Текст книги "Экономические провалы"
Автор книги: Василий Кокорев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)
Замена марены иностранными красками напоминает собою замену старинной набивки по холсту разных узоров – ситцами. Вообще, говоря о русской изобретательности, нельзя не скорбеть о том, что все создавшееся у нас дома чахнет и погибает от недостатка попечения и заботливости о поддержке народной промышленности. Теперь, вероятно, анилиновые краски так прочно водворились в фабричном производстве, а мареноводные плантации так густо заросли бурьяном, что о возрождении мареноводства и речи быть не может; но это, однако ж, не мешает сожалеть о разрушении промышленного значения Дагестана. Если внимательнее осмотримся, то увидим, что та же участь приближается и к нашим зерновым хлебам, по случаю появления на европейских рынках из Австралии овса и пшеницы.
Приступая к местному провалу в Соликамском уезде, Пермской губернии, поразившему солеваренное производство совершенным разрушением, нельзя умолчать о стародавности этого производства. Оно образовалось при великом князе Иване Даниловиче Калите более пятисот лет тому назад. Разрушение этого промысла действует на меня с особенною впечатлительностью. Читатели, вероятно, помнят, что изображенная в первом провале губительная серебряная единица уничтожила солеварение в Костромской губернии, в городе Солигаличе, и в числе пострадавших был солеваренный завод, находившийся в моем владении совместно с моими родственниками. Когда в 1883 г. подобное разрушение подуло из Петербурга на Пермские солеваренные заводы, я был арендатором казенного Дедюхинского завода. Завод этот пришел в такое изнеможение, что вместо прежней выгодности стал приносить убытка около 100 тыс. рублей в год, и я, едва дотянув контракт, оканчивавшийся в 1885 г., отказался от дальнейшей аренды этого завода, за который платилось правительству более 30 тыс. рублей в год, а существование завода кормило 400 человек заводских рабочих с их семействами и доставляло заработки нескольким тысячам крестьян Соликамского и Чердынского уездов по заготовлению дров и постройке судов для сплава соли на Волгу, выварка которой в Дедюхине простиралась до 3 млн. пудов. Подобно тому, как в 1840 г. Солигалические рабочие пошли питаться подаянием, так и в 1885 г. Дедюхинские рабочие, за прекращением солеварения, подверглись той же бедственной участи. Пермский губернатор представил подробную картину этих бедствий, и картина эта передана, как слышно, на рассмотрение какой-то особо составленной комиссии; но как между тем рабочие изнемогали от голода, то, конечно, известие, последовавшее на все их просьбы о назначении комиссии, не могло их накормить. Все, что я мог сделать со своей стороны, заключалось в обеспечении рабочих хлебным продовольствием на шесть месяцев после закрытия завода.
Дедюхинский завод в 1885 г. несколько раз предлагался на торгах в арендное содержание, но никого желающих не явилось, даже без всякой арендной платы. По странному стечению обстоятельств, мне пришлось, как я выше упоминал, при самом начале моего коммерческого поприща пережить разрушение Солигаличского солеварения и через 45 лет быть свидетелем подобного же разрушения в Дедюхине!
Считаю необходимым ознакомить читателя с тем, какие глубокие доказательства русской природной разумности проявляет история Дедюхинского солеваренного завода и сопредельных с ним заводов князей Голицына, Абамелек-Лазарева, графов Строгановых и Шуваловых. В заводах этих существуют рассольные трубы, из которых самые старинные пробуравлены 300-400 лет тому назад с лишком на 100 сажен в глубину земли, для добычи из них рассола на выварку соли. Трубы эти (так принято называть их между заводским населением) выражают собою то же самое, что артезианские колодцы в Европе, но колодцы изобретены через 200 лет после образования дедюхинских труб. Все потребные для сверления этих труб инструменты, счетом более 50 номеров, цилиндры для ограждения от напора боковой земли и пресной воды, равно и машины для подъема рассола, изобретены и приспособлены к действию в глубокой древности, мыслию и умом местных заводских мастеров. И в то время, когда еще Россия не имела солей астраханской, крымской и илецкой, русское народонаселение питалось несколько столетий одною пермскою солью; и все это было создано силою русского простонародного ума в то время, когда еще не было в России ни горного института и никаких технических учебных заведений. Ныне, в век прогресса и цивилизации, на долю правнуков древних изобретательных дедюхинцев досталось безотрадное нищенство, потому что за прекращением в Дедюхине заводского производства пришлось спасаться от голода, протягивая руку за подаянием хлебных корок к доброхотным дателям.
