Текст книги "Цари земные (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 68
Килькин дьявольский ум

В этот день мне нужно было принять последний экзамен, после чего я мог с чистой совестью перестать посещать академию аж до самого сентября. Я пришёл на службу, заглянул в кабинет, чтобы быстренько выпить чашку кофию из подаренного Танькой кофейника, но вынужден был задержаться.

– Александр Николаевич, как вы это делаете? – спросил грустный Килька, сидящий на диване.

– И вам доброго утра.

– Кому доброе. А кто-то нагишом на бронзовой статуе проснулся.

– Я бы сосредоточился на позитиве: проснулся ведь. А кто?

– Да что вы всё вокруг да около… Неужели не жалко больного человека? Поморозился весь, голый ведь сидел, ещё и прижался к этой, Богдане…

– Годиве.

– Какая разница.

– Если что, у меня есть друг, Леонид, который может вылечить неприятные последствия…

– Не пойдёт он к вашему Леониду.

– Беда…

– Как вы такое устроили⁈ Нет ведь там никакой магии! Я эту статую чуть не облизал всю!

– До или после того как на ней сидел голый Зиновьев?

– И до, и после. Я его защищать должен! А от чего – непонятно.

– Мой вам глубочайший совет: защищайте от алкоголизма. Алкоголь – зло.

– Как будто бы я сам не знаю! И это всё, что вы можете сказать⁈

– Всё.

– Понимаю вас, Александр Николаевич. Дорого бы я дал, чтобы оказаться в вашей команде, но – увы! – силы несоизмеримо сильнее нас рассудили иначе.

В словах Кильки было столько боли, что этим же вечером я, празднуя со стаканом компота (Танька внезапно очнулась и сварила компот в честь окончания учебного года), закрутил на столе торрель.

– Чужого фамильяра можно привязать к себе?

– Ganz.

– А один человек может иметь двух фамильяров?

– Nichts.

– Можно привязать чужого фамильяра к себе без использования магии Ананке?

– Ganz.

– Интересно, интересно…

– Хочешь украсть Кильку? – спросила проницательная Танька.

– Да ну, зачем он мне надо. Вот Елизавету Касторовну бы у Его Величества отработать – это да…

– Саша, нельзя такое говорить!

– Да я вообще молчу.

– И я снова и снова повторяю: твои ответные удары выходят гораздо страшнее, чем те, что ты получаешь.

– А я тебе снова и снова возражаю, что в этом и есть их смысл. Кроме того, если честно, то я разочарован в себе, ибо на этот раз, по здравом размышлении, мой удар вышел послабее… Но зато гораздо смешнее.

Кильке только было не до смеха. Каждую ночь его хозяин в чём мать родила носился по саду, общаясь с невидимой обнажённой всадницей. Статуя исчезать перестала. Она смотрела на происходящее отсутствующим бронзовым взглядом и кротко терпела, когда под утро Зиновьев пристраивался к ней сзади. Тяжело быть статуей…

Постепенно к еженощному аттракциону присоединились соседи. Через забор они смотрели на происходящее и делали какие-то нравственные выводы, которыми потом делились с друзьями. По городу поползли загадочные слухи о неподобающем поведении второго лучшего гражданина Белодолска.

В дневные же часы Зиновьев сделался мрачен, угрюм. Всё сильнее налегал на шампанское и как будто бы только и ждал ночи, чтобы предаться сомнительному блуду с невидимой всем прочим чаровницей.

И ведь я, что характерно, был с Килькой предельно честен, когда отвечал на вопрос, как защищать хозяина. Кто ж виноват, что у Кильки соображалка работает туго и с перебоями… Ясно, кто: Зиновьев и виноват. У меня, к примеру, разум быстрый, как у Невтона, вот и Диль подтягивается до моего уровня, даже порой перепрыгивает. А Зиновьев живёт в святой уверенности, что он самый умный по определению, как следствие – дурень. А там уж, вестимо: кто нейронку обучает, так она и исполняет.

План наш был прост и изящен, как машина Голдберга, и, разумеется, столь же эффективен. Разрабатывать его я начал, как и полагается, с конца.

– Диль, фамильяры чувствуют присутствие друг друга даже в невидимом состоянии, так?

