Текст книги "Цари земные (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Господин учитель VI. Цари земные

Глава 58
Проникновенный петушиный крик

Надо отдать ему должное: первое время после выписки Эмиль Германович Зиновьев не лапсердачил. Вероятно, помимо гипертрофированного самолюбия, он к своему возрасту успел ещё разжиться толикой здравого смысла. Понимал, что предыдущей выходкой основательно посадил себе здоровье, и дай бог, если сумеет хотя бы внешне восстановиться до прежнего состояния. Внутренне – уже вряд ли. По свидетельству того же Леонида, там и сердце, и почки, и прочие печёнки-селезёнки пострадали весьма и весьма. Год полежать на реабилитации при помощи ММЧ – тогда ещё можно будет о чём-то говорить. Но – увы, увы. Желание пациента в нашем мире – закон.

Также Зиновьев прекрасно отдавал себе отчёт в том, что следующая попытка применить магию Ананке запросто может его угробить. Нет, по мелочам-то он мог её гонять, само собой. Но его мелочи не интересовали, ему хотелось сокрушить меня решительным ударом. А вот с этим была напряжёнка. Изобрести торрель для прогнозирования откатов и расхода Мережковских ему в голову не пришло. А Килька если и думал что-то такое изначально, то потом ему думать запретили. Тоже, конечно, очень зрелое решение.

Зиновьев собирал информацию. Читал газеты. Гонял Кильку с какими-то рандомными расследованиями. Его поражало то, что за всё время, пока он лежал в больнице, я толком никак не засветился. Если бы судьба сделала такой подгон самому Зиновьеву, он бы, разумеется, использовал каждую секунду халявного времени, чтобы заявить о себе миру. Он не мог допустить мысли о том, что кто-то живёт другими жизненными приоритетами. И делал вывод: я замышляю нечто страшное, нечто огромное. В результате чего Зиновьев терял сон и продолжал физически изнашиваться, несмотря на обильное питание.

– Что? Что он делает⁈ – налетал Зиновьев на вернувшегося с очередной разведки Кильку.

– В кабинете какой-то ерундной с голым студентом занимается, – нехотя отвечал Килька.

– Что-о-о⁈ Со студенткой?

– Со студентом. Там и студентки есть, и другие студенты, но те все одетые, а этот – голый, в простыню заворачивается. Превращается в свинью, затем обратно в человека, в другом углу комнаты. Все радуются и что-то пишут. А студент в простыню заворачивается.

– Что за чушь-то такая… Пьяные, может?

– Может, пьяные, как знать…

В качестве второго подопытного студента мы взяли эпизодического персонажа, который уже раз мелькал на горизонте, но в кадре ни разу не фигурировал. Я вспомнил того парня, что позапрошлой зимой, огорчившись из-за папиного банкротства, обернулся свиньёй и сбежал в лес, утратив контроль разума над инстинктами расстроенного порося. За него ещё потом Танька отца просила, чтобы устроили ему бюджетное обучение.

Обучение устроили, парень оказался не дурак, понял, какой ему дан шанс, и вцепился в учёбу зубами и когтями. Когда же у него появилась возможность оказать услугу одному из самых крутых учителей академии, он даже не раздумывал. И охотно согласился хранить тайну.

– Что ж, господа, я полагаю, что наше исследование можно считать завершённым, – сказал я, когда означенный студент удалился на занятия. – Буду договариваться с министерством о презентации. Обставим всё торжественно. Пресса, все дела.

– Вам обязательно это позёрство? – поморщился Акакий.

– Вообще – нет, но в нашей конкретной ситуации – да. Видите ли, Акакий, мне приходится держать в голове не одну, а сразу несколько сюжетных линий. Помимо сего увлекательного эксперимента есть ещё господин Зиновьев, который, уверен, тоже обо мне не забывает. Ему надо показать, что я беру очередную вершину. Чем скорее он сдастся и пригласит меня поужинать – тем лучше.

– Полагаете, он пригласит вас поужинать?

– Почему нет? Вместе с Диль.

Диль всхлипнула и исчезла. Странные чувства всё ещё бушевали у неё в груди, и она не любила напоминаний о них. Надо будет извиниться потом…

– Давайте проведём ещё один эксперимент, – вздохнул Акакий.

