Текст книги "Цари земные (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 76
Таймскип

В этой сцене было нечто великолепное, от чего захватывало дух. Эстетика ужасного, романтика кошмара. Я ненавидел себя за то, что испытываю все эти совершенно неуместные чувства, но ничего не мог поделать.

Сверкнула молния, вновь осветив фигуру, стоящую на крыше особняка под проливным дождём.

– Вадим, пожалуйста, я тебя умоляю! – кричала матушка Серебрякова, мечась по раскисшему газону, заламывая руки. – Спустись! Не надо, не делай! А я говорила, что она тебя погубит, я знала с самого начала!

– Уважаемая! – заорал я, превозмогая раскат грома. – Вы нихрена не помогаете!

– Как вы смеете говорить со мною в подобном тоне⁈

– Пошла вон! – сменил я тон кардинально.

Серебрякова отступила от неожиданности, но в бегство не обратилась. Аристократка, что тут сказать. Не привыкла убегать от проблем. Тут же завопила на меня что-то невразумительное, но её крик потонул в шуме дождя и дополнительном раскате грома, который достался нам совершенно бесплатно, без молнии.

Вадим Игоревич стоял на крыше. С петлёй на шее. С револьвером, приставленным к голове. И полностью игнорировал мечущихся внизу перепуганных близких.

Кроме меня и матушки Серебряковой, здесь присутствовал мрачный Дмитриев, который смотрел вверх, стиснув кулаки. Дождавшись, когда гром умолкнет, а паникующая женщина прервётся, чтобы вдохнуть, он рявкнул:

– Прекрати этот цирк, клоун! Что ты устроил⁈ Из-за бабы – стреляться? Вешаться? С крыши прыгать? Ч-чёрт, да как ты вообще всё это выдумал⁈

Как верно заметила Танька, с фантазией у Серебрякова было так себе. А то, что было, как-то всегда подразумевало оружие. Но смех смехом, а ситуацию он создал такую, что если поскользнётся, то шансов выжить у него будет… Примерно девяносто девять из ста. Диль его успеет спасти.

Больше всего меня смущал револьвер. Штука сволочная и очень близко к виску. Диль сразу сказала, что предпочла бы не лезть. Одно резкое движение пальца – и всё, никакая скорость не поможет.

– Вадим, вспомни, что ты – мужчина! – заорала матушка. – Вспомни, что ты – аристократ! Ты не должен вести себя столь неподобающим образом!

Серебряков не реагировал. Я вполголоса выругался.

– Диль!

– Да, хозяин?

– Веди меня к лестнице на чердак. А вы, двое – говорите всё, что угодно, лишь бы он меня дождался!

Я побежал к дому. Внутри было светло, тепло и куча перепуганных слуг прилипли к окнам, не зная, что делать. Что-то в своём жизненном предназначении понимал только Анисий, этот вернейший и надёжнейший человек, прошедший с Серебряковым огонь и воду. Он стоял у запертой изнутри чердачной двери и лупил её топором.

– В сторону! – приказал я. – Диль!

В воздухе мелькнула изящная девичья ножка (Диль была в платье, со свадьбы так и не переоделась), и дверь с треском ушла в проём. Мы рванулись внутрь. К счастью, лаз на крышу не запирался снаружи, и через минуту мы очутились под проливным дождём.

Только тут я вспомнил, что по документам являюсь стихийником и сотворил несложное заклинание – «Зонтик». Капли стали облетать меня и Диль.

К Серебрякову мы приближались со спины, однако на середине пути я изменил стратегию и пошёл с фланга, чтобы он меня видел. А то от неожиданности пальнёт чего доброго и не будет у меня лучшего друга.

– Вадим Игоревич, – сказал я, установив в дополнение к Зонтику, ещё и приватный канал для общения, – давайте поговорим!

– О чём? – поступил ответ. Тусклый, безжизненный, но всё же ответ. – Я жду подходящего раската грома, который наполнит моё сердце восторгом бури и яростной решимостью. Вы слышите?

– Что?

– Каждый раскат всё ближе. Скоро очередной грянет прямо над домом, и тогда всё закончится.

– Вы его не услышите.

– Почему?

– Я заглушил звуки.

– Чёрт вас побери, Соровский! Не мешайте мне прощаться с жизнью!

