Текст книги "Цари земные (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Будете вцепляться и не отпускать?

– Нет.

– Но разве это не противоречит вашим принципам?

Жидкий как-то так по-доброму, отечески улыбнулся.

– Нет, не противоречит. Если цепляться к каждому, в ком я это вижу, с ума можно сойти. По молодости я раз потратил три года – три года! – на то, чтобы выяснить, в чём состоит преступление одного предпринимателя, оптового торговца. Так выяснилось, что он в восьмидесятые годы, обычным лавочником, обвешивал покупателей. По мелочи. Деньги нужны были сильно. Вот его это и угнетало потом всю оставшуюся жизнь. А больше – ничего за ним нет. Выяснил я – и что? Ему за то преступление в лучшем случае условный срок, а то и штрафом отделался бы. Срок давности истёк, доказательства – вилами по воде, да и перед начальством таким хвастаться – только взыскание получать. За то, что на рабочем месте дурью маялся вместо исполнения служебных обязанностей. Не знаю, что там у вас за душой. Сделали вы что-то или только собираетесь. Просто имейте в виду: у меня на ваш счёт иллюзий нет. Преступление происходит здесь. – Вопреки ожиданиям Жидкий положил ладонь не на голову, а на левую половину груди. – И этого от внимательного взгляда не скрыть.

– У меня один к вам вопрос, господин Жидкий.

– Извольте-с.

– А вы вот этим самым внимательным взглядом на своё отражение в зеркале никогда не смотрели?

– Смотрел, как не смотреть.

– И что увидели?

– Всего хорошего, Александр Николаевич.

– А вам – всего наилучшего, Фадей Фадеевич.

Глава 63
МЧИ

План мой был в этот раз вообще бредовым, и в его реализацию я не верил ни на грош. Но напускная уверенность, как известно, города берёт. Мне же город был не особо нужен, нужен был один-единственный дом.

Я самолично в начале недели привёз Дарину к родителям в их новую квартиру. Мне были рады, как минимум, радовалась госпожа Догадкина. Она ничем не напоминала ту раздражённую женщину, которая давала мне отповедь по дороге с рынка.

В общем-то, это было логично. Магия Ананке, при всём желании и уважении, это не подчиняющее волю зелье. Она может воздействовать на мысли и настроения, однако эффект быстро проходит, как с теми же голыми студентками. А дальше вступает базовая человеческая психология.

Сделав необратимый поступок, человек либо ужасается и раскаивается, либо убеждает себя, что решение было верным, и теперь начинается новый виток в жизни. Студентки ужаснулись и раскаялись, потому как поступок их был вопиюще вызывающим и ровным счётом никак не укладывался в их личности. Потому и магия Ананке так много сил высосала из Зиновьева.

Когда я магией хотел увезти Зиновьева во Владивосток, это было нечто совершенно иное. Почему обеспеченному аристократу не уехать в другой город? Взбрело в голову – поехал, было бы о чём говорить. И даже если бы через сутки в поезде ему в голову закралась бы мысль, что ехать как-то вдруг перехотелось, он бы вряд ли стал давать заднюю. Хотя бы из природного упрямства и желания быть хозяином своему слову. Убедил бы себя в том, что для полноты счастья ему именно Владивостока и не хватало.

Что же до четы Догадкиных, то здесь вышло предсказуемо. Неприязнь ко мне как налетела, так и улетучилась. Это что касается женщины. Кузьма-то как был на меня в злой обиде, так и остался, магия Ананке там только полирнула уже имеющееся.

Конечно, можно было на бумаге написать что-то вроде «и ненавидели они его всю оставшуюся жизнь», но это уже воздействие совершенно другого уровня. И я склонен был предположить, что Зиновьев на подобном уже обжигался в юности, так что сделал выводы и стал осторожнее.

Меня усадили за стол, накормили пирогами. Женщина – имени её я почему-то до сих пор не знал, а спрашивать казалось неудобным после столь длительного знакомства, – обильно благодарила меня за то, что устроил Игната на такую хорошую работу. Кузьма хмурился, но не находил аргументов против, и от этого злился ещё сильнее.

