Текст книги "Цари земные (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 61
И грянул бал

Мы с Зиновьевым остались вдвоём. Я окинул взглядом толпу и с грустью выделил для себя нескольких человек, которые явно были репортёрами. Один даже показался знакомым на лицо – наверняка из кешиной конторы. Казалось бы, подумаешь – школьный бал! Но ведь школа не абы какая. Тут учатся дети тех, благодаря кому город достиг своего величия и приумножит его в дальнейшем. Будут присутствовать и сами эти люди. С которыми прессе лучше дружить.

Ну, что ж, приплыли. Завтра нас ждут сенсационные статьи о том, как Зиновьев и Соровский встречались и беседовали. И уйма спекуляций по этому поводу. О нашей истинной вражде, допустим, никто за пределами узкого круга не знает, однако все ведь понимают, что две личности такого масштаба в одном городе и занятые приблизительно одним делом – это по определению враги и конкуренты.

Кошмар, как я сам начал о себе говорить: «личность», «масштаба». Докатился! А ведь я просто хотел спокойной жизни с книжкой на диване. Сказать по правде, и жену не особо-то хотел, если честно. Что я делаю не так?..

– Что ж, Александр Николаевич, давайте называть вещи своими именами. Мы с вами делаем одно дело.

– В корне не согласен. – Я быстренько создал нам выделенный канал общения, чтобы ничьи уши не уловили лишнего. – У нас с вами абсолютно разные мотивы. Вам важна популярность, вы хотите, чтобы вас носили на руках. Для меня же это всего лишь досадные помехи на пути самурая.

– Во-первых, всё это чушь. Человек, который говорит, что ему не нравится известность, не нравится, когда толпа его превозносит, попросту лжёт. А во-вторых, даже если это и было бы так – хотя это не так – какая разница? Мотивы могут быть любыми. Главное то, что человек делает.

– Интересно было бы устроить вам дискуссию с одной моей ученицей. Она придерживается прямо противоположного мнения.

– С удовольствием поучаствовал бы в этой дискуссии.

– К сожалению, это невозможно. После вашего общения со студентками они почему-то имеют обыкновение вторгаться посреди ночи нагишом в мой кабинет. Мне потом приходится менять замки и всячески суетиться, что не добавляет мне хорошего настроения.

Зиновьева перекосило. Он ненавидел вспоминать о своих факапах.

– Да и у вас от того сплошные проблемы, – продолжил я развивать мысль. – Давайте откровенно. Вы уже не молоды. В вашем возрасте какие могут быть голые студентки? Разумеется, они из вас все соки выпивают. Вам бы остепениться. Найдите себе какую-нибудь покладистую женщину лет тридцати – тридцати пяти, заведите детей и, быть может, ещё успеете увидеть внуков. Оставьте студенток – студентам, Кесарю – кесарево, а Богу – богово.

– Что же вы сами женились на студентке?

– Откуда у вас такая информация?

– Вы издеваться изволите⁈ Ваша жена!..

– Моя жена – дипломированный специалист и преподаватель в этой самой гимназии, где мы с вами сейчас находимся. Когда мы поженились, она уже не была студенткой. Видите ли, «студентка» – это не клеймо на всю жизнь. Состояние это как приходит так и уходит.

Зиновьев заскрипел зубами, но ответить не успел. К нам подошла хорошо знакомая мне пара. Женщина жалась к мужчине, явно переживая из-за того, что оказалась в таком статусном месте, среди всей этой богатой и/или аристократической публики. Мужчина, по своему обыкновению, сдвинул брови и выглядел так, будто хотел бодаться.

Я поприветствовал родителей Даринки. Кузьма буркнул что-то невразумительное, а жена за это толкнула его локтем в бок и тут же запела славословие:

– Александр Николаевич, благодетель вы наш, спасибо, что сделали Кузьме разрешение! Я одна-то боялась ехать, да и ему на дочку – как не посмотреть!

– Разрешение Фадей Фадеевич сделал, я тут…

– Но вы ведь его просили!

– Ну, так…

Кузьма всем своим видом выражал классовую ненависть по отношению к окружающим его людям. Совершенно человек не меняется. А казалось бы: живёт в тихом и уединённом месте, с золотой женой, в хорошем доме, на полном довольствии, на свежем воздухе. Можно было бы уже просветления достичь, живьём на небо вознестись – ан нет. Всё пыхтит, всё какую-то обиду лелеет.

