васенька, эту зиму дома, – сказала мать.

Я слег и пролежал до середины зимы.

Терентий, сочувствуя мне, говорил:

– Не в пользу Ваське пошло ученье… Еще, того гляди, помрет.

Кто знает, чем я тогда болел! Лечила меня одна бабка, лечившая всех в нашей деревне. Сначала она поила меня каким-то снадобьем собственного приготовления: брала крынку воды, покрывалась полотенцем, что-то вынимала из узелка, клала в крынку и, пошептав, давала мне попить из нее. Должно быть, от этого лечения у меня страшно разболелся живот. Тогда бабка испробовала на мне другое средство: задрав рубаху, приставила к моему животу скалку и так крутанула ее, что я, с криком вскочив с постели, стрелой вылетел на улицу и, не оглядываясь, промчался босиком по снегу до края деревни и только тогда оглянулся, не гонится ли за мной чертова бабка со скалкой.

– Ну что, перестало болеть? – спросила бабка, когда я, продрогший на морозе, вернулся в избу.

– Перестало, – сказал я, с ужасом глядя на скалку, которую она крутила в руке.

Боль действительно утихла, но перед глазами у меня все быстрее и быстрее кружились разноцветные круги, и я поспешил улечься на свою постель, постланную на полу в углу избы. Должно быть, я долго пролежал тогда без сознания. Очнувшись, я увидел отца, вернувшегося из леса. Он стоял в армяке, склонившись надо мной.

– Что, парень, болен еще или так лежишь? – спросил он.

– Так уж лежит, – ответила за меня мать. – Спасибо бабке: выходила парня – на улицу уже босиком выскакивает.

Степка и Андрюшка часто заходили проведать меня. Школу они бросили.

– А ну его к черту, такое ученье! Еще захвораешь и помрешь, – говорил Степка.

– И собака не станет бегать в школу в такой холодище, – вторил ему Андрюшка.

У них тоже не было зимней одежды и обуви.

ОВЕЧИЙ ПАСТУХ

Задолго до наступления весны дома стали говорить, что меня надо отдать в пастушки. И я тоже думал: «Хорошо бы пойти в пастушки! Кормить будут лучше, чем дома, а главное – заработаю себе на бахилы и пальто. Как хорошо будет тогда ходить зимой в школу!»

Хоть и горек оказался корень ученья, а хотелось вкусить плодов его.

Ранней весной все мужики и бабы деревни собрались на улице нанимать пастухов. Нужны были пастухи для лошадей, коров и овец. Меня наняли пасти овец. За лето мне положено было восемь рублей и три сбора хлеба по домам, кто сколько даст.

Обучить меня пастушеству поручено было коровьему пастуху Игнашке. Он позвал меня к себе в избу, посадил за стол и стал важно поучать:

– Пастушество, Васька, дело не плевое. Без понятия браться за него нельзя. Утречком, прежде чем выгнать скотину в лес, надо ее сосчитать. А потом гляди в оба, чтобы она, подлая, не пролезла в изгородь на полосу! А то попробует вкусного хлеба и станет блудить да за собой других овец тащить, и получишь ты от хозяина большое неудовольствие себе.

Наступил мой первый пастушеский день. Накануне я забегался с ребятами и поздно лег спать. На рассвете сквозь крепкий сон до меня донесся звук рожка, а потом голос матери:

– Вставай, Вася, коровий пастух уже ушел.

Не хочется вставать, но мать расталкивает меня и говорит:

– Пора, Вася, гнать овец.

До чего же сладок сон! Поднимешь голову и не удержишь ее, но мать будит все настойчивее:

– Плесни, Вася, водички в лицо, и сон пройдет. Вот и встал уже и умылся, а сон все не проходит.

– Помнишь, к кому кушать-то идти? – спрашивает мать, и тут до сознания моего сразу доходит, что я пастушок, что с сегодняшнего дня буду кормиться не дома, а у чужих людей, по очереди ходить то к одной, то к другой хозяйке; и одежду буду носить уже не свою, а чужую, тоже по очереди; свой только березовый кошель за плечами да березовый прут в руке.

Чем-то сегодня накормит очередная хозяйка? Хорошо бы, дала каши с молоком!

Первая хозяйка, к которой я пришел кормиться, оказалась сердитой.

– Жри скорее! – сказала она, показывая на стол.

Какая уж тут каша! Холодная, сваренная вчера картошка, кусок хлеба, луковица и несколько соленых белянок.

Пока я завтракал, хозяйка сбегала куда-то и, вернувшись, кинула мне рваную домотканую рубаху и штаны. Видно, пролежали они зиму в сарае и, когда я сниму их, будут там лежать до следующей очереди. Для своего парня уже не годны, а пастушку сгодятся.

Для первого раза все хозяйки сами выгнали своих барашков, овечек и ягняток, и от каждой я должен был выслушать наставление, как пасти и как беречь их.

– Ладно, чего уж там, знаю! – досадливо отмахивался я от баб, своими наставлениями мешавших мне считать скотину.

Я считал, сбивался и снова пересчитывал, а бабы ругали меня за то, что я их не слушаю, боялись, что неопытный пастушок вечером недосчитается скотины.

Гоня стадо по знакомой дороге, мимо Бабиной горы и дальше, среди огороженных изгородью полей Путнего, Нового и Дальнего, с березовым кошелем за плечами и с длинным березовым прутом в руке, я чувствовал себя заправским пастухом.

За изгородью не зеленели еще хлеба, не соблазняли овец, и они торопились по дороге к своему пастбищу, начинавшемуся за горой Горб.