Я, конечно, мог понять мужика. Ему хотелось независимости, самостоятельности как для себя так и для всех своих детей. Не хотелось благодарить, хотелось, чтобы дети благодарили его. Однако в текущих декорациях он мог только сидеть дома и пить.

Кузьма то и дело что-то буркал, но неразборчиво. Всё, что я понял, это недовольство концепцией домашнего ареста. Мол, сидел бы в нормальной тюрьме – там кормили бы за казённый счёт, а тут приходится в родной семье нахлебничать.

«Нехрен было с земли своей уезжать», – сказал я мысленно.

Вслух же начал подходить к интересующей меня теме.

– У меня к вам есть деловое предложение. Сразу скажу, оно исходит не от меня, так что никаких новых благодеяний с моей стороны не будет, можете быть спокойны.

Кузьма абстрактно хрюкнул и отвернулся.

– Раз уж ваш участок ныне остался пустым, я думаю, было бы разумно пустить туда арендаторов. Одним выстрелом сразу несколько зайцев. Во-первых, дом под присмотром. Известно ведь, когда дом без человека стоит, он очень быстро в упадок приходит. Во-вторых, земля обрабатываться будет. Надумаете вернуться – уже на готовое приедете, только продолжай начатое, всё хозяйство налажено. Ну и в-третьих, вам – пассивный доход. Деньги будете получать за аренду, ничего при этом не делая.

У Кузьмы загорелись глаза при слове «деньги». Супруга его сомневалась.

– Но ведь это же Дариночке всё принадлежит. Как мы можем решать…

– Я уже всё решила, мам, – отозвалась Дарина, с усилием проглотив непрожёванный кусок пирога с картошкой и жареным луком. – Пусть живут! Это Насти подружки.

– Какой такой Насти?

– Настя мой друг, она у дядя Саши и тёти Тани по дому работает.

Может быть, с моей стороны это и была манипуляция, не знаю. По крайней мере, я старался играть честно. Объяснил Дарине всё и спросил, не против ли она такой моей идеи. Дарина всё взвесила и в ту же секунду выпалила, что да. Вообще у меня складывалось впечатление, что для Насти она и последней рубашки не пожалеет, так они хорошо спелись. Танька даже несколько ревновала. Но это ничего, скоро родит – ей не до того будет.

Всего проституток из борделя Зиновьев выкупил десяток. Это был не полный штат, а только одна смена, однако ему важен был жест, а не тотальное искоренение порока. Из десяти одна сбежала ко мне и осталась домработницей, другая попала в больницу, разбив голову о швейную машинку, после чего след её (проститутки) затерялся.

После госпитализации Зиновьева ещё три труженицы смятых простыней, по всей видимости, слиняли из города, ну или, во всяком случае, залегли на дно. Оставшиеся пять взяли штурмом бордель и попали после ряда перипетий в квартиру к господину Жидкому, где и пребывали весьма долгое время. Такое долгое, что когда я приехал их забирать, господин Черёмухов выразил по этому поводу сильнейшее неудовольствие, заявив, что я подлым образом лишаю его муз. У него, мол, и так творчество идёт через пень колоду, а теперь, без проституток, и вовсе застопорится.

В ответ я вручил ему первый номер литературного журнала «Лезвие слова». Да, как-то так сложилось, что эта весть до автора опубликованного романа дошла в последнюю очередь.

– К-как же это? – пролепетал он.

– Как-то так. Кстати говоря, Кеша говорит, что получает много писем от читателей. Роман многим пришёлся по сердцу, люди с нетерпением ждут второго номера журнала, со второй частью.

Руки Черёмухова дрожали. А в его глазах я видел огонь такого вдохновения, какого не распалить даже сотне проституток. Однако оно десятикратно усилилось, когда я со словами «Кстати, вот ваш гонорар», – достал из внутреннего кармана пиджака небольшую пачечку наличных.

Черёмухов принял деньги. Держал их долго. Потом посмотрел мне в глаза и сказал:

– Это очень маленькая сумма, Александр Николаевич. По сравнению с теми деньгами, что я держал в руках прежде.

– Ну, извините. Чем богаты, тем, как говорится…

– Вы не понимаете. Это маленькие деньги. Но я никогда ещё не был так горд тем, что их заработал. Написав то, во что искренне верил. Спасибо вам!

– Не благодарите. Напишите лучше ещё что-нибудь.