– А где же Дариночка? – закрутила головой женщина.

– Дарина задействована в танцевальном номере. Они сейчас где-то готовятся, скоро, верно, начнут. Вы садитесь, на трибунах места много.

– Да мы… Мы постоим тут, с вами. Неудобно как-то…

– Ну, не знаю. Как по мне, это стоять неудобно. Явно ведь часа два придётся. Я бы сам давно сел, но имею некоторую беседу с господином Зиновьевым. Кстати, знакомьтесь.

Я сознакомил Зиновьева с Догадкиными исключительно подчиняясь правилам хорошего тона. Опасался, что Зиновьев высокомерно отвернётся, всё же тут не аристократы и вообще никакого положения в обществе не занимают. Но обошлось. Эмиль Германович проявил чудеса аристократического обаяния.

Когда же Догадкины, наконец, пошли искать себе местечко, он вдруг спросил:

– Хотите сказать, вам это не нравится?

– Что? Ещё ничего не началось.

– Этот восторг в глазах женщины.

– Тут уж вы вовсе пальцем в небо попали. Это грустно видеть. Что такая мелочь вызывает у человека столько восторга, радости, и что всё это направлено на такое незначительное явление как я. Грустный мир, в котором люди радуются, когда им позволяют взглянуть на первый бал дочери. Радоваться такому, конечно, надо, но не так, словно тебе в последний момент расстрел заменили на десять лет каторги.

– Тогда ради чего же вы сделали это разрешение?

– Я не делаю никаких разрешений, не уполномочен…

– Вы понимаете, о чём речь! Зачем вы помогаете людям?

– Потому что они в этом нуждаются.

– Феноменальная мотивация!

– Ну, какая есть. Я полностью отдаю себе отчёт в том, что спасти мир не в моих силах. Но вокруг себя я могу создать некий оазис благополучия. Чтобы комфортно жить самому и не грустить из-за того, что кто-то из ближнего круга бедствует.

Вопросительный взгляд Зиновьева не иссякал.

– Человеку почти всегда можно помочь, – завершил я свою мысль. – Людям – практически всегда невозможно. Вот в чём между нами глобальная разница. Я человека люблю. А вы – себя. И маскируете это под любовь к людям. А помните вы имя хоть одной проститутки из тех, что вашей милостью сейчас в тюрьме находятся, за вооружённый захват борделя? Или той, что повезло задержаться у меня дома в качестве прислуги?

– Меня не интересуют имена проституток!

– Да, я знаю. Это был риторический вопрос. Из тех, что задаются ради удовольствия вопрошающего и не требуют ни ответа, ни даже собеседника как такового.

Ответить Зиновьев не успел. Зазвучала музыка. Оркестр на гимназический бал почему-то не стали приглашать, и за вальс отвечал граммофон с внушительным раструбом. Я с неудовольствием на него посмотрел. Маггловское изобретение от и до. Неужели ни одному стихийнику до сих пор в голову не пришло что-то улучшить? Например, какой-нибудь артефакт… Ну невозможно же, звук как будто из унитаза идёт. Из очень хорошего, мощного, а всё-таки – унитаза…

Однако слух быстро адаптируется, и уже через минуту я не обращал внимания на досадные искажения. Тем более что на середину зала торжественно вышли восемь пар детей. Даринка шла первой, её вёл за руку мальчишка на полголовы выше, с таким серьёзным лицом, как будто собирался делать хирургическую операцию. Выражение лица Даринки ему не уступало.

В строго определённый музыкальный момент парочки рассыпались по залу и закружились. Ещё через минуту у меня отпала челюсть. Я ожидал чего-то в духе последнего звонка в моей школе: покружились, обвод партнёрши, ещё покружились – и слава богу. Увидел же полноценную программу, нацеленную на то, чтобы зрителю было интересно. Чёткие, выверенные движения, наклоны и прогибы, абсолютная синхронность и куча всяких фигур, о которых я, разумеется, не знал ничего, даже названий.