– Да к чему?..

– Чтобы исключить ошибку. И заодно проверить границы работы заклинания.

– Я бы не хотел посвящать ещё кого-то в нашу маленькую тайну…

– И не придётся. Я выпью уменьшительное зелье, как в прошлый раз, а вы меня вытащите.

– И вы на это пойдёте?

– Александр Николаевич, как, по-вашему, я стал тем, кто я есть, в смысле мастерства зельеварения? Полагаете, исключительно благодаря таланту, унаследованному от прапрабабки? Нет. Я всегда всё проверяю минимум три раза и… почти не допускаю ошибок.

Я оценил эту еле заметную паузу перед «почти». Тут Акакий явно вспомнил, как лапсердакнулся с уменьшительным зельем.

– Что ж, действуйте. Сколько потребуется времени?

– Час.

– Это зелье так просто готовится?

– У меня, как у любого хорошего зельевара, есть хорошо спрятанные запасы на все случаи жизни. Мне нужно лишь достать нужную склянку, и я к вашим услугам.

– Иногда вы меня немного пугаете.

– Мне очень жаль, что это происходит лишь иногда и немного.

Ритуал, составленный коллективными усилиями, на последствиях уменьшения отработал ровно таким же образом, как и на анимаге. Поскольку Акакий был больше посвящён в наши дела, мы сделали тест более масштабный. Оставили его, маленького, в моём кабинете, а сами поднялись в обсерваторию, спугнув Игната с Апраксиной. Опять.

– Игнат, – задержал я юношу. – На два слова.

– Слушаю вас.

– Просто хотел убедиться, что ты всё понимаешь.

– А что я должен понимать?

– Что встречаешься с аристократкой.

– И что с того?

– Шансы на то, что она позволит этим отношениям зайти далеко, крайне невелики.

– То есть, может получиться, а может не получиться?

– Ну… Да…

– Ну и в чём тогда разница? – дёрнул плечом Игнат.

Логика меня сразила. Я поднял руки.

– Как скажешь. Я просто хотел убедиться, что ты понимаешь…

– Я не дурак, к вашему сведению.

– Это мне прекрасно известно. Дураки в библиотеках не работают.

– Порфирий Петрович, мой начальник, между прочим, фактически женат на аристократке, тогда как сам – простого происхождения.

– Понял, отстал. Больше не в свои дела не лезу.

Игнат буркнул что-то примирительное и удалился. А мы зашли под купол обсерватории.

Учитывая специфику межсезонья в Белодолске, подходящих для наблюдения за светилами и планетами ночей было не так уж много. Поэтому визит проверяющих, которые должны будут выдать академии лицензию на ведение астрологической деятельности, запланировали на лето.

У меня были вопросики. Я, к примеру, не понимал, как и когда будут обучать студентов смотреть на звёзды, если учебный год начинается осенью. Зимой разве что, но зимой, собака, холодно. А в остальное время то дождь, то град… Вот и сейчас моросит, на небе свинцовая серость, хотя казалось бы, до лета осталось всего ничего.

Ну, Фёдору Игнатьевичу виднее. В этом деле, я так понимаю, главное лицензию получить, а под неё там и какие-нибудь бюджетные средства отыщутся, которым всегда найдётся применение. Ну а чем при этом реально будет заниматься найденный астролог – исключительно его проблемы. Скорее всего, будет пинать балду. Надеюсь, мы с ним подружимся. Ещё больше надеюсь, что Фёдор Игнатьевич, умоляюще заглядывая в глаза, не попросит меня занять эту должность. Я-то в телескоп просто смотреть люблю, постигая неимоверные космические дали и испытывая по этому поводу сложно-величественные чувства. А в астрологии или даже в астрономии – ни в зуб ногой. Марс от Венеры отличу, разве что. Наверное.

– Александр Николаевич, холодно и у нас занятие скоро, – пожаловалась Стефания. – Давайте начинать!

Насчёт «холодно» – это она, конечно, хватила через край. Вполне нормально на улице для плюс-минус середины мая. А уж под куполом, куда ветер практически не проникает, так и тем более.