– Так.

– Чувствуют точное место?

– Нет, просто присутствие. Как изменение температуры. Но найти можно моментально, если возникнет задача.

– Тогда вопрос. Если ты видишь перед собой что-то, напоминающее фамильяра, и при этом чувствуешь его присутствие, у тебя может возникнуть мысль, что чувство могло бы быть и поинтенсивнее?

Диль не на шутку задумалась у меня в кабинете. Потом, всё поняв, печально улыбнулась и сказала:

– У Кильки не возникнет.

– Превосходно.

– Я не строю иллюзий о его интеллектуальном уровне.

– Прекрасно…

– Да, он глуповат. Это не так уж важно.

– Абсолютно не важно.

– Он всё равно добрый и хороший, только хозяин у него сволочь.

– Вот и я так же говорю. Анна Савельевна, сумеете помочь?

– А что я должна сделать и, главное, зачем?

– Нам потребуется иллюзорная фиолетовая птица. И ещё нужен троянский конь. Вадим Игоревич, вы когда-то обмолвились, что если я захочу купить предмет искусства, то лучше обратиться к вам.

– Я не отказываюсь от своих слов. Что вам угодно?

– Что-то большое, чтобы привлекло максимум внимания, и желательно на тему коня. Чтобы у Зиновьева был шанс догадаться.

– Сделаю что смогу.

– Изумительно. Господин Прощелыгин…

– Вы замыслили нечто грязное и низкое. Я заинтригован.

– Знал, что на вас можно положиться. Как вы смотрите на то, чтобы составить сложнейшее зелье, практически безвкусное и оказывающее ментальное воздействие?

– Сложнейшее зелье… Вы, Александр Николаевич, даже представить себе не можете, что такое сложнейшее зелье! А то, о чём вы просите, это – так, разминка. Одна проблема: необходим менталист.

– Стефания Порфирьевна, вы окажете нам честь?

– Да, только делать необходимо на этой неделе. Я достигла седьмой ступени, и через неделю на меня наложат ограничивающие заклинания. Принесу присягу.

– Уже седьмая ступень? – поразился Серебряков. – Невероятно. Я достиг седьмой ступени только к выпуску.

– Источник, – напомнил я.

– Ах, да, Источник… Всё же немного грустно, Александр Николаевич. Чувствую себя немощным стариком, окружённым невероятно талантливыми детьми, которые настолько сильнее, что я для них даже не шутка, а вовсе не существую…

– Как вы можете говорить такое, Вадим Игоревич! – возмутилась Стефания. – Вы… Нет, я даже возражать на это не хочу. Потому как возражение означает, что есть хотя бы подобие разумного высказывания, а когда человек говорит нонсенсы, нет смысла с ним спорить!

На том и порешили.

Работы велись одновременно в двух направлениях. Вадим Игоревич предложил мне несколько вариантов, из которых мне понравилась статуя за авторством некоего Уильяма Рейд Дика, привезённая из Англии.

– Изумитесь, – сказал Серебряков небрежным тоном, – однако статую купил через третьи руки знакомый вам господин Бекетов, чтобы поставить у себя в саду. Однако взбеленилась супруга, взревновав к леди Годиве. Дело едва не дошло до развода. Теперь он пытается её продать.

– Надо брать, раз такое дело. Если статуя разрушает семью, наша задача – спасти эту ячейку общества.

– Ваша правда, Александр Николаевич. Что ж, я договорюсь.

Тем временем Прощелыгин с Вознесенской создали подходящее зелье и пинали балду в ожидании ключевого образа для финального штриха.

Статую изначально привезли к Серебрякову, потому как у него было больше пространства на территории, и можно было не волноваться о досужих взглядах. Именно там Прощелыгин с Вознесенской окончательно допилили зелье.

– Есть лишь один нюанс, – сказал Акакий. – Во время первого опыта статую он видеть не должен. Вернее, должен обнаружить её отсутствие. Тогда эффект будет сильным и долговечным, а иначе разум сразу же отметит диссонанс и начнёт бороться.

– Разума там не сказать, чтобы очень много… Но так и быть, усложним немного и без того сложную работу. Диль?

– Да, хозяин!

Килька так ничего и не понял.