Древнее существование в России рассольных труб, устроенных несколько столетий тому назад в Дедюхине, Усолье, Сольвычегодске, Тотьме, Аеденске и Яренске, хотя выражало собою совершенную однородность с позднейшим изобретением в Европе артезианских колодцев, но оно до такой степени было малоизвестно и предано забвению, что никто и не думал видеть в артезианских колодцах повторение русской изобретательности. Это обстоятельство было причиною, что на бывшей в Костроме губернской выставке в 1837 г., по случаю путешествия по России Наследника престола Цесаревича Александра Николаевича, я решился выставить модель рассольной трубы, пробуравленной мною в городе Солигаличе, на глубину 101 сажени, со всеми моделями употреблявшихся при бурении инструментов, дабы объяснить Его Императорскому Высочеству, что изобретение этих труб относится еще ко временам Московского государства. Выставка была посещена Наследником Престола в сопровождении В.А. Жуковского и К.И. Арсеньева и трех юношей в военных мундирах, сколько мне помнится, Адлерберга, Паткуля и Мердера. Вероятно, объяснение значения рассольных труб признано было удовлетворительным, и я удостоился от Государя Цесаревича пожатия руки, а от Жуковского и Арсеньева – поцелуя. На другой день после этого я представил К.И. Арсеньеву докладную записку об увеличении пошлины на иностранную соль, дабы дать ход полному сбыту астраханской и илецкой солей. Арсеньев обещал представить эту записку министру финансов графу Канкрину, что им и было исполнено, потому что месяца через два я получил из канцелярии министра финансов уведомление, что записка моя, по признанному в ней полезному содержанию, будет напечатана в "Коммерческой газете". Это странное решение не могло не удивить меня, потому что без всякого соприкосновения к министерству я мог бы и сам от себя послать мою записку в виде статьи в редакцию "Коммерческой газеты".
Возвращаясь к пермскому солеваренному производству, нельзя знать, какая готовится ему участь в будущем времени; но можно наверное заключить, что уничтожение этого производства породит в Пермской губернии явление совершенно новое – нищенство. До сих пор в Верхнекамских пристанях не встречалось ни одного человека, просящего милостыни, все жили от труда рук своих; теперь же этот способ жизни является уничтоженным вследствие новых законоположений о соли, основанием которых служили, как выше сказано, не потребность дела, а карьера.
Точно та же участь, какая постигла Соликамский край, обрушилась и на Тотемский уезд Вологодской губернии, где действие солеварения находится накануне прекращения в двух заводах, Тотемском и Аеденском, и если эти заводы кое-как тянут еще свое существование, то единственно для того, чтобы употребить в дело оставшиеся в заготовке дрова; а на будущий год и в Вологодском крае повторится то же, что и в Перми, т.е. рабочие пойдут по миру, и для устройства их быта, вероятно, откроется в С.-Петербурге особая комиссия. Не проще ли было не расстраивать существовавшего быта солеваренных рабочих в Перми и Вологде, чем придумывать меры к исправлению нанесенных зол?
Но читатель, без сомнения, давно уже желает знать о причине упадка солеварения в Пермской и Вологодской губерниях. Причина эта заключается в сложении акциза с соли, отчего усилился привоз самосадочных и горных солей в Москву, на Волгу и во все внутренние губернии, и усиление это произвело такое понижение цен, которое вытеснило с рынка все вообще поваренные соли, и солеваренным заводам пришлось переносить столь сильный убыток, что они оказались в необходимости прекратить производство солеварения, но здесь возникает вопрос, касающийся государственных забот о рабочих и о всем местном населении, окружающем заводы, без которых нет ему возможности к безбедному существованию. На все это могут возразить, что если заводское народонаселение повергнуто в бедность, то зато вся Россия осталась в выигрыше от удешевления соли. Да, это было бы так, если бы сложение акциза последовало от избытка денежных средств и не повлекло за собой установления множества разных новых налогов; но и при этом надобно было, прежде чем разрушать солеваренное производство, создать в тех пунктах, где были заводы, новую деятельность, вроде выработки соды или других производств, могущих дать труд и хлеб, а когда с разорением заводских населений соединились новые налоги, установленные, очевидно, взамен потерянного акциза с соли, тогда уже разорение заводских населений ничем оправдать нельзя.