– Не в моих правилах лапсердачить академический распорядок, – торжественно сказал я.

И все засмеялись. И Стефания, и Натали, и Муратов. Искренне так, будто бы я отмочил невесть какую шутку. Предатели! Только один Акакий на моей стороне. Его сейчас тут, с нами, вообще нет. Но если бы был, он бы не стал смеяться, а на смеющихся посмотрел с презрением. Великий человек.

– Ладно, приступим, – буркнул я.

Достал бумажку, на которой Акакий записал окончательный вариант заклинания. В принципе, я его уже помнил наизусть, но хотелось минимизировать возможность провала.

На середину помещения мы положили шнурок, которым Акакий стягивал в хвост свои длинные волосы. Я принялся читать.

Сначала шёл приговор, формулировка которого могла сильно варьироваться, но обязана была включать имя испытуемого. Бла-бла-бла, раба божия Акакия Прощелыгина, бел-горюч камень Алатырь, прочее. Я предполагал, что вступление можно сократить до одного лишь имени, но в научных целях пока не порол отсебятины. Дисциплинированно прочёл приговор, а затем уже основную часть заклинания, не имеющую никакого значения в русском языке.

Сверкнул браслет. Я отметил, что с меня было взято ровно столько же Мережковских, сколько за отработку в рамках одного и того же помещения.

Безо всяких спецэффектов посреди обсерватории на полу появился Акакий. Он, в отличие от Натали, был полностью одет. Как минимум потому, что обнажённый Акакий – не столь уж эстетически приятное зрелище. Я знаю, видел, хоть и не горжусь. В то время как Натали – да. Я это тоже доподлинно знаю, видел, хоть и не горжусь. Я вообще человек не гордый.

Но основная причина одетости Акакия всё-таки лежала в иной плоскости и эстетики не касалась. Уменьшающее зелье действовало таким образом, что «уменьшало» человека вместе со всем. Если в кармане лежал револьвер, то после употребления зелья он и останется, только в уменьшенной версии. Как следствие, в Небытие он тоже перенесётся.

Можно было бы долго думать, исследовать и тестировать невероятные возможности уменьшительного зелья, но сфера эта не касалась напрямую цели нашего исследования, к тому же изготовление и применение этого зелья, мягко говоря, не одобрялось законом. Так что пусть тут уже другие занимаются, а с нас хватит и той научно-магической революции, что мы уже осуществляем.

– Ура! – грянул совокупный крик.

Подскочил и вытянулся Акакий, глядя на всех диким взглядом. За всю жизнь его ещё ни разу не приветствовали так. Складывалось впечатление, будто ему рады сразу несколько человек. Это пугало.

* * *

Председатель комиссии с профессионально скучающим выражением одутловатого лица пробежал взглядом лист с концепцией новой магической технологии и уставился на меня. Я отважно стоял перед трибунами, ощущая себя малолетним правонарушителем, которому вот-вот предстоит получить свой первый срок за кражу булочки на рынке.

– Вы утверждаете, – прогундел председатель унылым голосом, – что нашли способ мгновенного перемещения людей на неограниченные расстояния…

– Голых людей, – уточнил я. – Это принципиальный момент.

Посовещавшись, мы решили всё-таки не упоминать лишний раз уменьшающее зелье. Там, кому надо, сами разберутся.

Со мной в аудитории присутствовала вся команда, поскольку каждый внёс какую-никакую лепту, а некоторые так даже огромную. Присутствовал Кеша с блокнотиком, готовый записать сенсацию. Я очень на него рассчитывал.

– Почему голых? – озадачился председатель и поочерёдно посмотрел на двоих своих коллег, сидящих слева и справа.

Коллеги, будто набирали их по внешнему виду, выглядели ровно так же, как председатель. Лысеющие, полные, в очках и со скукой во взглядах. Как будто три разных генерации одной и той же нейросети по одинаковому запросу. Председателя, впрочем, отличала родинка на скуле.