В тот день, когда доставили подарок, он почувствовал присутствие Диль, быстро духовным образом метнулся по дому и не обнаружил её внутри. Хозяин велел оберегать от Диль только дом, поэтому Килька и успокоился.

Затем, пока Зиновьев бегал вокруг статуи, а вся прислуга таращилась в окна на диво дивное и чудо чудное, Килька таращился на фиолетовую птицу и полагал, будто видит Диль. Видел же он созданную Анной Савельевной иллюзию. А поскольку иллюзия подкреплялась тёплым ощущением присутствия поблизости чужого фамильяра, у него и мысли не возникло, будто что-то не так.

В то время как настоящая Диль быстро и ловко стащила несколько ящиков с шампанским из винного погреба (в случае Зиновьева этот погреб имело смысл именовать шампанским погребом, поскольку других напитков он там не держал) и заменила их точь-в-точь такими же, но с добавленным зельем. Действие которого от алкоголя и пузыриков обещало лишь усилиться до неимоверности.

Ну и последний элемент был самым простым в реализации. Когда наступила ночь, Диль аккуратно переместила статую в безопасное место и подождала, пока из дома выскочит Зиновьев. Убедившись, что он носится за галлюцинацией, и Килька больше встревожен состоянием хозяина, чем происходящим во дворе, она вернула статую и, понаблюдав ещё немного за представлением, удалилась.

– Ки-и-илька-а-а-а! – заорал Зиновьев на десятое утро.

– Да, хозяин?

– Помоги! Ноги не шевелятся…

В этот раз он как-то особенно долго и сладко выспался в обнимку с бронзовой красавицей, так, что даже не мог теперь слезть с бронзового коня.

Килька, разумеется, оказал всю возможную помощь и даже отволок голого хозяина в спальню. Где тот спрятался под одеяло и захныкал.

– Не могу так больше, Килька. Что за колдовство?

Увы, почувствовать зелье в шампанском Килька смог бы только если бы его попробовал. Однако хозяин никогда не позволял фамильяру пить это особо дорогое и качественное пойло. Ему не требовались собутыльники.

– Не знаю, хозяин. Одно несомненно: во всём виноват Соровский.

– Это и без тебя ясно, дурак! Статуя… Продай её немедля! Нет, не продавай. Уничтожь её, в пыль обрати! Нет, не тронь, я люблю её.

Килька с ужасом смотрел, как к легендам о троянском коне и леди Годиве добавляются мотивы Пигмалиона и Галатеи. Он ощущал неоправданную перегруженность образа подтекстом, перебор с символизмом, но ничего не мог поделать. Хозяин запретил трогать статую последним приказом.

По правде сказать, мы с Диль уже неделю обсуждали, как бы изъять ящики обратно. Шутка вышла за изначально обозначенные пределы практически сразу. В планах было поиздеваться над Зиновьевым, опозорить его, но никак не угробить. Мы же не думали, что он будет ночевать на холодном бронзовом коне в чём мать родила. Как говорится: заставь дурака богу молиться…

Но, к счастью, случай избавил нас от необходимости проводить сложную и опасную операцию.

В тот день Зиновьев проснулся как обычно, переместился к себе в постель и затребовал от Кильки газеты и завтрак. Килька исполнил всё в лучшем виде, газет принёс целый ворох. Тут были, разумеется, оба местных издания и несколько московских. Зиновьев тосковал по столице и выписывал полюбившиеся газеты оттуда, невзирая на приличную задержку. Ему хотелось быть в курсе событий, чтобы по возвращении немедленно окунуться в их гущу. Вероятно, Зиновьев изначально не планировал так сильно задерживаться в Белодолске. Хотел быстренько его покорить, сверкнуть столичным лоском в провинции, утереть нос выскочке Соровскому и отчалить обратно, туда, где основной движ. Но сложилось как сложилось.

Начал Эмиль Германович с «Лезвия слова», где прочитал, что господин Зиновьев, согласно свидетельству соседей, судя по всему, допился до белой горячки. Ежедневно с хохотом бегает голышом по своей территории, с кем-то разговаривает, а затем лезет на статую и непотребным образом её тискает, постепенно засыпая.