– Я напишу. Непременно напишу! Сегодня же ночью!

Господин Жидкий изобразил гримасу, но ничего не сказал. А жена его просто по-женски радовалась, что из дома съезжают проститутки.

Девушки испытали смешанные чувства, когда их доставили к новому месту жительства. Для пятерых жиличек дом был, прямо скажем, маловат, однако я краем уха услышал, как одна сказала другой негромко:

– Ну, лучше, чем в бараке.

– Уж да, – отозвалась та. – Швейных машинок нет.

– Есть швейная машинка, – обиделся я. – Вон, в сенях стоит. Как в хозяйстве без машинки, вы что!

Дамы посмотрели на указанный прибор с ненавистью. Мне подумалось, что этой же ночью машинку предадут символическому сожжению. Может, и не очень символическому…

– Ладно, – сказал я, – отвлекая их от тяжёлых мыслей, – давайте к делу. Вот это, – положил я на стол пачку денег, потолще, чем давал Черёмухову, – оборотный капитал. Возвращать его не нужно. Однако отныне и впредь – вы сами за себя. Настя сказала, что среди вас есть некие Люда и Полина.

– Есть!

– Мы.

– Вы деревенские и в ведении хозяйства должны разбираться.

– Понимаем, конечно же.

– Вот в ваших хрупких руках будущее счастье и процветание вашего дружного коллектива. Задача – выйти на самоокупаемость. Как вы можете заметить, земли тут приличное количество, значит, в перспективе можно будет отстроиться и отселиться. Барышниково недалеко, конь у вас есть. Можно съездить и договориться о пахоте. Моя секретарша, Дилемма Эдуардовна, будет навещать вас раз в неделю, ей рассказывайте всё. Что хорошо, что плохо, какие проблемы. Я искренне надеюсь, что вмешиваться мне не придётся, и всё у вас получится, несмотря на позднее начало.

На улице на низком старте стояло лето, и все базовые сельхозработы нормальные люди уже закончили, насколько мне было известно.

– И, девушки, – со вздохом перешёл я к самому основному, – прошу особо отметить важный момент.

– Мы понимаем, – кротко сказала Люда.

– Уверены?..

– Да и кто сюда поедет!

– Кто-то да приедет, за этим дело не станет. Я ведь ни на мгновение не возражаю против нормальных отношений, основанных на взаимном тёплом чувстве. Хотите замуж – пусть будет замуж, хотите без замужа, а просто чтоб было – пусть будет. Как я уже сказал, дополнительные дома построите со временем, всё наладится. Я не настаиваю, чтобы вы тут монастырскую общину основали. Хотя если желаете, то ради бога, ветра вам в паруса, да всё попутного.

Распрощавшись с девушками, я вышел и засел в карету, управляемую опять Анисием. Внутри меня ждал Серебряков со своей магнитной доской.

– Ну? – спросил я, бросив взгляд на позицию. – Жертвуем-с? Одобряю, одобряю. И принимаю.

С этими словами забрал пешкой коня.

Серебряков кивнул и отложил доску на свободный участок сиденья. Карета тронулась. Путь наш лежал в Барышниково, где мы собирались провести чудный холостяцкий вечер, наполненный приключениями и развлечениями: бахнуть в кабаке по кружке лимонада и завалиться спать.

– Не пойму, Александр Николаевич, этого вашего хода.

– Коня за две пешки отдают! Надо брать, что же тут непонятного.

– Совершенно не это имею в виду, а то, что вы, подобно Зиновьеву, этих девушек заставляете делать нечто, им совершенно не свойственное.

– В отличие от Зиновьева, я с этими девушками всё обсудил и заручился их согласием. Да и подход у меня в корне иной.

Действительно, я шёл от базовой потребности человека иметь свой угол и ни от кого не зависеть. В то время как Зиновьев устроил какой-то социализм в отдельно взятом борделе. С поправкой на масштабы, эксперименту потребовалось гораздо меньше семидесяти лет, чтобы закончиться штурмом зданий, перестрелками и арестами.

Ничего не имею против социализма, как и против любой другой идеи как облагодетельствовать человечество. Однако всё это хорошо работает, когда человечество в светлое будущее не загоняют пинками – раз, и когда имеется внятная альтернатива – два.