Понятно, что большинство этих детей учились танцевать с тех пор как начали ходить. Даринка – нет. Она в лучшем случае начала практиковаться позапрошлой осенью, а в худшем – этой весной. В её движениях не было той лёгкости и естественности, её тело, в конце концов, просто физически не было на такое способно. Девчонка сейчас, в режиме реального времени, дерзко выходила за рамки своих способностей и творила настоящие чудеса, добавляя тем самым танцу чего-то… человеческого, настоящего. Добавляла к холодной визуальной эстетике прекрасно считывающийся внутренний порыв.

Может быть, дело в предвзятости, но мне действительно казалось, что все родители смотрят в первую очередь на Даринку. Она каким-то образом перетягивала внимание на себя, она являлась смысловым центром происходящего.

Я обнаружил, что уже давно стою затаив дыхание, и начал процесс поглощения кислорода из окружающего пространства. Господи, горжусь этой пигалицей, как родной дочерью. Если Кузьма в итоге от души не похлопает, я ему опосля за гимназией морду набью, вот честное слово. Не люблю морды бить, а всё ж таки набью.

Скользнув взглядом по трибунам, я понял, что мне нравится ещё в этом мире. Не было никаких телефонов и фотоаппаратов, крадущих у людей мгновения реальной жизни. Никто не заботился о том, чтобы сохранить происходящее навсегда и никогда не пересматривать, разве что разослать паре-тройке друзей и родственников, потратив гигабайты трафика, и получить в ответ большой палец, прекрасно понимая, что и они тоже это смотреть не стали. Нет, все зрители смотрели на «сцену» своими глазами, без посредства технических средств, за исключением очков и редких биноклей. Они жили здесь и сейчас, не переживая о будущем, и в полной мере впитывая впечатления от разворачивающегося перед ними действа.

Что-то легло мне на правое плечо. Я вздрогнул. Зиновьев? Но он вроде стоял слева, да и не в тех мы с ним отношениях, чтобы вот так… Скосив взгляд, я озадачился ещё сильнее. На плече у меня лежало копыто.

В следующий миг внутри меня поднялось раздражение такой силы, что я плюнул на всё. Приличия, репутация, аристократический кодекс поведения, дети кругом – наплевать! Этот трижды проклятый Сицкий уже совершенно потерял всяческие берега! Убью! Покалечу! Живьём закопаю! Насчёт последовательности пока не уверен, но будет очень, очень страшно, тут к гадалке не ходи!

– Знаете, что⁈ – рыкнул я, повернувшись, и замолчал.

Сицкого не было. Был единорог.

Копыто цокнуло об деревянный пол, сорвавшись у меня с плеча. Все звуки исчезли, как будто бы кто-то вновь установил при помощи магии воздуха стихийный канал для общения. Мне казалось, я слышу биение собственного сердца – и сердца существа, стоящего передо мной. Запредельная, нечеловеческая мудрость светилась в обращённом ко мне глазу.

Единорог несколько раз качнул головой, чертя рогом в воздухе знак бесконечности. Как будто говорил: «Да, всё правильно, я не разочарован в своём выборе. Хорошая девочка, далеко пойдёт».

Я моргнул. Единорог исчез. А всё вокруг потонуло в громе аплодисментов.

Закончился танцевальный номер. Зрительская масса демонстрировала восторг. За исключением, быть может, Зиновьева – тот хлопал с весьма кислой рожей, которой, впрочем, старался придать заинтересованное выражение. Ну ничего, пусть мучается. Раз притащился сюда с какими-то мутными и убогими планами – должен страдать.

– Саша! – протолкалась ко мне сияющая Танька. – Правда это было великолепно? Извини, что не пришла сразу, просто когда я их нашла, уже пора было начинать, и я осталась там, где стояла, чтобы не пропустить. А что с тобой? Ты как будто призрака увидел.

И она метнула подозрительный взгляд на Зиновьева.

– Сахар упал, – наврал я на всякий случай.

– Сахар?.. – Танька опустила голову в поисках коробки с рафинадом на полу.

– Н-дя. Нужно срочно перекусить.

– Но сейчас будут одиннадцатиклассники…

– Ну их. Парни скучны, а девушки хоть и прекрасны, но обладают ярко выраженным несовершеннолетием, что превращает их созерцание в сложный когнитивный процесс с неясными целями, лишь утомляющий мозг и без того усталого человека. Идём в буфет.