Главным побуждением к сложению акциза с соли было желание достигнуть употребления соли для корма скота, но эта цель ни в одной губернии не выразилась вполне удовлетворительно, потому что соль на полную сумму сложенного акциза (30 коп. с пуда) нигде не подешевела, и теперешняя ее цена в хлебородных губерниях, где существует более распространенное скотоводство, не дешевле 50 коп. за пуд. Еще не скоро наступит то время, когда крестьянин признает полезным употреблять соль для скота; но чтобы могли это употребление делать в образцовых фермах, которых у нас очень немного, было бы достаточно отпускать для каждой губернии по 50 тыс. пудов соли для раздачи ее по известным фермам на первое время даже даром, делая это посредством земских управ. При таком порядке количество даром раздаваемой соли не составило бы во всей России более двух миллионов пудов, следовательно государство теряло бы от этого миллион рублей в год и сохранило бы при существовании акциза свой доход в 10 млн. рублей в год, причем цель ввести в обычай посыпку корма для скота солью была бы вполне достигнута. Впоследствии, лет через пять, когда бы употребление соли для скота вошло в привычку и спрос на даровую соль усилился, она бы могла быть отпускаема уже не даром, а с назначением умеренной цены от 10 до 20 коп. за пуд.
В заключение скажем, что властительной мысли, могущей дать устройство соляному делу и снова призвать к жизни Пермские и Вологодские соляные промыслы, предстоит труд уравнять на главных рынках ценность всех солей, т. е. поваренной, самосадочной и горной, так чтобы ни одна соль для другой не изображала из себя Австралии, которая теперь ценностью своего зерна (пшеницы и овса) убивает русское сельское хозяйство, при вывозе наших хлебов за границу.
Очень было бы желательно, чтобы другие местности, где последовали местные провалы, откликнулись со всеми подробностями о переживаемых ими затруднениях. Из ясного разумения этих затруднений родились бы указания, подобные тому, на какие наводит соляной вопрос, и разрешением этих указаний, в смысле целесообразном местным интересам, была бы достигнута поправка многих ошибок прежнего времени.
Упомянув об Австралии, нельзя не видеть, что к нам приближается быстрыми шагами новый экономический провал, который будет состоять в том, что иностранные европейские рынки для сбыта наших хлебов будут навсегда для нас потеряны, потому что австралийский хлеб может продаваться дешевле нашего. Причины тому состоят в следующем. В Австралии овес родится сам 30, а у нас сам 6; пшеница родится сам 160, а у нас сам 12. В Австралии, погрузив хлеб на корабль, привозят его прямо к берегам европейских приморских городов, а мы должны, положим, из Самары провезти через Волгу и Мариинскую систему с разными перегрузками 4 тыс. верст и только в Финском заливе можем погрузить наш хлеб в корабль, так что провоз до европейских портов обходится гораздо дороже австралийского. Если же возьмем другую хлебородную местность, положим Тамбовскую, то здесь приходится иметь дело с железными дорогами, что еще более возвышает перевозочную цену, не говоря уже о том, что на станциях железных дорог не имеется никаких крытых помещений для складки хлеба, отчего в ненастное время хлеб подвергается неизбежной порче.
Кроме означенных неудобств, самый тариф за перевозку по железным дорогам направлен к угнетению вывоза за границу нашего зерна. Так например: с пуда пшеницы за провоз из Москвы до Ревеля берут 30 коп., с пуда хлопка за провоз по той же линии из Ревеля в Москву 14 коп., несмотря на то, что пуд хлопка стоит 10 руб., а пуд пшеницы 1 руб. 50 коп. Из этого выходит тот вывод, что мы сами для себя гораздо злее Бисмарка, сочинившего ввозную пошлину в Германии на русский хлеб.