У проституток внятная альтернатива была. Они могли свинтить в любой момент в любой город, и никто их никогда не стал бы разыскивать. Денег, которых я оставил, с лихвой хватило бы на закрытие основных потребностей. Ну а дальше уже – кто на что учился…

– Всё равно не понимаю, – бухтел Серебряков. – Ведь это же очевидное подражательство. «Последние известия» изольют по сему поводу тонны сарказма!

– Во-первых, Вадим Игоревич, пусть изливают. На чужой роток не накинешь платок. Я позволяю себе думать прежде всего о благе ближних своих, а не о своём образе в местной прессе. А во-вторых, я думаю, что вдолгую всё это выкружится в мою пользу. Поскольку если получится, то станет очевидным: у меня с проститутками получилось, а у Зиновьева нет.

Над последней фразой Серебряков долго хохотал почему-то, однако ничего не возразил. Смех же я отнёс к категории «Неконструктивная критика».

* * *

С наступлением июня возникло ощущение, будто меня окружили со всех сторон. Оставалось лишь сражаться до последнего патрона.

Началась сессия. Я принимал не только зачёты у двух своих групп, но и экзамены по стихийной магии. Фёдор Игнатьевич включил меня в список этих страшных людей, которые сидят рядом с основным преподавателем и нервируют студентов, задавая вопросы непривычным образом.

Я рассудил так, что Фёдор Игнатьевич мне мстит. За всё сразу. За мою чрезмерную независимость, за моё самоуправство, за то, что увёл у него дочь. По-доброму так мстит, но с огоньком.

Меня это, по большому счёту, радовало. Всегда приятно, когда противник борется, а не просто складывает лапки. Тем более что вся эта нагрузка носила оплачиваемый характер.

– Можно подумать, тебе так уж нужны лишние деньги, – ворчала Танька, лёжа на столе у меня в кабинете.

– Недавно я потратил довольно крупную сумму на проституток, так что не помешают.

– Саша!

– Да, Таня?

– Не надо так говорить!

– Я говорю правду, только правду и ничего, кроме правды. Правду говорить легко и приятно.

– Он вовсе не разврат имел в виду, а то, что…

– Татьяна Фёдоровна, мы прекрасно знаем, что ваш супруг делает с проститутками, не беспокойтесь, – перебила Кунгурцева. – Госпожа Вознесенская, мы готовы?

– Мы готовы, – подтвердила Стефания и зачем-то залихватским образом хрустнула шейными позвонками.

Нас было четверо в кабинете, запертом на замок. Частная вечеринка приватного характера.

– Ну, тогда начнём, – кивнул я. – Расслабься, хотя это и не принципиально.

Я положил руку на уже совершенно и беззастенчиво круглый живот супруги и закрыл глаза. Отработанный навык применения ММЧ не знал осечек. Я моментально прорвался сквозь все лишние материи и нащупал живой организм.

– Поймал. Передаю.

– Поймала, – сообщила Стефания спокойным голосом. – Анна Савельевна, ловите.

Госпожа Вознесенская после всех наших приключений спрогрессировала изрядно. Ей уже не составляло никакого труда передавать изображение в динамике, и вообще, насколько я знал, на своём курсе она значилась лучшей ученицей. Сокурсники ей завидовали белой завистью, но – увы! – их не брал в свою безумную команду Александр Николаевич, их не приглашали на свои тайные посиделки спиритуалисты. И оставались им только одобренные и рекомендованные министерством образования методы раскачки дара. Жизнь такова. Несправедлива. Кто успел – тот и съел.

Как уже можно было догадаться по описанию, мы делали УЗИ. На самом деле – нет. Никакого ультразвука тут не было, так что уместно назвать процедуру МЧИ – мелкочастотное исследование.

Знаю, я грозился этим давно, однако реально руки дошли только сейчас. Беременность Таньки я краем глаза наблюдал через возложение рук, без визуализации, так что был спокоен. Но сейчас появилась возможность убедиться своими глазами.

В воздухе над столом появилось голографическое изображение младенца. Сердце дрогнуло – у меня, разумеется. Как-никак, впервые вижу своего ребёнка. Невероятные ощущения.

– Это он? – прошептала очарованная зрелищем Таня.