– Вы меня, конечно, извините, но только я именно что и буду мешать вам прощаться с жизнью.

– Нет, Александр Николаевич, не извиню! Вы уже положительно не в своё дело влезли. Если я принял решение – значит, так тому и быть. Люди вроде меня живут страстями и умирают так же!

– Вадим Игоревич, вы просто расстроены из-за того, что сорвалась свадьба. Ну подумайте же вы, что будут говорить в городе! Серебряков покончил с собой из-за несчастной любви! Позор! Посмешище! И мне будет хотеться их всех вызывать на дуэль, а я этого не могу, у меня фамильяр. И тогда мы с Диль будем просто подстерегать их ночью на улице и бить им морды. Однажды меня арестуют и посадят, я опозорюсь на всю страну, Его Величество от меня отвернётся, моя жизнь закончится!

– Будьте вы прокляты, Соровский! Почему вы всё, чего коснётесь, превращаете в балаган⁈

– Я больше ничего не умею, Вадим Игоревич!

– Что вы знаете о несчастной любви⁈ По-вашему, я, как подросток, не могу совладать с назойливым желанием обладать объектом влюблённости⁈ Нет! Мы с этой женщиной были близки. Я рассказывал ей такое, что не поверил бы больше ни одной живой душе. Я смотрел ей в глаза и видел отражение себя. Мы были созданы друг для друга и не видели иной жизни! И вдруг перед всем светом, в миг, когда нужно было просто сказать «да», она смеётся мне в лицо, говорит, что всегда меня презирала, и скорее станет распоследней шлюхой, чем выйдет замуж за такое ничтожество, как я!

– Вот зачем вы это дословно запомнили?..

– Потому что эти слова резанули мне сердце! Во что мне теперь верить? Мир – хаос, в котором ни на что нельзя опереться!

– Да проснитесь же вы, в конце-то концов! Мир всегда был хаосом, в котором нельзя опереться ни на что, кроме самого себя!

– Так бы вы заговорили, если бы ваша супруга вдруг плюнула вам в лицо и ушла ко мне⁈

– Как бы ещё оставалось мне говорить!

Н-да. Серебряков был прав. Свадьба – обе свадьбы – действительно не задалась. Сначала Прасковья разразилась короткой, но прочувствованной речью, оскорбляющей Вадима Игоревича. Потом, выдержав паузу, в которую вместилось массовое офигение, она повернулась ко мне, сказала, что настоящий герой и мужчина – это я, благодаря мне она избавилась от векового проклятия, и именно ко мне в каюту её и принесла судьба, а я малодушно передал её жалкому и ничтожному Серебрякову. Но теперь она всё поняла, от судьбы не уйдёшь, и вопреки здравому смыслу, а также общественному мнению уходит ко мне, соглашаясь делить меня с моей законной супругой, ну или, на худой конец, довольствоваться остатками.

Когда Прасковья подошла ко мне, заговорила Кунгурцева. В своей обычной задумчивой манере она сообщила, что, вообще-то, в её жизни не было мужчины лучше, чем Александр Николаевич Соровский, и она не видит смысла менять шило на мыло. Разумеется, она понимает, что жить со мною в качестве третьей жены – это нонсенс, перебор, но и довольствоваться меньшим она не будет, а потому выбирает ничего. Вещи Дмитриева пришлёт ему по почте.

Скандал вышел страшный. Прасковью пришлось действительно забрать домой. Цинично вернуться в домик, арендованный для неё Серебряковым, сделалось невозможным, а я, в свою очередь, не мог оставить девушку на улице, тем более, что погода начала портиться, да и серебряковская родня могла её запросто линчевать.

Дома мы с нею тщательно поговорили, но закономерно не добились ничего большего. Судьба, любовь – и как хотите. Хотите – гоните. Будет, значит, у крыльца лежать, как собака.

Сторговались на том, что пока Прасковья будет считаться гостьей, а там посмотрим. И не успел я препроводить её в гостевую комнату, как примчался Дмитриев. Он даже не стал бить мне морду, сразу огорошил новостью: Серебряков стоит на крыше дома и замышляет недоброе по отношению к себе. Пришлось тут же сломя голову нестись спасать друга, и вот мы здесь, на крыше, под проливным дождём.

– Не подходите ближе, Александр Николаевич.