– Но буфет закрыт, сейчас ведь…

Меня это не остановило. Собственно говоря, до буфета мы не дошли. Я сел на подоконник в фойе, Танька устроилась рядом, а Диль притащила мне шикарный сэндвич с ветчиной и чашку кофе из какой-то кафешки. Хлеб был свежевыпеченным и пах так, что можно было потерять сознание. Что уж говорить о нежном подтаявшем сыре… Через минуту Диль притащила ещё один, такой же, для Таньки. Вместо кофе, правда, доставила травяной чай.

– Так что всё-таки случилось? – спросила Танька, проглотив первый кусок. – Зиновьев что-то сделал или сказал?

– Нет. Слушай, Тань, а сколько человек за всю историю видели единорога?

– Четырнадцать, – без запинки ответила супруга. – Точно подтверждённых – десять.

– Это считая меня, Серебрякова и Даринку?

– Тогда семнадцать. Семнадцать-тринадцать, вот так. Впрочем, насчёт последних десятилетий я не знаю, но вроде бы других новостей про единорогов мне не попадалось.

– А сколь велик среди этих людей процент видевших единорога дважды?

– Такого вовсе не было. Единорог является только раз в жизни и знаменует огромные перемены… А почему ты спросил?

– Я его только что видел.

– Здесь⁈ Единорога?

– Угу… Может, конечно, галлюцинация, не знаю…

Позабыв про бутерброд, Танька смотрела на меня как на восьмое чудо света.

– Это уж точно нельзя назвать подтверждённым случаем, – пожал я плечами. – Он стоял прямо там, но его никто не видел, даже Зиновьев. Явно что-то с головой. Пройду полную диспансеризацию. Соберём команду мечты, всё проверим. Как-никак, возраст уже почтенный, надо с осторожностью относиться к сигналам, которые подаёт организм.

* * *

И всё-таки, я верил в то, что единорог был настоящим. Дело не в том, что я безнадёжный романтик, хотя и этого не отнять. Но ведь я не где-нибудь нахожусь, а в магическом мире. Тут магию от галлюцинаций отличить весьма непросто.

Вот, например, когда мы путешествовали на «Короле морей», там был индиец, с которым все играли на бессмертие. А потом выяснилось, что не было никакого индийца, да и насчёт «всех» тоже вопрос. Что это было? Магия! Какая-то неизвестная науке магия. Почему бы и единорогу не исполнять что-то в этом духе. Тем более что принцип вроде как похож.

Остаток вечера прошёл без чудес и неприятных событий вроде явления Зиновьева. Закончилась торжественная часть, начались просто танцы. Я с интересом отметил, что Даринку вновь пригласил её партнёр. Это уже что-то значит, это вам не просто так.

Мысль мою подтвердила Танька, с которой мы и сами танцевали в этот момент:

– Это Костя Барятинский, – сказала она.

– Не может быть!

– Саша, если имя тебе ни о чём не говорит, совершенно не обязательно так подчёркнуто бурно реагировать.

– Это моя фишка, смирись.

– Фр!

– Так кто такой этот Костя?

– Аристократ, не из последних. Уступают, конечно, Серебряковым, Бекетовым, но вполне на уровне с Аляльевыми. Он поначалу сильнее всех Дарину дразнил, что из крестьянской семьи. А теперь вот как всё обернулось, будто подменили человека.

– То есть, её таки приняли аристократы?

– Да. Дети из мещанского сословия до сих пор поглядывают на неё косо, но теперь уже боятся что-то говорить.

Всё было верно и правильно. Когда вектор твоей жизни идёт вверх, всё, что соответствовало предыдущему этапу, отваливается. Грустно немного, но что поделать. Можно утешиться тем, что ты ещё сможешь упасть даже ниже, чем был, и там уже выдохнуть с облегчением. Уж что-что, а эта возможность у каждого есть всегда.

Даринка после того как вечер закончился, поехала с родителями. Им предстояло провести ночь в гостинице, а рано утром отправиться в родовое имение. Где, к слову сказать, уже пора было потихоньку начинать сельхозработы. Деньги я на это выделил, задачи Диль поставил, так что, хочется верить, если не к этой осени так к следующей семейство Догадкиных уж как-нибудь выйдет на самоокупаемость. Жду с нетерпением.