– Она, – поправил я. – Если мои познания в анатомии хоть чего-то стоят.

– Фр, Саша.

– Он – вот. Анна Савельевна, поверните.

Анна Савельевна повернула, и мы увидели второго.

– Ой, – сказала Танька.

– Н-да, согласен, я тоже немного удивлён…

– Ты не знал?

– Как-то так вышло, что нет. Видимо, раньше я чувствовал то одного, то другую… Эй, ты чего?

Танька не ответила. Она потеряла сознание.

Глава 64
Ночной визитер

– Такие дела, Диль, – закончил я отчёт перед фамильяркой.

Мы сидели на крылечке, поскольку сам дом от фамильяров был по-прежнему запечатан. Что меня, откровенно говоря, уже начало подбешивать. Сначала, значит, получаем огромные, прямо скажем, безграничные возможности, привыкаем к ним, строим на них свою жизнь, а потом начинаются какие-то унылые блокировки и ограничения. И всё из-за какого-то чудака на букву «м», которому до зарезу необходимо значиться во всём первым и лучшим. Как ребёнок, ей-богу. А огребаются как всегда ни в чём не повинные люди, вроде меня. Одно радует, что хотя бы в силу возраста этот персонаж помрёт раньше. То есть, время, получается, работает на меня. Тут уместно разразиться демоническим хохотом.

– Нужна вторая кроватка, – без вопросительной интонации сказала Диль.

– Нужна. Такая же, как первая. Чтобы у близнецов не было повода для взаимных обид.

– Завтра будет.

– Да срочности никакой нет на самом деле, нам ещё пару, а то и тройку месяцев донашивать, так что не суетись. Не в ущерб основной задаче.

– Поняла, хозяин.

Кроватка – это бы ещё полбеды. Пока дети маленькие, кроватки, конечно, будут стоять в одной комнате, однако по мере вырастания из пелёнок возникнет вопрос раздельного содержания. Всё-таки две личности. К тому же разнополые.

Придётся пересматривать всю концепцию второго этажа. Хорошо ещё, что не стали, как хотела Танька, стену ломать с целью сделать мега-библиотеку. А то сейчас бы вовсе за головы хватались. А так – ничего. Разместимся, дом приличного размера. В крайнем случае, если всё пойдёт совсем плохо, есть кладовка с петлёй. Петлю можно снять, поставить магическую глушилку звуков, на пол бросить матрас и прятаться там от тяжестей мироздания.

– По Зиновьеву ничего нового не слышно, не видно?

– Нет, я бы сразу рассказала.

– Нужно как-то заканчивать эту арку, Диль.

– Арку?

– Угу. Сюжетную. У меня скоро дети родятся. Я не хочу, чтобы они жили в таком мире. Мире, где нужно постоянно чего-то опасаться, где в любое мгновение твоих родителей могут арестовать по нелепому обвинению, где твои друзья могут внезапно исчезнуть или даже погибнуть, а может, не погибнуть, но стать вдруг совершенно другими людьми, несущими какой-то бред – только потому что какая-то сволочь, переполненная злобой и эгоизмом, так написала на бумажке.

– Увы, хозяин, но теперь я даже не могу предложить тебе утопить Зиновьева в Ионэси.

– Знаю. Такие люди не тонут. Да и не наш это метод, сколько раз повторять… Наш метод – это принцип какой-то там восточной борьбы: использовать силу противника против него же. Вот помнишь, например, как Назимов сам приполз на край ямы, а Старцев спрятался в Бирюльке, где и увидел свой окончательный и бесповоротный конец? Нам нужно что-то такое. А пока мы с Зиновьевым соревнуемся, кто причинит больше добра городу. Город от этого, конечно, выигрывает, но дело-то с мёртвой точки не сдвигается.

– Я буду думать.

– Я тоже. Как чего надумаешь – сообщай.

Давили на меня не только эти обстоятельства. Все как с цепи сорвались и начали менять семейное положение. На конец июня назначили свадьбу Кунгурцева и Дмитриев. В июле обещал жениться Серебряков на своей принцессе Парвати. Ну а в августе, ни в зад ни вперёд, флэшмоб собирались поддержать Фёдор Игнатьевич с Дианой Алексеевной.