– Да я всего лишь пытаюсь «Зонтик» на вас распространить! У меня магических умений не хватает его расширять.

– Что толку с вашего зонтика? Мы уже вымокли.

– С ним комфортнее.

– Комфорт! Скоро меня постигнет вечный комфорт. Чего ради вы меня хотите спасти, Александр Николаевич? Друзьями нам всё равно не быть. Я утратил и друга и жену в одночасье.

– А если я скажу вам, что ничего вы не утратили?

– Бред, Александр Николаевич, и вы сами видите, что сие есмь бред!

Я закрыл глаза, сосчитал до пяти.

– Не бред. Прасковью Ивановну околдовали.

– Не смешите. Кто бы мог это сделать? Да и как? Чтобы дать ей зелье, нужно было… Я не знаю, что! Она сидела в своём доме, ни с кем не общалась. Вы выдаёте желаемое за действительное.

– Не было никакого зелья. Это – магия Ананке. Зиновьев.

– О! Так Зиновьев теперь – маг Ананке⁈ – Серебряков расхохотался. – Что ещё за нелепицы выдумаете вы, чтобы убедить меня опустить револьвер? Уберите свою глушилку и оставьте меня один на один со стихией, Александр Николаевич!

– Зиновьев маг Ананке с самого детства. Помните рассказы Вовка? Именно так он устранял конкурентов. Ананке, иногда – Килька.

– Ну, допустим, – нехотя признал Серебряков. – Но теперь?.. Зачем ему это? Что ему до Прасковьи Ивановны?

– Чтобы достать меня! Мы с ним враги. Весь этот спектакль нужен исключительно ради того, чтобы уничтожить меня. Если вы сейчас убьёте себя, это убьёт и меня, как вы не понимаете!

– В вашей гипотезе есть один существенный изъян, Александр Николаевич, – грустно улыбнулся Серебряков, шевельнув мокрыми обвисшими усами. – Зачем ему громоздить такую схему, если он мог бы просто раздавить вас магией Ананке?

– Не мог.

– Почему же?

Я закрыл глаза и сосчитал до десяти.

– Потому что я сам – маг Ананке.

Серебряков вздрогнул.

– Мы с ним не можем воздействовать друг на друга. Проверяли.

– Постойте…

– Мы с ним заключили также пакт, запрещающий вредить друг другу и своим близким. Но понятие вреда было там расписано слишком конкретно, и вот что он устроил. Он ведь своим воздействием никого не убил, не покалечил. И даже то, что вы сейчас собираетесь сделать, лишь ваш выбор. Ну вот, Вадим Игоревич, свершилось! Вы знаете мою, пожалуй, самую страшную тайну. И я доверяю её вам потому, что продолжаю считать вас своим другом! Вместе мы найдём решение!

Серебряков опустил револьвер, задумчиво на него посмотрел. Сверкнула молния, грома не последовало – я глушил все внешние звуки. Вспышка поэтому казалась какой-то спокойной, умиротворяющей, будто бы знаменующей окончание кризиса.

– Вы мне нужны, Вадим Игоревич, – сказал я. – И в грядущей борьбе, и в последующей жизни.

– Прасковья…

– Прасковья Ивановна очень скоро придёт в себя. Помните Догадкиных? Чтобы вывезти их из загородного дома, Зиновьев тоже применял магию Ананке. Госпожа Догадкина захотела уехать и преисполнилась ко мне неприязни. Но вы ведь видели её тогда, на отдыхе! Не так много времени прошло, а она как будто забыла об этом помрачнении.

– И вы хотите сказать, что с Прасковьей Ивановной произойдёт то же са…

Правая нога Серебрякова скользнула. Он взмахнул руками, как дирижёр, и грянулся всем телом о крышу. Как будто невидимое чудовище схватило его за лодыжку и потянуло вниз. Будто змея, метнулась следом мокрая верёвка.

– Диль! – крикнул я.

Фамильярка рванулась на подмогу. Грянул выстрел – Вадим Игоревич машинально спустил курок. Фамильярка вздрогнула.

– Тащи его! – приказал я, поморщившись, и сел на мокрую крышу.

Серебряков успел соскользнуть. Попытался зацепиться за край крыши, но пальцы не удержались, и он полетел навстречу неминуемой гибели.