И дело не в том, что меня напрягает их содержать. Внимания моего всё это почти не требует, всем занимается Диль. Деньги – ну да, расход чувствительный, однако не критичный. У меня есть стабильный доход от нашей с Аляльевым световой революции, от Источника, да и жалованье никто не отменял. Даже полтора. Я ведь так и числюсь санитаром на полставки. Никто не увольнял, а сам я тоже не стремлюсь, ибо зачем, если меня всё устраивает. Увольняться нужно, когда что-то не нравится, правда ведь? А когда ты ничего не делаешь, а тебе капает зарплата – всё просто изумительно, я считаю.

Причина, по которой я хотел самостоятельности для Догадкиных, весьма проста: человеку нужно быть самостоятельным. Нужно зарабатывать на свой кусок хлеба. Это ключ к самоуважению и здоровой психологии. Пусть Кузьма мне не нравится, но я его дурное поведение, в целом, прекрасно понимаю. Когда ты привык быть самостоятельным, и вдруг оказался в полной от кого-то зависимости, тебе уже трудно оставаться взрослым человеком. Вот ты и начинаешь вести себя как подросток, устраивать бунт против родительской опеки.

– Как считаешь, что он задумал? – спросила Танька, когда мы с нею оказались наедине в нашей спальне. – Я про Зиновьева.

– Предлагаю ввести такое правило: не обсуждать в спальне Зиновьева.

– Ну, Саша, я же волнуюсь.

– Это правильно. Волнуйся и сохраняй бдительность. Я понятия не имею, что он задумал.

На этот вопрос не могла ответить даже Диль. После случившегося «каминг-аута» Килька, по всей видимости, получил от хозяина жёсткие распоряжения. Ему отныне было запрещено общаться с Диль, и если она оказывалась где-то в доме, подслушивала и подсматривала в невидимом, призрачном состоянии, он обязан был немедленно доложить хозяину и всячески воспрепятствовать.

Финансирование гимназии дало Зиновьеву торжественную табличку напротив входа, которая сообщала, кто тут папа, и заметку в «Последних известиях». Как будто бы не так много. Гимназия же расправила плечи и всерьёз собралась строить второй корпус.

В один прекрасный майский понедельник Даринка пришла с учёбы светясь от счастья. Выражение лица Таньки было скорее озадаченным.

– Папа с мамой вернулись! – выпалило дитя.

– А они куда-то уезжали?

– Нет, дядь Саша, они в город вернулись! Им господин Зиновьев купил трёхкомнатную квартиру, и совсем рядом с гимназией! Здорово, правда⁈

Глава 62
Особый взгляд господина Жидкого

Даринка весь вечер провела в радостных и не очень переживаниях. То, что она сможет жить у папы с мамой, приводило её в восторг. То, что тогда ей придётся съехать из нашего милого дурдома, сильно огорчало. Она взяла лист бумаги и принялась делить неделю. Неделя оправдала своё название: она по-честному не делилась, ибо состояла из семи дней.

– Прими двухнедельную систему, – посоветовал я озадаченному ребёнку.

– Это как? – встрепенулась Даринка.

– Ну, неделю у родителей живёшь, неделю у нас. Или по одной неделе четыре дня у папы с мамой, три у нас, а по другой – наоборот.

Счастью не было предела. Проблема решилась практически волшебным образом. Ах, если бы все проблемы действительно так просто решались…

Я встретился с супругой Кузьмы тет-а-тет, когда она возвращалась с рынка в свою новую городскую квартиру.

– Ах, Александр Николаевич… – услышал я равнодушное.

Женщину будто подменили. В принципе, мне уже сделалось всё ясно, однако я задал несколько вопросов.

– Почему вы решили вернуться?

– Возможность появилась, вот и решили. Что ж такого? Разве мы обязаны были жить на этих выселках?

– А как насчёт домашнего ареста?

– Сохраняется, конечно. Квартира-то наша. Кузьма там и сидит.

– Чем занимается?

– Какая вам разница? – взбеленилась женщина.

В авоське, которую она тащила, я увидел пару бутылок с прозрачной жидкостью.