Зиновьев вскочил с постели, сбросив поднос с завтраком, и в ярости заорал, заметался по комнате. Позор! Ночной кошмар Зиновьева – позор! И этот кошмар теперь был явью. Провинция смеялась над ним! Возможно ли унижение более страшное⁈

Статья настолько потрясла Зиновьева, что в этот день он не пил шампанского и спал спокойно. Часов до трёх ночи. А потом его разбудил крик:

– Шлюха!

Зиновьев рывком поднялся и сел в постели, недоумевая, где шлюха, и почему он не в курсе ситуации. Крик повторился и развил мысль:

– Прош-ш-штитутка! Ишь! Шишками тут тряшёт, шалава поджаборная!

Зиновьеву стало до смерти интересно посмотреть, как подзаборная шалава трясёт шишками. Много он всякого в жизни видал, но от такого пока что Господь берёг.

На балконе уже стоял Килька, в задумчивости глядя, как по двору зигзагами перемещается кухарка, немолодая женщина, отчаянно шепелявящая. В правой руке она держала бутылку шампанского, к которой временами прикладывалсь. Потом грозила кулаком в пустоту и костерила на чём свет стоит некую распутную девицу, которая, согласно кухаркиным представлениям, перемещалась по двору, безбожно красуясь соблазнительными прелестями.

– Блудодейштвовали ш тобой цари жемные! – разорялась кухарка. – А в чаше твоей нечиштота мержошти и блудодейштва! Мать блуднишам и мержоштям жемным!

Тут Кильку переполнило. К и так изобильному пантеону символов, раздирающих статую, добавился ещё один, и эта соломинка переломила спину верблюду.

– Шампанское! – вскричал Килька.

Он мигом переместился вниз, вырвал у кухарки из рук бутылку и вернулся на балкон.

– Хозяин! Дозволь же мне отведать сего!

– Ну, отведай, – обалдел от такого напора Зиновьев.

Килька, запрокинув голову, сделал могучий глоток и тут же, резко опустив бутылку, выплюнул через перила струю ещё шипящего напитка.

Не слушая воплей разгневанной кухарки, Килька заорал:

– Шампанское! Он подменил шампанское, тут зелье! Вас опаивали, хозяин!

Не было ни меры, ни предела ярости Зиновьева. Он рвал и метал, отдавал противоречивые команды и тут же их отменял. Мы не будем следить за всеми этими перипетиями, тем паче что их приходилось бы долго и нудно реконструировать. Ограничимся лишь выводами: испорченное шампанское вычислили, локализовали и… поставили отдельно. Сменили замок на двери. Кухарку уволили. С тех пор Зиновьев употреблял шампанское с зельем вдумчиво и нечасто. Лишь тогда, когда душа просила праздника. В остальное же время пробавлялся обыкновенным.

Однако на следующее утро после раскрытия тайны статуи Зиновьева ждал ещё один удар. Килька как обычно принёс ему газеты. «Лезвие слова» на этот раз ничем не огорчило, и Зиновьев взялся за «Последние известия», от которых ни коим образом не ждал никаких подвохов.

Спустя минуту поднос валялся на полу, овсянка украшала интерьер, а разъярённый Зиновьев носился по спальне.

– Килька!!!

– Да, хозяин?

– Всех казнить.

– Позвольте уточнить: решительно всех? Всех людей? Зверей тоже? Казнить тех людей, у которых есть фамильяры четвёртого ранга у меня, наверное, не получится, да и с третьеранговыми будут проблемы, особенно если они объединятся.

– «Последние известия» казнить! Весь штат! И этих, прости Господи, девиц! Со всеми семьями, чтоб неповадно было!

– Хорошо-о-о… – Килька немного расслабился – эта задача уже выглядела вполне посильной – и поднял газету. Пробежав взглядом статью, вызвавшую бешенство Зиновьева, он сказал: – А вы уверены, что это хорошая идея? Сами посудите: после того как напечатали такое, сразу же внезапно погибают все причастные… Тут Соровскому даже делать ничего не придётся, к вам точно из магической управы придут.

– Да они и так придут!

– Но сейчас у них ничего нет.

– Будь ты проклят с твоим дьявольским умом! – Польщённый Килька покраснел от удовольствия. – Не убивай никого.