Нельзя не предвидеть, что первые годы прекращения сбыта нашего хлеба за границу отзовутся самым тяжелым образом на экономической жизни народа и на финансовых оборотах правительства, потому что наступит такое время, в которое у нас не будет иностранных векселей для уплаты ими по тем векселям, которые выдает русская торговля за ввезенные к нам иностранные товары.
Хотя мне, вероятно, и не суждено дожить до тех последствий, к которым приведет австралийский кризис, но могу с полным убеждением и даже уверенностью предположить, что когда Россия будет завалена массою хлеба от прекращения заграничного спроса на него, тогда деревня несомненно выиграет: все будут питаться досыта, лица просияют, мускулы окрепнут. А как за полным достаточным питанием будет оставаться еще огромная масса излишнего хлеба, то она пойдет на изобильное откармливание скота и преобразует русскую вывозную хлебную торговлю в торговлю мясом и кожами. В этих двух продуктах мы никогда уже ни с чьей стороны не можем встретить соперничества, по неимению в Европе природных пастбищ. Но чтобы пережить кризис без сильных потрясений, надобно идти навстречу ему с преобразовательными мероприятиями, в смысле перехода нашей отпускной торговли с хлеба на мясо. Вот тут-то и является вопрос о мелких сельскохозяйственных винокурнях вопросом самой жгучей, настоятельной и неотложной надобности, таким вопросом, от которого зависит быть или не быть.
Если к устройству сельскохозяйственных винокурен будет приступлено немедленно, то до времени образования их пройдет, по крайней мере, два года, и это как раз сойдется с тем временем, когда Австралия произведет сильное потрясение нашей экономической почвы; но оно уже не застанет нас неприготовленными к перенесению производимого этим потрясением колебания. Подумаем о том, что нас ожидает в том случае, когда мы будем продолжать свое бездействие, будем сидеть сложа руки и, не приступая к устройству сельского винокурения, будем заниматься только наводнением России циркулярами по акцизному ведомству? Отгадать не трудно: нищенство, подобное тому, какое видели мы на Ростовской ярмарке, образуется во многих уездах из тех людей, которые, не занимаясь хлебопашеством, живут на фабриках, долженствующих значительно уменьшиться от безденежья помещиков и крестьян по случаю прекращения спроса на хлеб. В каком же положении будет тогда дух народа, его внутреннее настроение? Не будем разгадывать будущего и омрачать наши дни новою скорбью. Еще успеем наплакаться и в то время, когда разразится над нами грозная австралийская туча; но заметим одно: черное пятно этой тучи уже показалось на дальнем небосклоне. Пора приготовлять громоотвод.
Пятнадцатый провал
Не подлежит никакому сомнению верность всем известного определения, что подъем промышленности составляет главное условие народного благоденствия и силы государства. У нас этот подъем не только не заметен, но даже наоборот видны доказательства движения назад, явно выражающиеся в упадке производительных сил. Причиною тому – особая болезнь некоторых лиц русского коммерческого сословия, поддерживаемая, к несчастию, так сказать, поблажками в смысле удовлетворения болезненных желаний. Эта болезнь – чинобесие.
Для развития коммерческой деятельности на обширном пространстве русской земли нужна масса коммерсантов с глубоким знанием тех местностей, в которых сосредоточены их действия. Успех этой деятельности зависит от продолжительного существования торговых домов, передающих из рода в род порядок ведения дел вместе с последовательным их усовершенствованием. На этом создается общее народное доверие к старинным торговым домам, представителей которых у нас очень мало; но и те, которые есть, быстро редеют от производства их в чины и классы. Этот провал производит промышленный застой во многих местностях, обращая лучшие коммерческие конторы в совершенное ничтожество. В виде образности такое явление можно сравнивать со следующей картиной. Представим себе многолиственную самородную дубовую рощу, пораженную короедами (червоточиной) и начинающую постепенно засыхать и обращаться в голые, безлиственные сучья. Такое явление, конечно, не сопровождается никакой видимой бурей; но оно постепенно отнимает силу роста до такой степени, что возвращение в прежний цветущий вид, при всяческих усилиях, делается невозможным. Точно так же гибнут и наши коммерческие дома. Заключение это я мог бы оправдать двумя списками с поименованием фамилий: один список изобразил бы всех погибших для коммерческой деятельности домов от производства в чины, а другой, менее многочисленный, – уцелевших от действия червоточины и передавших свою деятельность детям и внукам. Решительно нельзя понять, что заставляет купца дезертировать из своего сословия в другое сословие. В первом положении этот купец был заметен, во втором он представляет личность самую заурядную и даже смешную, находящуюся в положении человека, отставшего от одного берега и никогда не могущего пристать к другому.