К счастью, Диль успела вовремя. Держась за крышу одной рукой, другой она схватила Серебрякова за воротник пиджака и рванула вверх. Буквально вышвырнула его обратно – Серебряков приземлился с грохотом, заменившим пропущенный раскат грома.

– Хозяин! – Перепуганная фамильярка бросилась ко мне. – Хозяин! Хозяин!!!

– Хозяин, хозяин, – проворчал я, испытывая в этот страшный час одно лишь кромешное раздражение, как будто меня ужалила оса, от которой я уворачивался и убегал целый час. – Хватит паниковать. Леонида сюда. Мгновенно!

Диль исчезла. Вадим Игоревич, ниже по течению, приподнялся на руках и уставился на меня. Молнии сверкали одна за другой, не оставляя тьме ни шанса.

– Александр Николаевич… Как же…

– Так бывает, когда без толку размахиваешь оружием, Вадим Игоревич. А ведь день начинался так хорошо… И всё под откос, всё вообще. Всегда знал… что не надо выходить из дома. Сидел бы спокойно, читал… И…

Я не договорил. В глазах потемнело, и я куда-то провалился.

Глава 77
Я гощу у друга

В себя я пришёл в постели. Первым делом почувствовал боль, а уже потом – сухость, теплоту и мягкие простыни. Которым вскоре будет суждено отправиться в помойку.

Нехотя приоткрыл глаза. Увидел Леонида, сосредоточенно копающегося у меня в области живота.

– Добрый вечер, Леонид…

– Утро, – сказал тот коротко.

– Как прикажете…

Глаза начали закатываться, но их остановило сферическое зрелище какой-то кровавой каши, висящее надо мной. В этой каше двигался огромный пинцет. Всё ближе и ближе к крохотному свинцовому шарику.

– Анна… Савельевна? – пробормотал я.

– Тише, – отозвалась Кунгурцева. – Зачем вы вообще очнулись?

– Надо было… анестезировать…

– Вы полагаете, будто это так просто, – проворчал Леонид. – Анестезия, в полевых условиях… А если у вас дыхание остановится? Если сердце? Нет уж. Потерпите боль, будьте мужчиной!

– Надо было анестезировать, если не хотели, чтобы я очнулся.

– Александр Николаевич шутит, – вздохнула Анна Савельевна. – Не очень удачно, однако старается. Это нас утешает. Выше нос, Вадим Игоревич!

– Я застрелил друга.

– Не застрелили, а подстрелили. Разные вещи.

– Ещё неизвестно…

– Так! – рыкнул Леонид. – Серебряков! Немедленно уймите свои пессимистические карканья. Совершенно не помогаете и даже мешаете. А вы, Анна Савельевна, лучше молчите вовсе.

– Почему это я должна молчать?

– Потому что все здесь присутствующие на вас невероятно обижены за сегодняшнюю выходку. Что это за мелодрама? Не хотели замуж – не надо было доводить до свадьбы. Ославили себя, Дмитриева и Александра Николаевич на весь город – и ради чего? Ради прихоти?

– Леонид, я была бы чрезвычайно признательна, если бы вы сами замолчали! Я весь день в раздрае! Сама себя не понимаю и боюсь.

– Я вам… сочувствую…

– Спасибо, Александр Николаевич, я так рада, что вы понимаете мою боль…

Пинцет наконец схватил пулю и потянул. Я заскрежетал зубами. К горлу подкатила тошнота. Повернул голову набок, чтобы хотя бы не захлебнуться. Поморщился, вернул обратно.

– Всё! – выдохнул Леонид. – Повезло вам, Александр Николаевич, сказочно. Вам, Вадим Игоревич, кстати, тоже. Никакие органы не задеты. Зашиваю. Придётся ещё немного потерпеть!

– Диль!

– Да, хозяин? Прости меня! Прости, хозяин!

Я хотел ей сказать, что она не виновата. Что это я сам отдал ей приказ спасать Серебрякова, и поэтому она не смогла поймать пулю. Но сил было очень мало, и всё это я выразил мучительной гримасой. Силы же вложил в слова:

– Обезболивающее достань. Хорошее. Внутривенное. Шприцы, штук пять. И…

Диль исчезла.

– Жопа, – прокомментировал я. – Танька знает?