– Слушаюсь, хозяин.

Зиновьев, сделав ещё несколько кругов по спальне, вдруг остановился перед окном. За стеклом на отливе сидела фиолетовая кошка и внимала происходящему, навострив уши.

– Тварь! – скрежетнул зубами Зиновьев и задёрнул шторы.

Глава 69
Три ствола

Несмотря на всё ещё открытую проблему с Зиновьевым, я чувствовал себя великолепно. Потому что лето! Закончились экзамены, отпала нужда ходить на службу и рано просыпаться. Лето – это настоящая жизнь! Когда тепло и можно одеваться небрежно, когда светит солнце, снабжая организм витамином Дэ или Дэ-три, чёрт их разберёт. Когда сердце трепещет от ежедневного ожидания каких-то добрых чудес. Что может быть лучше лета?

Правда, в августе Татьяна должна была рожать двойню, это немного нас тревожило, однако тревога не отравляла ощущения лета, а, напротив, служила в качестве уместной специи в и без того вкуснейшем блюде.

Мы прекрасно понимали, что беспокоиться решительно не о чем. Есть специалист по магии мельчайших частиц, есть хороший прикормленный лекарь Леонид, есть вообще целая команда, собаку съевшая на исцелении сложнейших случаев. Уж с родами-то как-нибудь совладаем.

Правда, Татьяна стала видеть проблемы там, где их не было.

– Саша, я не могу допустить, чтобы ты видел меня во время родов.

– Я тебя, Таня, всецело понимаю. Мне бы тоже не хотелось этого видеть совершенно. Однако как специалист по ММЧ, я пропустить твоих родов не могу. Всё, что угодно, может пойти не так. А уровень медицины… сама знаешь.

– Нет! Я буду тебе отвратительна после такого…

– Пф! С чего бы? Не говори ерунды. Всё, Тань, этот вопрос не обсуждается. Если бы я был только стихийником – тогда другой разговор, рожай одна, я в коридорчике посижу, книжку почитаю. А так – извини. Наши способности накладывают на нас ответственность, вот чему научила нас вселенная Марвел.

– Ну… Ну, хорошо, – нехотя уступала Татьяна. – Но Леонида я не хочу!

– И это весьма похвально. Ты моя жена и хотеть должна меня, а не Леонида. Уверен, он и сам тебя не хочет, ибо очень культурный человек и властвует над своими желаниями.

– Ты понимаешь, о чём я! Он не должен видеть меня в таком виде.

– Кто-то тебя в таком виде всё равно увидит.

– С этими людьми я не дружу, я не буду ходить к ним в гости и принимать их у себя.

– Во-первых, не зарекайся…

– Фр!

– А во-вторых, Леонид – единственный маг-целитель, который имеет позитивный опыт работы со мной. Если что-то пойдёт не так, мы с ним решим всё быстро, понимая друг друга с полуслова. Это не шутки, Тань. На кону три жизни.

– Но Леонид!

– Леонид – профессионал. Как человек – чудак ещё тот, конечно, но в работе – это совершенно иная личность. Он каждый день, когда на службу идёт, видит полтора десятка мужиков, которых от бессилия лечил. Преувеличиваю, конечно… Но, тем не менее.

– При чём здесь это?

– Честно говоря, не знаю. Потерял мысль. Когда начинал говорить, вроде бы к чему-то вёл… В общем, забудь. Леонид на подхвате будет обязательно. Разумеется, изначально роды он принимать не станет, подключится только в случае необходимости.

– И Кунгурцева будет? – с выражением безысходности на лице спросила супруга.

– Куда ж без неё… Кунгурцева нужна обязательно для визуализации. Ещё будет Серебряков…

– Что⁈

– Н-да, я вот сейчас как раз подумал, что Серебряков – это, наверное, действительно немногго через край. Значит, Стефания. Сделаем ей разрешение на применение дара в палате…

– Кошмар… кошмар! Я как будто бы буду рожать у тебя в кабинете во время одного из этих твоих собраний. Ужас!

– Не такой уж страшный у меня кабинет… Весьма даже симпатичный, я бы сказал.