– Каждый человек от природы гол, – пояснил я. – Кто мы такие, чтобы спорить с Всевышним? Нагими создал он нас, а мы стали полагать наготу неприличной. Мы как будто говорим: «Да, Господь, ты неплохо потрудился, но умишком слабоват. Мы-то гораздо лучше понимаем всё, мы отведали плод от древа Познания и чётко уразумели: нагота постыдна. Был бы ты поумнее – создал бы нас одетыми». Как претенциозно звучит! Тошно, господа, тошно! Из праха пришёл человек, в прах возвратится. Негоже так мнить о себе и спорить с Творцом.

Говорить можно было всё, что угодно, и я ни в чём себе не отказывал. Суть всё равно заключалась в демонстрации, от которой не отмахнёшься. А на предварительные ласки я не подписывался.

Пока представители комиссии переглядывались, я вынул из кармана бумажку с заклинанием и сказал:

– Не будем ходить вокруг да около, господа. Сейчас вы всё увидите.

Господа немедленно загомонили строгими голосами. Они уверяли меня, что ничего не хотят видеть, что сделать и показать можно всё, что угодно, и никакого это значения не имеет. Всё должно быть в первую очередь записано, а во-вторых, устно проговорено во избежание разночтений. Что вживую оно может и вовсе не работать, это не обязательно, главное, чтобы было описано, чтобы поговорить, подвергнуть критике, вовсе опровергнуть, потом реабилитировать, выписать мне грант на дальнейшие исследования, которые потом тоже обсудить и раскритиковать…

В статье, которую напечатал Кеша, было написано так:

'Александр Николаевич, не дав комиссии толком сказать слова, бросил на пол карандаш, чем привлёк внимание и вызвал тишину, затем прочитал некое заклинание. Сей же миг на полу, прямо поверх карандаша, оказался пожилой голый мужчина, основательно заросший волосами и бородой.

Сим господином оказался академик Невелим Диаконович Сицкий, коего в человеческом облике никто не видел уже тридцать лет! Он быстро и ловко, в несоответствующей возрасту манере, вскочил, даже не озаботившись прикрыть срам, в результате чего присутствующие студентки вынуждены были покраснеть и отвернуться.

Далее означенный господин повернулся к членам комиссии и, издав проникновенный петушиный крик, бросился на них в атаку. Одна кафедра оказалась им повержена. Вскоре, впрочем, ворвалась охрана, и господина Сицкого обезопасили и увели лечиться от зоопсихоза.

Александр Николаевич и его студенты ответили на несколько вопросов членов комиссии. Действительно, открытое ими заклинание, вполне вероятно, скоро позволит людям перемещаться мгновенно на любые расстояния. Технику реализации Александр Николаевич благородно оставил на усмотрение тех, кому будет угодно продолжать исследования. Свою же миссию он полагает исполненной уже тем, что открыл принцип.

«Я создан для великих дел, – скромно сказал господин Соровский в эксклюзивном интервью нашему корреспонденту. – Я мыслю глобальными категориями. Но не меньшее значение имеют те люди, которые, напротив, концентрируются на доработке деталей. Такие как я, Прометеи, дарят людям огонь. Но построить печи – это уже задача других благородных людей. Например, недавно поселившийся в нашем городе господин Зиновьев, который уже неоднократно доказал своё желание и умение помогать людям, мог бы этим заняться. Впрочем, он, кажется, не учёный…»

Прочтя статью, Зиновьев в бешенстве упал в обморок. Мало того, что я у него под носом умудрился совершить открытие мировой значимости, так ещё и в очередной раз его унизил! Не сказав ни одного оскорбительного слова, дал понять, что Зиновьев может лишь подбирать крохи с барского стола.

Я тоже был возмущён до крайности.

– «Проникновенный».

– Саша, ты придираешься.

– «Проникновенный петушиный крик», Таня.

– Ты очень-очень придираешься уже совершенно к мелочам. Нельзя лупить Кешу постоянно, как только тебе что-то не нравится, он ведь так умереть может.

– Видишь ли, возлюбленная моя супруга, это не какая-то там мелочь. Это – проникновенный петушиный крик. Я бы ни разу не удивился, прочитав такое на страницах трэшового романчика о нелёгкой жизни в местах лишения свободы, изданного в моём мире. Но не в газете, которая претендует на освещение культурной жизни города, имеющего глобальное государственное и даже, не побоюсь этого слова, мировое значение!