– Никто не знает, кроме нас, – сказал Леонид, протыкая меня иголкой. – Не было времени делать заявление в газету.

– Хорошо. Значит… Молчать. Кто-нибудь, Таньке скажите, что я решил пожить. У. Вадима Игоревича. Леонид, ненавижу вас…

– Благодарю-с, лестно заслужить ненависть графа.

– О чём я… Да, уехал погостить. Всё. Захочет. Навестить. Пусть приедет. Но без. Парвати…

Тут в кадре появился Вадим Игоревич с лицом человека, прошедшего ад сверху донизу и вернувшегося, но не испытывающего никаких положительных эмоций по поводу пережитого приключения.

– Александр Николаевич хочет сказать, что у него дома гостит Прасковья Ивановна. И если она узнает, что я его подстрелил, это послужит маслом в огонь её чувства! Александр Николаевич хочет, чтобы она думала, что он не желает находиться с нею под одной крышей, компрометировать её и себя, и потому уехал временно жить ко мне, таким образом показывая свои истинные чувства. Этот ход спасёт всех в глазах света. И об этом он думает, пока терпит невероятную боль, едва разминувшись со смертью! О Господи всеблагой, я не заслужил такого друга!

– Верёвку…

– Что, Александр Николаевич⁈

– Верёвку. Снимите. Вам не идёт.

Серебряков рассеянным движением коснулся болтающейся на шее петли. Тут же в сердцах плюнул и сорвал её.

– Попросил бы не плеваться и вообще отойти подальше, куда вас изначально и отправил, – прорычал Леонид. – Вы обезумели совсем⁈ Здесь операция идёт! Начнётся сепсис…

– Улетучиваюсь!

Вадим Игоревич исчез. Появилась Диль с охапкой медикаментов. Леонид бросил беглый взгляд на упаковку с ампулами, на шприцы и кивнул.

– Инъекцию приготовить и сделать сумеете, Дилемма Эдуардовна?

– Да!

– Действуйте. Нервной системе Александра Николаевича необходимо отдохнуть.

Мне в руку ткнулась игла, и почти сразу боль начала уходить. А вместе с ней куда-то понеслась и реальность. Я закрыл глаза и отрубился.

Очнулся в той же постели, вновь от боли, но уже такой – застарелой, ноющей. Скучной, как ревматизм, ни к селу ни к городу образовавшийся в области живота.

Кто-то держал меня за руки. Я открыл правый глаз – увидел зарёванную Таньку. Открыл левый – увидел Диль.

– Так и помереть не жалко…

– Саша, ты дурак! – всхлипнула Танька. – Как же я рада, что ты живой… Я чуть не убила этого идиота Серебрякова!

– Я его спасла, – подтвердила Диль. – Татьяна пыталась пронзить его вот такой сосулькой.

Диль отпустила мою руку, чтобы показать размер сосульки.

– А Серебряков и не сопротивлялся?

– Нет, конечно. Понуро стоял и ждал расправы.

– Ещё бы он сопротивлялся! – взбеленилась Танька. – Негодяй! Жалкий позёр! Ты никогда больше не станешь принимать его у нас дома! Или… Или я буду уходить из дома!

– Но я люблю его, Таня…

– А меня ты не любишь?

– Тебя тоже люблю, но как брата…

– Фр!!!

– Полностью согласен. Ладно. Потом это всё… Что там Парвати?

На такие сложные конструкции как «Прасковья Ивановна» мне было лень тратить силы.

Парвати, как оказалось, вполне нормально провела ночь, ничего не учудила. К завтраку вышла, вела себя вполне светским образом. Изъявляла желание ехать с Танькой ко мне, однако узнав, что я у Серебрякова, притухла и сказала, что подождёт тут.

– Мне теперь изображать дома, будто бы всё в порядке, чтобы не шокировать женщину, которая хочет быть твоей второй женой, – подытожила Танька. – Это какое-то безумие.

– Но! Заметь. Она одетая.

– Что ж, спасибо судьбе хоть за это… Саша, я тут подумала над твоими словами и решила – ты прав.

– Ну разумеется прав. Очень рад, что ты это наконец осознала. А какие именно слова имеются в виду?

– Ну, помнишь, ты предлагал уехать во Владивосток?