– Вы просто бросили свой дом?

– Что ж с того! Разве мы к нему привязаны? Будет дачный домик, будем отдыхать там летом.

– Ясно. Всего вам хорошего.

– Угу, и вам.

Я остановился, провожая Догадкину взглядом.

Зиновьев, собака, стал умнее. Он начал действовать тонко, нанося удары по болевым точкам, вместо того чтобы размахивать кувалдой наобум, то и дело попадая себе же по голове.

Дома я на всякий случай уточнил у торреля:

– Зиновьев воздействовал на Догадкиных магией Ананке?

– Ganz.

– На Даринку?

– Nichts.

– И то слава богу…

При всех своих «достоинствах», Зиновьев всё же не был гнусен настолько, чтобы впутывать детей. Даринка пока просто в силу возраста не понимала, что для её отца переезд в город сродни смертному приговору. Что он сидит в четырёх стенах и от безделья глушит водку. Что не за горами тот час, когда он начнёт распускать руки.

А вот Игнат забил тревогу. Он ворвался ко мне в кабинет в пятницу и, едва поздоровавшись, выпалил:

– Что ж это делается, Александр Николаевич⁈ Он же тут совсем погибнет!

– Знаю, – поморщился я.

– Как вы это допустили!

– Игнат. Сядь и успокойся.

– Не желаю я успокаиваться!

– Понимаемо. Однако я всё же настаиваю на том, чтобы ты перестал истерить, как барышня, и начал думать над своими словами. В твоём возрасте это искусство даётся очень тяжело и далеко не всем, но я о тебе крайне высокого мнения, потому уверен, что у тебя получится.

– Да вы…

– Да, я. Я твоему отцу не сват, не брат, он даже на меня не работает. И диктовать ему, какие по жизни решения принимать, я не только не могу, но даже и не имею права.

– А как же вы его с самого начала в тот домик загнали⁈

– Создал условия, при которых у него не было другого выбора.

– Вот и…

– А сейчас пришёл господин Зиновьев и предоставил ему выбор.

И обработал магией Ананке, конечно. Добрейший души человек, настоящий бенефактор, чтоб ему скверно было.

– Да зачем он это сделал⁈

– Сядь. Возьми газету. Читай.

Нехотя Игнат усмирил себя и опустился на диван. Схватил газету таким движением, что я должен был почувствовать себя оскорблённым. Однако мой учительский стаж приближался вплотную к отметке в два года, и подростки меня не особо шокировали своим поведением. Тем более Игнат – из простых людей, не из породистых. Простительно ему многое.

В статье, которую я сунул Игнату, было напечатано интервью с господином Зиновьевым. Оно являло собой воплощение прелести от первой до последней строчки, но вот этот момент мне особенно понравился:

ПИ: Почему вы решили облагодетельствовать именно эту конкретную гимназию?

Г-н Зиновьев: Вы знаете, я просто как-то раз проехал мимо этого невзрачного здания и спросил возницу, что это такое. Когда он ответил, я вспомнил, что это – та самая гимназия, в которой преподаёт супруга моего доброго друга, господина Соровского. Там же учится эта девочка-вундеркинд, над которой он фактически взял опеку. Я не поленился, заглянул внутрь. Обнаружил, что многое требует ремонта. Когда же глубже погрузился в дела, то выяснилось, что налицо нехватка учителей, а ко многим из имеющихся есть серьёзные претензии. Иными словами, учреждению просто не хватало денег. Как видно, господин Соровский не посчитал нужным исправить этот недостаток, вот я и взял на себя смелость.

ПИ: Весьма благородно с вашей стороны.

Г-н Зиновьев: Это сделал бы на моём месте каждый… Кстати насчёт девочки. Я из любопытства занялся историей её семьи. Вы ведь знаете, был печальный инцидент, её отец осуждён по уголовной статье. Господин Соровский благородно выселил чету Догадкиных из города на целину, где они чудом пережили зиму. Видимо, он полагал, что так закаляется характер… К счастью, я вовремя обратил на них внимание. Теперь они будут жить в городе и смогут чаще встречаться с дочерью. Я считаю, что это бесценно для родителей. Вы так не считаете?