– Кошмар, – сказала бледная Танька, когда до неё дошёл весь ужас грядущего. – Зачем они так с нами? Это бесчувственно, жестоко!

– Вряд ли они вообще думают о нашем комфорте, Таня…

– Тогда это ещё и эгоистично!

Я с улыбкой смотрел на паникующую супругу, прекрасно понимая, что она это абсолютно всерьёз. И, честно говоря, был огромный соблазн разделить с нею негодование. Ну правда, чего они все⁈ Нельзя было хотя бы по свадьбе в год? А лучше в два или три года… Все, кроме Серебрякова с Прасковьей Ивановной, вообще-то, уже давно и прекрасно живут совместно и испытывают все радости семейной жизни. Ну почему свадьбы обязательно так кучно назначать⁈ Это ж ведь всё впечатление смажется. У всех. Потому как все ко всем, естественно, будут приглашены.

– Вообрази, как они потом всё это вспоминать будут, – сказал я, глядя в потолок библиотеки. – «А помнишь, как у тебя на свадьбе Фёдор Игнатьевич сливового сока напился, влез на стол и на баяне играл?» – «Помню, конечно, только это не у меня, а у тебя» – «Фантазируете, господа, фантазируете, моя свадьба была! А вот кто баян принёс – того не ведаю, да и играть не умею».

Таньке было не до смеха, да и шутка вышла откровенно так себе. В ней была слишком велика доля потенциальной правды, баланс оказался нарушенным.

Детскую комнату мы оборудовали по первому классу. Две крутые кроватки, плотные шторы на окнах, стены выкрашены в позитивные цвета: левая – в бледно-розовый, а правая – в нежно-голубой.

Решение насчёт покраски принимал не я. Танька выразила желание сама всё устроить и устроила. Когда я после работы заглянул, то у меня челюсть отпала.

– Правда, красиво⁈ – светилась от счастья супруга. – Левая половина будет для девочки, а правая – для мальчика.

– Ну, это я догадался…

– Тебе не нравится?

– Как тебе сказать…

– Тебе не нравится…

– Цвета, понимаешь ли, дискредитированы. Оба.

– Дискредитированы они, Саша, в твоём дикарском мире. У вас там какие-то полоумные порядки.

– Это точно. Особенно радугу ненавидят. Как только в городе после дождя замечают радугу, там сразу же отключают интернет и наносят точечный ядерный удар, чтобы выжечь заразу.

– Опять ты про свой интернет, фр!

Я бросил последний тоскливый взгляд на розово-голубую комнату и изобразил улыбку.

Может, конечно, в моём мире порядки и дикие, но хоть убейте не пойму, почему мальчику должна понравиться голубая стена. Как будто кто-то когда-то эксперимент проводил: заводят полсотни мальчиков в помещение с голубой стеной, и они все, единым духом: «Вау, голубая стена! Вот бы у меня в комнате такая же была».

Вечерами мы придумывали детям имена.

– Мальчика назовём Сашей.

– Ни в коем случае.

– Почему?

– Потому что Сашей уже зовут меня. А в художественном произведении крайне нежелательно использовать одинаковые имена у разных персонажей.

– Саша…

– Кроме того, каждый новый персонаж должен будет найти своё место в структуре повествования, взять на себя ту или иную сюжетную роль, пройти свою сюжетную арку…

– Саша.

– Персонаж, по-хорошему, должен быть носителем какой-нибудь пусть неконкретно выраженной, но идеи. Пусть хотя бы на чисто эстетическом уровне. Им и так будет непросто ворваться в этот и без них прекрасно налаженный сеттинг, сказать тут какое-то новое слово, а если ещё и одинаковые имена…

– Саша!

– Что?

– Что ты такое говоришь? Мы не в художественном произведении. Это ведь жизнь. Тут нет ни сюжета, ни сеттинга, происходит абы что и как попало. Всё будет хорошо.

– Хм. А ведь ты права. Ладно, давай назовём Сашей. Только девочку.

– Чего⁈

– Александра, Александра, этот город наш с тобою… Такая у нас с ней будет песенка. Чтобы Зиновьева трясло от ярости.

– Александр – это ведь мужское имя!

– Точно. А Александра – женское.