– Ой…

– Поехали. Как только ты окрепнешь – сразу поедем. Подальше от этого всего. От Зиновьевых, Серебряковых, Парвати…

– От себя не уедешь, Тань.

– Я и не хочу уезжать от себя! Мы меня полностью устраиваем! Но у нас скоро появятся дети, и как им жить в этом вот всём⁈ Я устала. Мне надоело. Я боюсь. Давай уедем, Саша!

– Танюш, повторяю: куда бы мы ни поехали, себя мы возьмём с собой. Во Владивостоке тоже начнётся какое-нибудь безумие, центром которого окажемся мы, и, быть может, мы ещё с нежностью вспомним Зиновьева. Нет уж… Слушай мудрого Серебрякова: ехать куда-то нужно за приключениями, а не за покоем. Покой следует искать внутри себя.

– Ну и сколько это будет продолжаться⁈

– Вот тут ты права. Пора заканчивать.

– Что заканчивать? Саша, ты лежишь в постели с пулевым ранением.

– Ревнуешь?

– Да фр же на тебя, в конце-то концов!!!

Ранение было не таким уж страшным, особенно в контексте магии мельчайших частиц, сосредоточенной в руках целителя. Леонид навещал меня по три раза в день и помогал тканям восстанавливаться. Вставать и ходить я начал в первый же день. На второй ел нормальную еду. На третий испытал новое для себя желание покачать пресс. И Леонид мне сей процесс дозволил.

– Изумительно, – сказал я, делая подъёмы корпуса лёжа на полу. – Никогда не любил физических упражнений, а сейчас вдруг потянуло.

– Видимо, связано с ранением. Ощутили свой организм хрупким и уязвимым, и теперь хотите сделать его крепким.

– Точно. Вот накачаю шесть кубиков, чтоб пули отскакивали!

– Смейтесь-смейтесь, да только именно таким образом ваше бессознательное и рассуждает, если можно так выразиться. Но что вы всё-таки думаете насчёт Зиновьева? Магия Ананке! Это ведь смертный приговор. Разве у вас нет выхода на Елизавету Касторовну? Разве вы не можете уже прикончить его одним щелчком пальцев? И в таком случае, почему вы медлите?

Серебряков, этот надёжный, как лом, человечище, распространил среди знакомых строго ту часть полученной информации, которую было можно. Про то, что я – тоже маг Ананке, не знал более никто. И не узнает, я уверен. Даже если Серебрякова напоить и загипнотизировать, он скорее разобьёт себе голову об стену, чем выдаст мою тайну.

– Леонид, вы себе представляете, что такое эта магия?

– Слабо… Как-то меняют судьбу, подстраивают всяческие случаи…

– Маг Ананке может сделать примерно всё. Вообще всё. Пусть ценой жизни или даже полного исчезновения души, но – может. Как чисто технически выглядит арест такого человека – я не знаю. Шлёпнуть его по-тихому тоже не выйдет, его охраняет фамильяр четвёртого ранга.

– Вас, позвольте напомнить, тоже охраняет фамильяр четвёртого ранга, однако это не помешало шальной пуле поразить ваш организм. И я вас уверяю: у специалистов из магической управы найдутся способы совладать с Зиновьевым.

– Найдутся, – пропыхтел я, закончив подход. Мышцы пресса с радостью гудели от нагрузки. – Да только не факт, что сразу сработают. Может полечь много народу. Если сразу не выйдет, Зиновьев может скрыться и из подполья наколдовать такого…

– Александр Николаевич, вы рассуждаете за людей, чья работа – справляться с такими трудностями! Напоминаете мне моего отца. Пожилой человек, куча болячек, но стоит ему предложить обследоваться, и единственный ответ: «Да что они мне там скажут!» – и рукой машет.

– А он у вас разве сам не целитель?

– Отец? Нет. Стихийник. Целительницей была мама, царствие ей небесное.

– Соболезную.

– Не стоит, это было давно. Так касаемо Зиновьева. Сдайте его уже, и дело с концом!

– Что сдавать, Леонид? Недавно в прокуратуру подбросили анонимку, что я – маг Ананке. Меня взяли, подержали, не нашли состава преступления и отпустили. По-вашему, Зиновьев настолько глуп, чтобы не подготовиться к подобному? Особенно если учесть, что анонимку эту он, судя по всему, сам и подкинул. Доказательств нет.