Братья Хлудовы, будучи мануфактур-советниками с Владимирскими крестами на шее, когда им предлагали ходатайствовать о переименовании их в статские советники, чтобы потом достигнуть следующего чина и получить дворянство, отвечали: "Мы имеем в Государственном банке, как купцы, личный кредит в миллион рублей и, чтоб сохранить этот кредит, будем в необходимости, после получения дворянства, снова записываться в гильдии, т.е. возвратиться к тому положению, в котором мы находимся. Из-за чего же тут хлопотать? Разве для того, чтобы наши сыновья и внуки, выйдя на какой-то новый, неведомый им путь, отстали от своей деятельности и этим разрушили бы существование нашего старинного торгового дома, который доставляет полезный труд десяткам тысяч лиц?"
По общему мнению всех истинных патриотов и здравомыслящих людей, дезертирство из коммерческого сословия в другие сословия должно быть прекращено в видах общей пользы. Здесь вполне применяются все те соображения, которыми руководилось правительство, находя несовместною государственную службу с частного. Для купцов достаточно быть коммерции– или мануфактур-советниками, и крайнею наградою должно служить пожалование Владимира на шею. Звездоносие должно принадлежать только лицам, состоящим на государственной службе. При этом надобно иметь в виду, что каждый купец, преобразованный в превосходительное звание, если не лично сам, то в лице своих наследников, будет жить на счет государственной росписи, и такая жизнь составит отяготительное бремя и для общества, и для того, кто мнимым возвышением возведен на извращенный путь.
Пока существуют чины, совершенно понятно правильное стремление должностных лиц, состоящих на государственной службе, к получению чинов в известном порядке, потому что чины, давая возможность занимать высшие должности, выражают награду за служебные труды. Но какое же право имеют купцы на уравнение их в наградах с государственными чиновниками? Между тем награды купцов делаются такими скачками, что они сразу производятся в 5-й и 4-й классы, и через это самое умаляется и унижается значение государственных наград для чиновников, которые получают означенные классы за несколько десятков лет их служебной деятельности. Мы полагаем, что награда для купца всегда в руках его самого: она существует в неразрывной связи с его жизнью и действиями и заключается в широте и успехе коммерческих предприятий и продолжительной их прочности. И неужели человек не может возвышаться сам из себя, нисколько не нуждаясь в классном возвышении? Если допустить, что не может, то это значит, что мы находимся, уже внутри самих себя, на самой глубине не только экономических, но и духовных провалов.
Если бы стремление к переходу из купеческого сословия в чиновничество охватило собою наш фабричный округ в губерниях Московской и Владимирской, тогда бы Иваново-Вознесенск, Шуя и все Кинешемские и другие фабрики изобразили бы из себя, через несколько десятков лет, совершенные развалины потому только, что владельцы их предпочли звание превосходительства значению своего прежнего положения. Разрушение фабрик было бы естественным последствием того, что сыновья действительных статских советников нашли бы унизительным для себя сидеть в конторе или амбаре, где продаются фабричные товары. И неужели бы можно было считать преуспеянием России, если б она имела лишних 50 действительных статских советников, потеряв в то же время такое же количество коммерческих домов, сохранивших за собою по своей деятельности выразительную историю?
Если бы какую-либо самую зажиточную деревню вздумалось, со всем ее народонаселением, произвести в коллежские регистраторы, то жители этой деревни были бы, конечно, сначала сбиты с толку от изумления, не смогли бы понять, что они такое, и потом, отвыкнув от труда и заразившись презрением к своему делу, пришли бы к необходимости испрашивать пособия от тех, кого не поразило подобное благополучие.
Нередко слышится мнение, что награды купцов вызываются подвигами благотворения с их стороны; но разве добродетель нуждается в реализации ее? Державин давно уже определил, что добро надобно лишь для добра творить, и, конечно, самая лучшая награда за добро состоит в сознании общей пользы, приносимой действием добротворения.