И так далее и, что характерно, тому подобное. Кто был инициатором интервью, для меня загадки не составляло. Зиновьев начал действовать как компьютерная шахматная программа: играл деревянно, тупо, прямолинейно, однако так, что разносил вдребезги топовых гроссмейстеров.

Среднестатистический читатель газет не станет задумываться и анализировать. Он покупает информацию по номиналу и радостно с нею живёт до тех пор, пока не прочитает опровержения. Но и тогда всё равно осадочек останется.

Игнат же был подростком, как следствие, обладал умом ясным и свежим, почему порой и мог оставлять далеко позади так называемых взрослых.

– Так это всё чтобы вас достать? – спросил он, отбросив газету.

– Боюсь, что так.

– Чего он на вас взъелся-то?

– Это долгая история. Если сократить и упростить, то он хочет быть первым и лучшим, а для этого меня надо устранить.

– А вам, значит, обязательно самому надо быть первым и лучшим?

– Нет, мне надо, чтобы обо мне вспоминали как можно реже. Будь Зиновьев хорошим человеком, я хоть вчера вручил бы ему пальму, перекрестил и оставил с озадаченным лицом. Но Зиновьев – лжец, манипулятор и убийца.

– Убийца? – вздрогнул Игнат.

– Увы. Твои родители для него – пешки на шахматной доске. Да и все люди тоже. Если будут создавать проблемы, он найдёт способ их устранить. Поэтом, Игнат, я сейчас ничего не буду делать по поводу твоих родителей. Он именно этого и хочет. Чтобы я в истерике метался туда-сюда, залечивая симптомы, тогда как болезнь будет прогрессировать.

– Но отец сопьётся! Он уже… Неужели ничего нельзя сделать⁈

– Мне – нет. А вот ты что-то можешь.

– Что⁈

– Не знаю, Игнат. Ты его сын. Если хочешь спасти отца – сделай что-нибудь. Сделай так, чтобы ему не хотелось пить.

Игнат опустил голову и думал несколько минут. Потом сказал:

– Я могу переехать к ним.

– Разумно. Квартира, говорят, большая.

– Я совсем не хочу уже жить с родителями.

– И это понимаю. Самостоятельность затягивает.

– Но буду.

– Ты молодец, Игнат. Действуй.

– А вы?..

– Что-то буду делать и я.

* * *

Мне действительно оставалось делать только «что-то». Совершать хаотические благодеяния городу только чтобы затмить Зиновьева?.. Почему-то мне кажется, что он меня элементарно размером своего состояния на этом поле уделает. Я, конечно, далеко не бедный человек, однако всё, что имею, я получил за каких-то два года. Зиновьев же принадлежал к роду, который веками приумножал богатства. Тут я иллюзий не строил.

Я делал «что-то» сообразно своим представлениям о прекрасном. Пришёл к Жидкому в кабинет. Выглядел Фадей Фадеевич так, будто стал иметь ночами скверный сон. Даже мне не сказать чтобы сильно обрадовался.

– Искренне надеюсь, что вы по делу, – буркнул он.

– Сам надеюсь…

– Давайте без шуток. К сути.

– Давайте. Простите проституток.

– Простите?

– Проституток.

Жидкий грянул кулаком по столу, вскочил и заорал:

– Вы издеваться изволите⁈ Я вам русским языком дал понять, что занят, а вы шутки шутите⁈

– Никаких шуток. Помните тех проституток, которых арестовали за вооружённый захват борделя? Отпустите их. Ну, пожалуйста.

Жидкий чуток присмирел и опустился на стул.

– Ах, вот вы о чём…

– Ну да, об этом. Всё же, согласитесь, у девушек были причины повести себя столь девиантным образом. Это их ни в коем случае не оправдывает с точки зрения морали, но закон, я считаю, мог бы и прислушаться. Они были в отчаянии и, по сути, боролись за свою жизнь, свободу и прочие прелести, гарантированные конституцией Российской империи. Не будем забывать и про то, что бордель, в котором они всё это исполняли, с точки зрения закона, находится в серой зоне. Проституция формально вне этого самого закона. Когда две банды устраивают разборки, полиция же, как правило, не вмешивается. До тех пор, пока не пострадают мирные граждане. Вот и тут…

– Вы, Александр Николаевич, полнейшую чушь несёте, не зная ни полицейской службы, ни юриспруденции.