– Цирк какой-то, ей-богу. Но Елизавета Касторовна может ведь невидимо за ним последить?

– Может. И Килька её сразу почувствует.

– Проклятье!

Леонид вскочил и забегал по гостевой спальне. А я, передохнув, начал второй подход.

Разумеется, истинная причина того, что я не обращаюсь в магическую управу, была в другом. В нашем с Зиновьевым пакте. Пусть встать на сторону закона с точки зрения морали и нравственности даже хорошо. Но магия Ананке-то будет смотреть не с точкии зрения морали и нравственности, а с точки зрения нанесения вреда. В пакте ясно прописано, что любые доносы и провокации в категорию вреда входят.

Сукин сын оставил меня безоружным! А сам продолжает давить. Но одного он не учёл.

Когда в человека попадает пуля, и его буквально вытаскивают с того света, что-то в человеке меняется. Близость смерти бесследно не проходит. Трудно выразить словами, что именно становится другим. Но почему-то я сейчас, стиснув зубы, поднимаю корпус, заставляю непривычные к нагрузке мышцы гореть огнём. И думаю о том, как раз и навсегда прикончить Зиновьева. Не нарушив при этом ни буквы, ни духа нашего пакта.

Открылась дверь, вошёл Серебряков с каким-то подчёркнуто несчастным видом. Я воспользовался этим как предлогом прекратить тренировку. Поднялся на локте и вопросительно посмотрел на газету в руке друга.

– Что там такое, Вадим Игоревич?

– «Последние известия». Прочтите…

Тон был похоронным. Я взял газету, сел поудобнее, опершись спиной о борт кровати, и прочитал заголовок: «Проститутки ломают семьи!»

Дальше можно было, собственно говоря, и не читать. Но я пробежал взглядом. Приведу лишь один абзац, содержащий в себе всю суть статьи:

«Господин Серебряков с невестой, госпожа Кунгурцева с женихом и чета Соровских присутствовали на этом безобразном кутеже. Как результат, обе свадьбы со скандалом расторгнуты, а граф Соровский ныне съехал из дома и проживает у Серебрякова. О разводе пока ещё не слышно, однако факты говорят сами за себя. И после всего этого господа Аляльевы на голубом глазу заявляют, что собираются инвестировать в предприятие проституток. По их задумке приличные семьи должны будут ездить туда с целью проведения досуга. Что ж, похвальное начинание. С любопытством будем следить за развитием событий».

– Полагаете, Зиновьев к этому непричастен? – спросил Серебряков.

– Полагаю, нет. Всё это ведь было не так чтобы особо секретно. Раскопать довольно легко, что ребята и сделали. Молодцы, что сказать… Профессионалы.

– Жаль Аляльева. Он так загорелся этой идеей.

Аляльеву жаль не было. Он навестил меня у Серебрякова, разумеется, ничего не зная о ранении и полагая, будто я просто решил пожить у друга. К моменту его визита, собственно говоря, именно так всё уже и выглядело. Я полностью восстановился и чувствовал себя как никогда лучше.

– Люди болтают всегда, – заявил Кирилл Тимофеевич, сидя в гостиной. – Причём, болтают о самом худшем, что могут выдумать. Отступить, сдаться – значит, признать их правоту. Уж вам-то, Александр Николаевич, о сём должно быть хорошо известно! Вы сами подверглись такому остракизму, что страшно вспомнить. И что? Вышли в чистый плюс!

Я, разумеется, не сказал Аляльеву, что в плюс я вышел лишь потому, что все грязные слухи обо мне были порождены магией Ананке и, как следствие, довольно быстро развеялись, не имея под собой оснований. В данном же случае всё гораздо хуже. И мне очень интересно самому, как будут выходить в чистый плюс Аляльевы. Впрочем, в глазах Кирилла Тимофеевича горело пламя. Он всерьёз закусил удила и, должно быть, искренне верит, что и Стёпе это интересно.

Аляльев засиделся. Он сменил множество тем, охрип, погрустнел. Дело катилось к ужину. В конце концов Серебряков озвучил то, о чём думали все:

– Вас из дома опять выгнали?