Невысокая гора этот Горб, но с нее далеко видно. Впереди безлесные поляны – перелоги, за ними – лес, поднимающийся ступеньками к небу: сначала молодой лесок – подросток, потом малеги – лес повыше и погуще, а еще дальше совсем взрослый лес – бор. А позади – Онега, деревни на ее безлесных берегах, купола и кресты церквей, за ними тоже темная лесная щетина.

Если заглядишься с Горба по сторонам, забудешь про овечек. Что там, за самым дальним лесом, на краю земли? Эх, добраться бы туда, поглядеть, что оттуда видно!

Овцы – животные пугливые, любят держаться кучно, но, если еще мало на перелогах травы, они могут далеко разбрестись в стороны. Найдется резвая, выскочит вперед, чтобы первой пощипать молодую травку, другая выскочит в сторону – там тоже зеленеет, а за резвыми потянутся и робкие. Потом полдня бегаешь по перелогу и подлеску, свистишь березовым прутом, сгоняя в стадо разбежавшихся овец…

Плохо, если утром поешь соленых белянок, – хочется пить, а воды поблизости не видно. Выбежишь на дорогу – нет ли где дождевой лужицы в колее?

Проедет мужик на телеге; остановится, спросит:

– Ну как, пастушок, пасешь?

– Пасу.

– Волков не боишься?

– Не боюсь.

– Ну и молодец, паси хорошо, – говорит мужик.

Он продолжает свой путь, а я ищу дождевую лужицу в колее.

Хочется отдохнуть – намаялся уже бегать вокруг стада; но, чтобы самому прилечь, надо прежде положить всех овец, а пока их положишь, еще набегаешься.

Легла одна овца, легла другая, постепенно все стадо легло. Теперь можно растянуться на земле и поглядеть, как на небе облака дробятся и снова, догоняя друг друга, собираются вместе в одно большое облако, и оно опять начинает дробиться. Только что облако было похоже на бородатого мужика, в шапке, и вот оно уже похоже на купол церкви. Следишь за ним, и вдруг купол превращается в крест, а крест становится мечом.

Однажды, заглядевшись на облака, я заснул и, проснувшись, не увидел своего стада. Перепугавшись, я залез на высокое дерево и долго крутил головой: куда бежать, где искать овец?

Вернуться в деревню без стада? Может ли быть больший позор для пастуха! И я решил, что лучше дойти до края земли и броситься оттуда вниз головой, чем услышать, как тебя дразнят в деревне: «Хорош пастух – стадо потерял!»

Я нашел свое стадо только под вечер, когда, роняя по пути слезы, брел молодым леском. От радости, что овечки нашлись и можно жить на. свете, я перецеловал всех ягняток и сказал себе:

– Ну, теперь врешь – больше не просплю!

Но трудно весь день выдержать на ногах – захочется присесть, а присядешь – захочется прилечь, поглядеть на облака. Чтобы не потерять стадо, я стал привязывать себя бечевкой к самой резвой овце или к барану: один конец к овечьей ноге, а другой – к своей. Овечка вскочит, дернет бечевку – и я тотчас вскочу.

Неподалеку пас коров пастух Игнашка.

Он иногда проведывал меня. Если я спал, он дергал за бечевку.

– Ишь, какой смышленый? – хвалил меня Игнашка, когда, разбуженный им, я поспешно вскакивал на ноги. – Скучно одному-то в лесу? – спрашивал он, садясь рядом со мной, и начинал ловить оводов.

Он насаживал их на сухую травинку, одного за другим, сколько могло поместиться, потом подбрасывал вверх и внимательно следил, как насаженные на травинку оводы мечутся из стороны в сторону, пока не упадут на землю или не исчезнут в воздухе.

Я перенял у Игнашки эту забаву и за лето пустил в плавание немало таких воздушных кораблей.

Вносили разнообразие в мою пастушескую жизнь и бабочки, которые в солнечную погоду разноцветными стаями кружили над водой, кое-где сохранявшейся от дождя в дорожных колеях. Поймаешь одну и долго разглядываешь ее красивые крылышки.

В лесу появляются ягоды – земляника, а вскоре и малина, и кто первый отведает их, если не пастушок!

Из деревни приходят ребята, просят показать ягодные места. Кто же знает их лучше меня!

Быстро прошло жаркое лето с комарами, оводами и слепнями; начались дожди.

Как только на небе появлялись дождевые тучи, я с ножом в руках забирался на дерево, резал ветки, а потом строил под этим же деревом шалаш и залезал в него. В дождь овцы собирались в кучу возле моего шалаша. Ягнят я затаскивал к себе, и овцы, просовывая морды в шалаш, смотрели, как я играю с ягнятами. Когда дождь кончался, я выпускал ягнят на волю, и овцы, встряхиваясь, уходили пастись.

С каждым днем становилось холоднее, а одежда была все та же. Согреться можно было только у костра. Ребята, идя в лес по грибы, завертывали ко мне, и мы пекли на костре картошку. Бывало, что заворачивали к моему костру и мужики с бабами, приезжавшие в наш лес за грибами на телегах из соседней волости. Раз с подъезжавшей телеги кто-то закричал мне:

– Что ж ты, пастух, сидишь у огня? Волк бежит к твоему стаду!

Я вскочил на ноги и увидел выбежавшего из леса волка. Схватив нож, я с криком кинулся наперерез зверю. За мной побежали проезжие мужики и бабы. Волк остановился, посмотрел на меня и повернул в лес.

– Пастуха увидел и убежал! – смеялись бабы.

Одна спросила меня:

– Неужели не испугался волка?

– А чего мне пугаться, когда у меня нож! – ответил я.