Танька хлопала на меня глазами. К такому повороту она оказалась не готова. Однако внятных возражений отыскать не сумела. И девочка стала Сашей. Александра Александровна Соровская. Надеюсь, картавить не будет, а то тяжко ей придётся. Впрочем, где наша не пропадала. Вылечим! Соберём команду мечты – и вылечим любой дефект речи. Нам не привыкать.

Над именем для мальчика мы бились ещё две ночи и никак не могли прийти к соглашению.

– Ну, не знаю. По-моему, Коленвал – очень красивое, звучное имя, к тому же его можно сокращать как Коля и как Валя. Удобно и амбивалентно.

– Саша, да это вообще не имя, это кошмар какой-то! Ты не относишься серьёзно! А ведь имя – это очень важно, ему с ним всю жизнь мучаться!

– Ну, раз мучаться, тогда давай назовём Мук. Будет маленький Мук, всё по канону.

– Я придушу тебя подушкой…

– Признаться, я не поклонник удушения, но иногда можно и поэкспериментировать.

– Саша, фр!!!

– Ладно, ладно. Давай Валерой назовём.

– Почему Валерой? – как-то сразу утратила запал Танька.

– В честь Кипелова. Или Брюсова. Да мало ли хороших Валер на свете.

– Ва-ле-ра, – повторила Танька. – Валерий… Валерий… Не знаю, Саша. На валерьянку похоже.

– Это валерьянка на него похожа. Что даже хорошо. Кошки его любить будут. Чем это хорошо, я пока не придумал, но ведь когда тебя любят, это здорово, правда?

– Ну… Да-а-а… Валерий. Наверное, мне нравится.

– Ура! Валера, настало твоё время!

– Вот всё-таки фр! Оба имени придумал ты.

– Вовсе нет. Сашу ты придумала.

– Но это же твоё имя! Ты подавляешь мою личность своей маскулинностью. Что ты смеёшься⁈ Саша, не смейся так, ты весь район разбудишь. Саша, да фр же, наконец!!!

Мой здоровый смех прервал деликатный стук в дверь.

– Занято, – прорыдал я и сделал героическую попытку успокоиться. – То есть… Кто там⁈

– Александр Николаевич, это я, ваш доктор!

– Спите, доктор, я здоров.

– Я не по специальности вас беспокою, просто к вам пришли.

– Пришли? – Смех как рукой сняло. – В двенадцатом часу ночи? Кто? Опять какое-нибудь животное? Сицкий?

– Нет, вовсе не Сицкий, а тот самый юноша, который приходил тем вечером, когда Анастасия Анатольевна впервые явилась.

– Доктор, вы шутите, что ли?

– Абсолютно серьёзен.

– Килька⁈

– Того не знаю, Килька или нет, да только юноша тот самый.

Мы с Татьяной переглянулись, и я поморщился.

– Не надо бледнеть. Ну что за манера? Чуть чего – так сразу бледнеть. Кровь должна равномерно распространяться по организму… Наверное. Это лучше у Леонида уточнить.

– Саша, что ему нужно?

– Понятия не имею. Вот сейчас и выясню.

– Будь осторожен!

– Осторожность – моё второе имя. Кстати. Можно назвать девочку Осторожность. Или мальчика…

– Саша, уходи!!!

– Из собственного дома выгоняют. Ужас.

Поскольку ко мне явился аж целый Килька, я не пожалел времени и оделся в служебное. Не в халате же встречать этакого гостя. К таким гостям следует являться во всеоружии, чтоб даже не думали, будто меня можно застать врасплох.

Последним штрихом я пробежался расчёской по волосам и решительно шагнул за порог спальни.

Килька ждал на улице. Разумеется. Переступить порог дома он не мог, слава Акакию Прощелыгину.

Я вышел на крыльцо, и нервно шагающий взад-вперёд фамильяр в зелёной ушанке и с чемоданом сразу же подскочил ко мне.

– Александр Николаевич! Прежде чем мы начнём, два важнейших момента. Первый: я здесь тайно от моего хозяина, и я бы очень не хотел, чтобы он знал, потому умоляю вас о молчании. И второй. Прошу, не подумайте, будто я пытаюсь проявить неуважение, этого нет и в помине.