Хотелось добавить: «Уж куда лучше этой кринжовой розово-голубой детской», но я сдержался. Всё-таки семейная жизнь делает человека мудрее, и он начинает думать, прежде чем говорить.

Тем временем ситуация со свадьбами начала налаживаться. Однажды к нам в гости зарулил Серебряков и сказал, что ранее направленное приглашение на бракосочетание с Прасковьей Ивановной просит считать недействительным.

– Неужели расстаётесь? – ужаснулся я.

– Что вы! Господь с вами. Просто мы вчера с Порфирием посидели за сливовым соком, детство повспоминали… И решили, что нехудо бы свадьбы в один день справить.

– Ого…

– Я предлагал их свадьбу на июль подвинуть, но потом мы вдвоём подумали и заключили, что идея содержит существенный изъян. Женщина свадьбу ждёт сильнее, чем мужчина, и от переноса на месяц расстроится неимоверно. А огорчать такую замечательную женщину как Анна Савельевна не хотелось. Вот и предпочли подвинуть нас. Прасковья Ивановна, напротив, была чрезвычайно рада. У меня порой складывается впечатление, что она до сих пор не верит в серьёзность моих намерений…

– Решение интересное.

– Правду сказать, был и ещё один мотив… Хотелось досадить матушке. Дмитриев для неё ведь – плебей, она и в бытность мою ребёнком не была в восторге от нашей с ним дружбы.

– За что ж вы так матушку?..

– Александр Николаевич, она сделалась невыносимой совершенно! Вообразите: до сих пор изыскивает аргументы против Прасковьи Ивановны. Её как будто бы заклинило на этом.

– Мне казалось, они примирились.

– Примирились, да только матушка охотнее видела бы её прислугой в нашем доме, чем невесткой.

– Ну что ж, не стану лезть в и без того сложное дело. На свадьбе, разумеется, будем присутствовать.

– К слову сказать, вы не читали последние «Последние известия»?

– Нет, увы.

– Полистайте! Любопытный материал вышел. Некие пожелавшие остаться неназванными студентки из вашей академии дали обстоятельное интервью. Согласно их показаниям, некое загадочное наваждение заставило их однажды прийти к вам в кабинет в непотребном виде. Благо, вас там не оказалось. После чего каждую из них пригласил к себе Зиновьев, наговорил про вас гадостей и убедил дать это самое интервью. Только сказать просил, что это вы их как-то околдовали.

Я едва сдержал улыбку.

Ну да, этот ход был особенно изящным с моей стороны. Как удачный ремикс на и без того отличную песню, он занял место в хит-параде даже выше оригинала.

Зиновьев хотел, чтобы девушки в интервью рассказали, как приходили ко мне голыми? Они и рассказали, всё по-честному. Только ещё упомянули, что рассказать об этом настойчиво просил их Зиновьев, и что всё это очень и очень подозрительно. Так удачно совпало, что Воробьёва происходила из рода, который славился юристами. Она сообщила в редакции, как бы между прочим, что даёт согласие на публикацию своих слов только as is. Без изменений. Если будут умолчания и перетасовки, редакция окажется на очень тонком юридическом льду.

«Последние известия», и без того уже находящиеся под колпаком прокуратуры, намёк поняли. Разумеется, Зиновьев им приплатил за это интервью, и разумеется, они эти деньги оставили себе. Потому как интервью честно напечатали. Вот.

Да только читающая публика получила вовсе не тот месседж, которого хотелось Эмилю Германовичу.

– Котировки Зиновьева упали чрезвычайно, – продолжал доклад Серебряков. – В свете одни отзываются о нём с презрением или негодованием, другие в растерянности разводят руками, не зная, что и думать. Рискну предположить, Александр Николаевич, что вы победили.

– Преждевременно, на мой взгляд. Опыт подсказывает, что должно случиться решающее сражение, должен грянуть последний и самый страшный удар. После чего настанет окончательная победа.

Я не верил в то, что Зиновьев после случившегося утрётся и убежит, поджав хвост, в Москву. Но реальность, как водится, меня удивила.

Однажды, возвращаясь с вечерней прогулки, мы с Татьяной к немалому нашему изумлению обнаружили возле крыльца Зиновьева.

– Добрый вечер? – поинтересовался я на всякий случай.

– Добрый вечер, Александр Николаевич.