– Это я могу, да.

– Но я вас понимаю.

– Неужели?

– Разумеется. Я не слеп. Газеты читаю. Понимаю, что у вас с Зиновьевым идёт война, в благополучном разрешении которой я заинтересован. Под «благополучным» я понимаю такое разрешение, согласно которому Зиновьев лишается свободы.

– Это потому, что мы друзья?

– Нет. Я не смешиваю личное и службу. Это потому, что у меня чутьё на злодеев, и Зиновьев – самый настоящий негодяй. Я в Москву отписал ещё давно, там под него роют, это не сомневайтесь, но пока что никаких новостей нет.

Жидкий помолчал и добавил, глядя в сторону:

– Ну и ещё, мне до смерти надоел Черёмухов. Невыносимый человек. Как, должно быть, и все творческие люди. Сплю и вижу, как он от меня съезжает. Впрочем, нет, вру: не сплю. Этот негодяй имеет обыкновение вести ночной образ жизни. Который почему-то сопряжён с диким грохотом. Почему писатель может так грохотать по ночам, вы не знаете? Как по мне, всё очень просто: сел за стол, пиши.

– Если бы! А вдохновение? Его ж ловить надо, по дому бегать. Вещи ронять.

– Вот этим он и занимается. Ладно, к делу. Вам дозарезу нужна хорошая пресса, это я понимаю. И проститутки эти не сказать чтобы сильно были нужны.

– Они ведь уже осуждены?

– Нет, затягиваю это дело.

– Вы⁈

– Я, я. Не смотрите на меня так, это не из человечности. Просто они – свидетели по делу Зиновьева. Когда-нибудь их показания станут крохотной копеечкой, добавленной к общей сумме. И Зиновьев может это понимать. Поэтому держать их в тюрьме или в остроге было бы опрометчиво…

– Погодите. Постойте, Фадей Фадеевич! Вы что – их тоже у себя поселили⁈

– Молчите вы!

– Да я немым родился…

– Вот и весьма благоразумно с вашей стороны было.

– Супруга оценила?

– Супруга моя – великая женщина с безграничным пониманием.

– Моя тоже. При других обстоятельствах я бы провозгласил тост за великих женщин с безграничным пониманием.

– Формально вы можете внести за них залог, забрать на поруки, как того же Кузьму Догадкина. Однако нужно точно решить, что вы с ними будете делать после. Как вы понимаете, почти все варианты заведомо проигранные. Позволите вернуться к ремеслу – позор на вашу голову, загоните в очередной барак учиться, скажем, печатать на машинках – пародия на Зиновьева. Ну и, полагаю, очевидно, что сформировать из них штат своей прислуги – это тоже не вариант. Нужно что-то такое, чтобы и девушки, и общество остались довольными. А как показывает мой жизненный опыт, случаи, когда индивид и общество довольствуются одним и тем же, крайне редки. Случаев же когда индивид, стоящий за чертой закона, доволен тем же, чем общество, вовсе не припомню.

– Верно рассуждаете, сам уже на сто рядов передумал. Пожалуй, некоторое решение у меня есть, однако оно, разумеется, будет небесспорным.

– Разумеется, оно же ваше.

– Даже не спросите, в чём оно заключается?

– Нет, к чему? Я, вероятнее всего, буду шокирован и воспрепятствую, а вы меня каким-то невероятным образом объегорите.

– Ну вот, что же вы так… Я смущаюсь теперь.

Когда мы уже всё подписали, и я встал, чтобы уйти, Фадей Фадеевич вдруг заметил вполголоса:

– А вы знаете, Александр Николаевич, в вас ведь тоже это есть…

– Что именно? – повернулся я.

– Я говорил, что у меня чутьё на злодеев, нарушителей закона. Людей, которые что-то скрывают. Что-то, за что их можно взять и посадить, сломать их жизнь. Это мелькает во взгляде, в выражении лица, манере разговора, походке, жестах, положении тела. В такого человека следует вцепиться и не отпускать до тех пор, пока не появятся ответы. Так вот, когда я на вас гляжу, я тоже вижу что-то такое, Александр Николаевич. Какую-то тайну, которая может выбить почву у вас из-под ног, будучи вытащенной на свет божий.