– Что за постановка вопроса, Вадим Игоревич! Не выгнали. Я сам ушёл, не в силах терпеть гнусные выпады этой… мегеры. Ну да, вы меня раскусили. Я хотел остановиться, как прежде, у господина Соровского, но там нет, собственно, господина Соровского, а компрометировать его супругу я не посчитал возможным, хотя она бы, вне всякого сомнения, не отказала в приюте несчастному скитальцу, но приличия…

– Оставайтесь, – вздохнул Серебряков. – Искренне надеюсь, что моя семейная жизнь не станет похожей на вашу.

– Со своей стороны искренне надеюсь, что ваша семейная жизнь в самом ближайшем будущем состоится. То, что произошло на свадьбе, это какое-то безумие. Приписываю жаре. Помутнение! Впрочем, господа, отчего бы нам не употребить по капельке сливового сока перед ужином для, скажем так, укрепления аппетита?

На следующий день меня навестила вовсе уж неожиданная пара: Настя и доктор Снуль.

– Татьяна Фёдоровна нам по секрету рассказали, – шептала Настя, широко раскрыв от секретности глаза. – Мы – никому! Честное слово, я ни слова не сказала даже господину Прощелыгину! Как вы себя чувствуете, Александр Николаевич?

– Анастасия Анатольевна, вам пора бы уже запомнить, что я пули на завтрак ем. Что мне станет-то? Жив, здоров, гощу у друга. Всё хорошо. Вы, разумеется, останетесь на обед?

– Разумеется, останутся, если пришли, – сказал Серебряков.

– Разумеется, останутся, – подключилась матушка Серебрякова. – Как можно не отобедать с прислугой.

На неё никто не обратил внимания. Собственно, на неё уже давно никто не обращал внимания, и женщина тихо грустила, но не предпринимала попыток выступить с чем-то доброжелательным. Упрямо надеялась сломать систему и заставить весь мир смотреть на… мир её глазами.

И обед она проигнорировала, чем изрядно смутила доктора с Настей.

– Неприятно говорить, – сказал Серебряков, – но вы к аристократическому сословию не принадлежите. Ведёте вы себя так, как до́лжно, а посему все последствия вашего здесь присутствия, это лишь моя ответственность, мой выбор, моё желание. Предлагаю вам прекратить беспокоиться из-за отношения моей матушки. Отношение это направлено не на вас, а на меня, и мне с этим разбираться.

Прозвучало, на мой вкус, не очень вразумительно, однако гости этим удовлетворились.

После ужина подали чай с пряниками. Я свой пряник потрогал пальцем и отодвинул. Вкусный, зараза, но на ночь воздержусь. Кажется, после ранения у меня ещё и прорезался интерес к правильному питанию. Проклятый Леонид!

– Доктор, вот скажите мне, с точки зрения психологической науки…

– Слушаю вас внимательно, Александр Николаевич.

– Есть, предположим, человек, самовлюблённый до неприличия. Ради себя, любимого, готов весь мир стереть с лица земли, да только одно его беспокоит: никто тогда не будет им восхищаться. Ко всему этому, на беду, обладает огромными возможностями, богатством… И ведь жалко человека. Сам себя изводит, делает какие-то невероятные пакости, портит карму. Что самое грустное – не получает уже никакого удовольствия от жизни. Вся его жизнь – погоня за каким-то признанием, попытка заставить всех преклоняться. Самолюбование, самолюбование и ещё раз самолюбование. Как можно такого человека вылечить?

– Баба ему нужна.

– Доктор, вы меня расстраиваете. Что ж у вас, куда ни ткни, всюду баба?

– Не хотел говорить, Александр Николаевич, а всё ж таки скажу. Баба лежит в основе всего и она есмь ключ ко всему. Такому человеку, как вы описываете, прекрасно подойдёт скромная девица, глядящая на него влюблёнными глазами. Но! Если мы хотим пошатнуть его эгоизм, баба нужна совершенно другая. Эгоистичная и нарциссичная в ещё большей степени. А главное, такая, чтобы он сам пал к её ногам и облобызал ступни! Этакая Клеопатра. Меня за мои теории постоянно третировали, а я продолжаю считать, что девиации нужно ломать и ломать жестоко, вышибать клин клином!

– Отчего же, доктор. У вас весьма хорошие теории. Про ступни выразительно сказали, у меня аж мурашки по спине… Спасибо вам! Идейка одна появилась. Вадим Игоревич, можно вас на два слова?