– Ты становишься старым и брюзгливым.

– Я был старым и брюзгливым задолго до того, как это стало мейнстримом. «Проникновенный петушиный крик», господи… Надо ему идейку подкинуть: пусть журнал так назовёт. Сокращённо ППК будет. Удобно, мемно, весело-задорно.

Глава 59
Футбол и литература

Но журнал назвали так же, как и основное издание: «Лезвие слова», или, сокращённо, «ЛС». Пятнадцатого мая в кабинете у Кеши мы с Серебряковым с удовольствием отсмотрели гранки первого выпуска.

– Даже не знаю, как он может отреагировать, – сказал Серебряков.

– Вот и посмотрим.

– Всё же… Всё же, если бы действовал я, то выбрал бы более прямолинейный путь. С предсказуемыми реакциями.

– В том-то и беда. Когда действуешь прямолинейно, противник твёрдо знает, что ты ожидаешь определённой реакции. А значит, из вредности отреагирует иначе. Когда же наносишь удар настолько странный, что сам его не понимаешь, вносишь в ситуацию элемент хаоса. И – вуаля! – противник в растерянности.

– Что ж, посмотрим, посмотрим…

Разумеется, мы говорили о многострадальном Зиновьеве. Аристократ-меценат с безжалостно подорванным здоровьем (сам себе злобный Буратино) отчаянно скрипел в своём шикарном особняке. Он пытался восстановить хоть какую-то физическую форму, то есть, жрал как не в себя и занимался упражнениями. По свидетельству Диль, в доме появились гантели и даже гири. Бухать, что характерно, бросил, что косвенно говорило о серьёзнейших намерениях.

Перестав пить шампанское по утрам, Зиновьев заменял его животворящий дурман прессой, а именно – двумя конкурирующими изданиями Белодолска: «Последними известиями» и «Лезвием слова». В «Лезвии» он однажды прочитал статью о том, как Александр Николаевич Соровский совершил переворот в мире академической магии, а до кучи, чтоб два раза не вставать, в мире как таковом, вообще. Что благодаря сему благородному мужу мир вскоре изменится окончательно и бесповоротно и, безусловно, в лучшую сторону.

Проникновенным петушиным криком изошёл озабоченный аристократ, придя в себя после кратковременной потери сознания. Крик сей заполнил особняк, заставив его дрожать и звенеть, входя в резонанс с хозяином. И, разумеется, вызвал Кильку, который предстал пред светлые очи хозяина с вопросом, чего тот разорался ни свет ни заря.

– Смотри! – брызгая слюной, швырнул в него газетой Зиновьев. – Читай!

– «Переворот»…

– Переворот в магии! Мгновенные перемещения в пространстве! И – опять он!

– Это ведь не научное издание. Я раздобуду «Академический вестник».

– Уверен, что раздобудешь, однако дыма без огня не бывает! Ты плохо работаешь!

– Действительно?

– Сказал, что они пьяные в кабинете занимаются ерундой с голым студентом!

– Я сказал, что они в кабинете занимаются чем-то непонятным с голым студентом, потому что так оно и было. Про пьянство вы уже самостоятельно додумали.

– Так значит, это я виноват⁈

– Такого я тоже не говорил.

– Соровский должен быть уничтожен!

– Прикажете вступить в битву с ним и его фамильяром?

– Идиот!

– Спасибо, хозяин.

– Убирайся!

– Слушаю и повинуюсь.

В этот самый момент чаша терпения читателя, должно быть, переполнилась, и он возопил: «Доколе⁈ Как, почему этот Соровский знает обо всём, происходящем без его присутствия и даже задолго до его рождения, да ещё и рассказывает об этом так, будто лично там был или, как минимум, опрашивал свидетелей⁈ А не лжец ли он, в конце-то концов⁈ Дизлайк! Отписка!»

В ответ на что я невозмутимо заявляю: проявите внимательность, фантазию и терпение.

Откуда я, например, знал предысторию Прощелыгина? Да очень просто: пока его разыскивали, я, в числе прочего, велел Диль прошерстить архивы на предмет сего замечательного гражданина. Диль подошла к вопросу тщательно, потратила целый день и в результате выдала мне документально подтверждённую историю, которую я расцветил некоторыми домыслами.