– Что означает ваш визит?

– Перемирие.

– На основании чего?

Зиновьев тяжело вздохнул и посмотрел в небо.

– Мы оба зашли далеко. Слишком далеко. И оба это понимаем. Двое противников, равных по силе. Кто-то должен был уступить. Вы разрушили мою репутацию. Восстановить её – дело долгое и тяжёлое, а восстанавливать, продолжая бороться с вами, я нахожу невозможным. Посему предлагаю обсудить условия перемирия.

С этими словами Эмиль Германович сунул руку за пазуху, и тут Танька меня удивила. Она резко выбросила вперёд руку и… наставила на Зиновьева револьвер.

Зиновьев замер. Немая сцена продлилась секунды три.

– Госпожа Соровская, я очень вас прошу никогда больше так не делать. Я, как-никак, боевой энергетик и проходил соответствующее обучение. В таких ситуациях я обычно сначала наношу смертоносный магический удар, а потом разбираюсь, что произошло.

– Тань, – сказал я и положил руку на револьвер. – Убери.

Супруга безмолвно повиновалась. А вот Зиновьева явно потряхивало. Причём, я понимал, что не от страха за свою жизнь. Как и полагалось аристократу, смерти он особо не боялся, но вот ухлопать беременную жену первого лучшего гражданина Белодолска ему отнюдь не улыбалось. От смутных обвинений жёлтой прессы и слухов о домогательствах к статуе ещё можно было отмыться, но от такого – уже никогда.

– Я не шучу! – Голос Зиновьева дрожал. – В академии был чудовищный случай из-за одной девушки. Мы с господином Колчановым стали соперниками, он меня вызвал. Я его честно предупредил, что у меня фамильяр, и биться я не могу. Этот несчастный поступил точно таким же образом, как вы, Татьяна Фёдоровна, и я его фактически испепелил…

Мы молчали. Эмиль Германович, тяжело сглотнув, закончил историю:

– Самое гнусное, что его родня до сих пор ничего не знает. Было разбирательство в… в нашей конторе, по военно-магической части. Тогда как раз гремели случаи с бандой боевых энергетиков, ходили слухи о запретах и особых мерах… Решили не афишировать. Благо, тела по сути не осталось. Впрочем, что я несу, какое «благо»… Прошу простить.

– А музыкант? – спросил я.

– Какой музыкант?

– В гимназии. Парень играл на скрипке, а потом ему, кажется, телега проехала по рукам. Там тоже было что-то в этом духе?

– Ах, вот вы о чём. Нет, здесь всё просто: магия Ананке. Я не пытаюсь представиться святым, Александр Николаевич. Ради достижения своих целей я готов практически на всё. Но у меня есть кодекс чести, есть табу, если угодно. Женщины и дети – нет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Под детьми, понятное дело, я разумею тех, кто существенно моложе меня… Потому как технически тот музыкант был ребёнком, как и я.

– Предполагается, что из-за этого должен повыситься градус моего к вам уважения?

– Нет. Предполагается, что вы заслуживаете понимать, с кем имеете дело.

Зиновьев медленно вытащил из-за пазухи руку, держа в ней сложенные листы бумаги. Протянул мне.

– Взял на себя смелость набросать пакт о ненападении. Прописал условия. Прочтите, внесите правки, если потребуется, и пришлите почтой, либо фамильяром, как вам будет удобнее. Можете прийти лично. Если угодно, расцените как приглашение к визиту.

– Диль, возьми у господина Зиновьева бумаги.

Материализовавшаяся Диль взяла пакт, понюхала.

– Всё чисто, никакой магии.

– Прекрасно. Я прочту, Эмиль Германович. Ответ вы получите.

Финт с фамильяром Зиновьева нисколько не смутил. Он явно не настаивал на том, чтобы ему начали доверять. Только конченый идиот мог бы на этом настаивать после всего.

– Кстати говоря, Дилемме Эдуардовне будет, вероятно, интересно узнать: я отменил Кириллу Умоляевичу все связанные с вами запреты. Вы можете встречаться когда и как вам будет угодно. За сим – позвольте откланяться. Доброй ночи, господин и госпожа Соровские.