– Как интересно… Значит, я должен молчать и думать строго таким образом, каким вы мне сказали. Ладно, допустим, я поверил, что всё это для национального блага.

– Национальное благо здесь совершенно ни при чём, речь о моём благе!

– Вот теперь верю безоговорочно. Приступайте.

Фамильяр поставил на крыльцо чемодан. Я сделал шаг назад. Тяжело брякнув загадочным содержимым, чемодан шлёпнулся плашмя. Килька сноровисто отщелкнул застёжки и поднял крышку.

– Это что?

– Это – золотые слитки. Полный чемодан золотых слитков, Александр Николаевич.

– Вижу, не слепой. Речь о контексте. О символизме. Что символизирует этот чемодан?

– Мою любовь к Диль.

– Вот оно как… Теперь мне нужно ещё больше контекста.

– Я объясню. Александр Николаевич, видите, в чём дело. Мой хозяин не успокоится, пока не одолеет вас. А он не одолеет! Тогда, с этими голыми студентками, он очень сильно подорвал здоровье. Ему диету предписали, а он её не соблюдает. Пить запретили, а он каждое утро шампанское… желудок в ужасном состоянии, да и прочие органы.

– Включая мозг.

– Включая мозг! Я знаю Эмиля Германовича с детства – с его детства, разумеется, – и таким одержимым я его не видел никогда. Он на полном серьёзе готов умереть, лишь бы расправиться с вами.

– Плакать не буду.

– А я буду!

– Ну, вам положено…

– Жизнь до обидного коротка! Я только сейчас понял, что такое эта самая жизнь. Но если мой хозяин сейчас угробит себя, я уйду вместе с ним.

– Так, частично понял. А чемодан?..

– Это мой подарок вам. Я ничего не требую взамен, просто возьмите. И, если сочтёте возможным, внемлите моей просьбе: переезжайте в другой город. Только не в столицу, это его уничтожит. Мало ли хороших городов в Российской Империи! Вам-то какая разница? Вы везде устроитесь наилучшим образом. С вашей славой, с вашими деньгами и вашими умениями, с чемоданом золота. Прошу вас, умоляю: уезжайте! Позвольте ему думать, что он победил. Вы ведь добрый человек, Александр Николаевич, в вас нет жестокости. Вы любите людей…

– Человека.

– Что?

– Человека. Не людей. Знаете, Кирилл Умоляевич, вот если бы не эта последняя фраза, я бы вам даже поверил.

Килька криво улыбнулся:

– Он особенно настаивал, чтобы эта фраза прозвучала…

– Увы, твой хозяин необучаемый.

– Да, я знаю.

– И эта попытка была уже откровенно жалкой.

– Невозможно спорить с очевидным заявлением.

– Так ему и передайте.

– Буду вынужден, от меня потребуется полный отчёт о нашем с вами диалоге.

– Чемодан заберите.

Килька колебался. Вообще, конечно, он не был обязан выполнять моих приказов. Но логика разговора уже не оставляла большого пространства для маневров. Килька, однако, его нашёл.

– Хочу, чтобы вы знали, Александр Николаевич, что, хоть и говорил я по приказу хозяина, но все эти слова – чистая правда. Я действительно испытываю определённые чувства… И был бы счастлив, если бы у меня была возможность… Но, боюсь, её не будет.

– Прекрасно понимаю. В хорошей манипуляции ложь – это всегда лишь крохотная щепотка приправы, тогда как основой блюда выступает правда. Чемодан заберите.

– Вы можете оставить…

– Заберите, пожалуйста, ваше золото. Могу вам, если хотите, алмазов дать.

– Мне они ни к чему.

– Ну, может, господину Зиновьеву сгодятся. Вдруг у него просто деньги кончились, и он поэтому уехать не может, а чтобы не позориться, выдумал себе эту войну со мной. Кто знает…

– Я прекрасно знаю состояние счетов хозяина.

– Ну, тогда я за него спокоен. Желаю спокойной ночи и вам.

Домой я вернулся озадаченным дальше некуда. Что всё это такое было?.. Ну, допустим, подослать Кильку с дезинформацией – это вполне в стиле и духе Зиновьева, но с ТАКОЙ дезинформацией! Он ведь, по сути, пришёл мне на жалость давить. Умолять меня сдаться, отступить.