Наверное, вы считаете, что домыслил я про грабли. Увы и ах, грабли – документальный факт. Дело в том, что когда Аксинья слиняла от бабки, добродушные селяне пришли и таки сожгли её домик. От него занялся лес. Бедствие приняло масштабы глобальные, тушили долго, бросили немалые силы. Ну а потом, разумеется, было расследование, проходили допросы. На которых деревенские мужики, слабо искушённые в противодействии ментальным магам, выложили всё как на духу. Сохранились и путевые заметки Владимира Передонова, в которых грабли также фигурировали.

«Но сейчас-то, сейчас! – продолжает возмущаться читатель. – Откуда, чёрт тебя задери, ты знаешь мельчайшие подробности диалога Зиновьева со своим фамильяром⁈ Хочешь сказать, послал шпионить Диль? Тысячу раз ха-ха! Прокололся! Килька не смог бы её не почувствовать!»

Верно. Ты прав, читатель. Ты прижал меня к стенке, загнал в угол своими доводами. Килька действительно не мог не почувствовать Диль.

– Что там? – лениво спросила Диль, оторвав голову от подушки, когда он вернулся в свою комнату.

Килька поморщился и махнул рукой.

– Работа… Можно подумать, ты не подслушивала. Тебе, кстати, домой не пора?

– Нет, у меня ведь нет теперь дома, – пригорюнилась Диль. – Хозяин выгнал…

– Главное, чтобы мой не узнал, как такую штуку можно сделать.

– Действительно, тогда мне неудобно будет шпионить.

– Если он мне прикажет выяснить – я выясню.

– Понятное дело, выяснишь. Только не с моей помощью.

– Ну, пока у меня работы нет. Ты тоже не занята…

– Меня в любую секунду может вызвать хозяин.

– Как и меня.

– Кстати, мы сегодня играем с Побережной матч на титул чемпионов Белодолска. Если хочешь, приходи посмотреть.

– Ты будешь в шортах?

– Дурак.

– Я приду.

Битва происходила не где-нибудь, а на главном стадионе города, и все трибуны были забиты под завязку. Казалось бы, ну какое дело жителям Белодолска до футбольного матча между двумя командами студентов? Но дело – было.

Это ведь не просто студенты, а гордость нации, аристократия. Захоти они устроить театральный вечер – все билеты были бы раскуплены как минимум из уважения к идее.

Пришла даже Татьяна, хотя я её и отговаривал! Но доводы мои были слабы, день выдался тёплым и солнечным, и вот, мы сидим на трибуне, слушаем гимн Российской империи в исполнении оркестра.

– Саша, – толкнула меня плечом Танька, – посмотри, это Бекетов?

Я взял у неё бинокль, всмотрелся в лица команды соперников.

– Да, он самый. Возмужал, однако. Сразу видно: оставил в прошлом развратные фантазии и начал жить здоровой, полноценной жизнью. Горжусь как родным сыном!

– Мне кажется, что они все такие большие и сильные…

– Это потому что наших ты хорошо знаешь, и они – наши. Ты их воспринимаешь не объективно.

– Думаешь?

– Да точно. Ну посмотри на Аляльева. Для тебя он жертва дерева и несостоявшийся жених, ты знаешь его тонкую романтическую натуру, или как там… Но сравни его конституцию с тем же Бекетовым. Пожалуй, Стёпа даже поздоровее будет.

– Хм! А ведь и правда. Думаешь, наши победят?

– Я в этом уверен. Ну, как минимум, я уверен в их тренере.

Диль, разумеется, не играла. Это было бы предельно нечестно по отношению к соперникам. По идее, она и одна, без команды могла победить с разгромным счётом. Так что – увы и ах – Диль на этом матче оставалось только консультировать и вдохновлять.

Тем не менее, она заявилась в майке и шортах. Должно быть, ярко-жёлтая птица, парящая над стадионом, получала от этого удовольствие.