Зиновьев приподнял шляпу и слегка наклонил голову, после чего, вернув себя в исходное состояние, пошёл прочь от моего дома.

– Господин Зиновьев, – окликнул я его.

– Да, Александр Николаевич? – повернулся он, всем видом выражая заинтересованность.

– Пакт вы собственноручно писали, или Кильку заставили?

– Разумеется, заставил Кильку. Зачем-то ведь нужны фамильяры?

Я покачал головой, провожая взглядом своего врага номер один.

– Вот внезапно подумал. Если он ещё в гимназии или до неё обзавёлся фамильяром четвёртого ранга – это ж, получается, тот мог за него вообще все письменные работы делать…

– Это обман, и это плохо, Саша.

– Знаю, что плохо и обман… А всё-таки жаль, что когда я учился, у меня фамильяра не было. Столько человекочасов было просто вычеркнуто из жизни на всяческую лабуду, эх…

Мы поднялись на крыльцо, я отпер дверь, открыл её и замер. Мне в грудь смотрели два ствола. Их держали Настя и доктор, бледные и решительные.

– Откуда. У вас. Винтовки? – спросил я максимально спокойным тоном.

Стволы опустились.

– Александр Николаевич! – выдохнул доктор Снуль. – Слава Богу! Не хотел стрелять в человека… И не буду.

– Откуда⁈

– Ружья-то?

– Нет, доктор. Винтовки. Я, конечно, не оружейный гик, однако обладаю внушительной коллекцией стрелкового оружия, которое временами от скуки чищу, и что-то да понимаю. То, что вы держите в руках, это не охотничье, не спортивное, а боевое оружие, созданное ради единственной цели: убийство человека. И, как следствие, запрещённое для покупки и хранения гражданскому населению. Так откуда?

Нарезное и вправду простым людям было нельзя ни при каких обстоятельствах. Аристократы же шли по совершенно иной статье, и могли, при желании, купить хоть крейсер, уставленный нарезными пушками. Главное с этим крейсером сильно не лапсердачить. Что подразумевало: не стрелять по своим и не провоцировать международных обострений. То есть, иными словами, никакого практического смысла в приобретении крейсера не было. Но я отвлёкся, а доктор побледнел, с ужасом глядя на винтовку у себя в руках. Насте тоже ощутимо поплохело.

– Господин Прощелыгин принёс, – пролепетала она.

– Что⁈ – Такого ответа я уж точно не ожидал.

– Г-господин П-прощелыгин. Он ведь знает, что мы боимся Зиновьева. И сказал, что так ему будет спокойнее.

Я долго молчал, пытаясь заставить себя перестать кипеть от злости. Потом откашлялся и сказал:

– Значит, так. Сейчас вы идёте в гостиную, там медленно и аккуратно кладёте оружие на стол и отходите. Сейф у вас есть? Так и думал, сейфа у вас нет. Очешуеть просто! У нас дома фактически живёт невероятно одарённый, гиперактивный, сверхлюбопытный ребёнок, у которого в активе несколько пожаров, а мы храним боевое оружие в открытом доступе! Даже не уведомив об этом хозяев.

Настя тихонько пискнула, услышав о такой точке зрения на события, но мужественно донесла винтовку до стола. Как и доктор. Я повернулся к Таньке.

– Дорогая. Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Что? Разумеется, это кошмар какой-то. Тебе следует поговорить с Акакием.

– Револьвер, любимая. Револьвер тебе тоже Акакий подарил?

– Н-нет, – покраснела Танька. – Серебряков…

– Вот, значит, как…

– Ничего такого, Саша, ты не подумай! Просто когда всё это началось… Я беспокоилась. А у него ведь всегда с собой револьвер, вот я и подумала… Это даже не подарок, я заплатила денег, настояла!

– Тань, ты правда думаешь, что с моей стороны это сейчас – сцена ревности?

– Саша…

– На кой чёрт тебе – тебе! – револьвер⁈ Ты стихийница. Тебе быстрее человеку в рожу огнём метнуть, ну, или повалить его порывом ветра, чем достать револьвер, взвести курок и спустить его. Это во-первых. А во-вторых, ты действительно полагала, будто у тебя с револьвером есть хоть какие-то шансы против боевого энергетика⁈