Закончился гимн, начался матч. И тут я должен, к своему стыду, признаться, что не люблю футбол. Играть – играл по детству, как все. И даже с удовольствием. Да и сейчас не откажусь временами попинать мяч в хорошей компании. Но смотреть, как играют другие – какой смысл? Порнография какая-то получается.

Поле огромное, бежать по нему от ворот до ворот – целая вечность. Динамических моментов всего ничего. В основном все просто бегают. Увлекательно…

Разбудил меня дружный рёв вокруг. Я подскочил и захлопал в ладоши. К счастью, угадал: наши забили первый гол – отличился Стёпа Аляльев.

– Невероятно горжусь сыном, – сказал потом в кабаке Кирилл Тимофеевич, подняв кружку с квасом. – Искренне надеюсь, что мировое чемпионство не за горами.

Мы выпили. Сидели, к слову сказать, в тесном кругу отцов студентов, многих из которых я видел впервые.

Наша команда победила со счётом три-один. Единственный гол закатил Бекетов, порадовав своих фанатов.

Свежий материал со стадиона вышел на следующий день. И «Лезвие слова», и «Последние известия» хором прославляли таланты нашей команды. И, разумеется, ни там ни там не могли обойти вниманием тот факт, что тренером победителей была Диль.

«Вот пример действительно мудрого использования фамильяра для достижения высоких целей! – умствовал по этому поводу Кеша. – Мы привыкли думать, что фамильяр нужен лишь для того, чтобы делать всё за своего хозяина, в то время как оный хозяин лишь получает незаслуженные выгоды. Но разве можно назвать незаслуженной эту победу? Нет! Ребята честно сражались и заслуженно взяли кубок. Никакой магии не было на поле. Но тренер – да, тренер у них фамильяр».

– Килька! – взвыл Зиновьев, прочитав это.

– Да, хозяин?

– Ты сейчас же, немедленно пойдёшь к ректору академии на Побережной и скажешь, что будешь тренировать их команду!

– Но я не умею играть в футбол, хозяин. Мне он даже не нравится.

– Значит, научишься! Бегом!

Килька исчез. Диль, смекнувшая, что оставаться одной в доме Зиновьева не следует, испарилась тоже.

А господин Вовк, придя на службу, обнаружил в приёмной смутно знакомого желтоволосого человека в ушанке.

– Господин Вовк! Вы меня помните?

– М-м-м… Кирилл… Умоляевич?

– Да-да, всё верно!

– Кажется, когда я учился в Москве, вы выглядели точно таким же образом.

– Я фамильяр.

– Ну да, следовало догадаться. Чем обязан?

– Господин Зиновьев прислал меня с предложением, которое просто не может вас не заинтересовать.

– Пройдёмте, – с кислой миной сказал Вовк и открыл кабинет.

Ему не хотелось разговаривать с фамильяром господина Зиновьева. Но Вовк был хорошо воспитанным аристократом и прекрасно понимал, что, несмотря на антипатию, питаемую к старому товарищу по учёбе, пионер должен быть вежлив всегда. Можно, конечно, заявить всему свету с гордо поднятой головой, что ты презираешь Зиновьева. Особенно зная о том, что дуэль между вами невозможна. Но к чему переводить в открытое противостояние то, что ты по определению не можешь завершить победой?

Вежливость – смертоубийственное оружие аристократов. И Вовк, разумеется, умел им пользоваться.

В кабинете он усадил Кильку в кресло для посетителей, сел напротив и сказал:

– Слушаю-с.

– Не предложите мне чай или кофе?

– Кирилл Умоляевич, к чему эти шутки? Я прекрасно знаю, что ничем угощать чужого фамильяра нельзя.

В этот момент Вовку показалось, что по лицу Кильки пробежала тень разочарования.

Фамильяров нельзя было кормить. Фамильяры – это гурманы одного блюда, а именно – энергии хозяина. Вкушая энергию других людей, они делаются нестабильными. Нет, сменить хозяина таким образом нельзя, однако связь с хозяином делается шаткой. Фамильяр начинает задерживаться в ответ на зов, может саботировать исполнение приказов и даже допустить смерть хозяина.

Для самого фамильяра это как правило билет в один конец. Он перестаёт получать удовольствие от жизни, начинает искать еду везде, где только может, не брезгует ничем. Обретает свободу воли, с которой понятия не имеет, что делать. Ну а когда хозяин умирает, такой фамильяр получает за все свои грехи. Что именно с ним происходит, науке неизвестно, ясно лишь, что ничего хорошего. И сопровождать хозяина в загробном путешествии он уже не сумеет.

Однако Вовк впоследствии клятвенно заверял, что Килька выглядел так, будто совершенно не против встать на эту скользкую дорожку. Миг пришёл и ушёл. Лицо Кирилла Умоляевича вновь сделалось бесстрастным.

– Хорошо, оставим вступления, перейдём сразу к делу. Господин Зиновьев чрезвычайно расстроен поражением вашей команды в недавнем футбольном матче. Он полагает, что у ваших студентов есть огромный потенциал. Кроме того, он испытывает глубокую симпатию к вашей академии и к вам лично, господин Вовк. В связи с чем предлагает вам меня.

– Вас?

– Меня. В качестве тренера по футболу. Это бесплатно и неофициально, нам не нужны никакие проволочки, просто отдайте распоряжение, предупредите всех.

Вовк долго молча смотрел на Кильку. Они испытывал сложное желание, которое не мог истолковать. Если бы попросили меня, я бы истолковал его следующим образом: господин Вовк хотел тихонько вытащить из кармана смартфон, запустить какой-нибудь мессенджер под столом и набить мне сообщение: «Кильк предл трен наш кмнду. Да нет?»

Вовк давно определился со сторонами и не хотел никаких дел с Зиновьевым. Да, поражение на матче его не порадовало, но такова жизнь. Сегодня ты, завтра тебя. Бывает, впрочем, и так, что тебя изо дня в день, просвета не видно. Однако рано или поздно, пусть даже полжизни спустя, оно обязательно придёт – твоё мгновение.

К сожалению, у Вовка не было смартфона. Дела в этом мире вершились по старинке, без усложнений, навязанных научно-техническим прогрессом. Без этих усложнений людям приходилось быть куда более самостоятельными и уметь принимать сложные решения в одностороннем порядке. И Вовк своё принял.

– А вы умеете играть в футбол? – спросил он, сохраняя выражение лица типа «не очень-то хотелось, но раз уж вы притащились, надо хоть парой слов обменяться».

– Нет, – чистосердечно ляпнул Килька. – Но я обучаюсь очень быстро. Смею вас заверить, что Дилемма Эдуардовна тоже не умела играть в футбол, пока не начала тренировать. Мы, фамильяры, гораздо эффективнее людей в освоении новых навыков и знаний.

– Это мне известно. Ну, что ж, если хотите – я не возражаю. Распоряжения отдам, с завтрашнего дня можете приступать в соответствии с расписанием.

– Боюсь, для достижения результатов потребуется заниматься чаще, чем в вашем расписании мелькает физическая культура.

– Само собой. Члены команды обучаются на разных курсах, разных факультетах. Футбольные тренировки проходят по своему расписанию, оно не вывешивается на всеобщем обозрении. Вы можете прийти на наш стадион завтра к четырём часам по полудни и сразу решить все организационные вопросы.

Итогом встречи стороны остались довольны. Килька полетел к Зиновьеву, отчитался, и тот тоже остался довольным. Он ещё не знал, что вскоре по его самолюбию начнёт работать зенитная батарея.

Вовк же не спешил устроить встречу со мной. Он очень волновался, понимал, что может быть под колпаком у Кильки, и, стиснув зубы, решил молчать. Действовать в соответствии со своим пониманием прекрасного. Благо эстетический вкус у аристократов воспитывается с детства, так что понимание Вовком прекрасного меня полностью удовлетворяло.

Он поставил задачу своему пиар-отделу.

Да, надо заметить, что такой отдел в академии на Побережной действительно существовал. Его задачей было создавать положительный образ организации в общественном сознании. Предыдущий ректор умудрился обделаться так жидко, что смыл в унитаз десятилетия работы отдела в один миг. Новый ректор таких ошибок не допускал и взаимодействовал с пиарщиками более тесно. Не забывая, впрочем, кто тут главный. Поэтому задачу он им сформулировал весьма жёстко.