Ранее мы сказали, что могли бы поименовать множество фамилий разных коммерческих домов, потерпевших крушение от производства в чины; но мы налагаем на себя молчание из нежелания пробуждать в наследниках этих домов тяжелые воспоминания о поражении их дел болезнью чинобесия. И пока эта червоточина не иссушила окончательно всю нашу дубовую самородную рощу, необходимо спасти остальную часть ее от поражения. Было бы вполне благодетельно, вместо удовлетворения болезненных стремлений к мнимому возвышению, обливать заболевающих водою холодных отказов.
Да, совсем забыл сказать о том, как многие говорят, что чины они получили вдруг, внезапно, не зная сами, как и почему это случилось. Это оправдание важно тем, что оно проявляет сознание виновности и внутреннего угрызения, но в сущности это чистая выдумка. Ни на кого чины не сыплются сами собою, а все лица купеческого сословия, получившие переименование в разные классы, сами того добивались, выпрашивали, вымаливали, выкланивали и выплакивали. Мало ли есть старых коммерции– и мануфактур-советников, которые десятки лет имеют эти звания, и так как они не помышляют о переходе в чины, то и остаются в купечестве, не будучи никем насилуемы к переходу в новое положение. Мне, впрочем, за доказательствами ходить далеко не надо: с 1851 г., я состою коммерции-советником и ничем иным никогда быть не желал и не желаю. И вот в течение 36 лет ни от кого и никогда мне не представлялось опасности очутиться в другом звании, не соответственном, по моим понятиям, общим промышленным интересам России. Таким образом, очевидно, что стремление некоторых купцов к получению чинов прямо исходит из их собственного желания, и, если стремление это будет возрастать, тогда при существующей благосклонности правительства производство купцов в чины может достигнуть таких размеров, что во всех торговых амбарах и лавках, при разговоре приказчиков с хозяином, будет как в департаментах беспрерывно слышаться возглас: "Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! Почем прикажете продавать товар, вчера полученный с фабрики его превосходительства?" и т.д. Нужно ли прибавлять, какое грустное чувство производит на всех мыслящих людей такая коммерческая деятельность, которая вместо прочного и правильного развития, основанного на сознании своего торгового значения, выражает собою смехотворный комизм, исполненный глубокого горя об утрате понятий о человеческом достоинстве. Вот та трясина, в которую мы зашли от разделения человечества на 14 классов.
ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПРОВАЛЫ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ С 1837 Г. (ОЧЕРКИ, ДОПОЛНЕНИЯ И ВЫВОДЫ)
В предисловии к экономическим провалам сказано: «Дабы губительное действие провалов было, по возможности, исправлено, надобно, прежде всего, знать их корень и горечь последствий».
Кроме необходимости обнаружить корни бедствий и порожденную ими горечь для русской жизни, надобно вывести наружу и главную причину всех провалов, заключающуюся в полном пренебрежении к советам, мыслям и предостережениям, исходившим в свое время из народной среды от лиц, желавших предохранить нашу жизнь от злополучных последствий. Все эти сердобольные попечения были с досадою отвергаемы, и что же вышло? Никто из лиц, не внимавших народным мыслям, к сожалению, не может теперь выступить с доказательствами о несуществовании провалов. Никто из лиц, предостерегавших от провалов, также не может упрекнуть себя в том, что их взгляды и соображения были не верны.
Итак, корабль русской жизни несется теперь по волнам сильно бушующего экономического моря. Кормчему предстоит решить, на который берег направить руль: на тот ли, где отрицают народное здравомыслие, или на тот, где желают усвоить для жизни это здравомыслие и достигнуть через то прекращения бедствий. Пойдем ближе к делу.
Первый провал: крупная мнимо-серебряная единица
За два года до введения этой единицы, во всех сословиях заявлялись предостережения с выражением вредных от этого последствий. Никто не находил нужным возвышать стоимость жизни и приучать русских людей к широким расходам; но в это время еще никому не приходило в голову, чтобы крупная единица произвела другое зло, переместив за границу всю массу нашей золотой и серебряной монеты. Эту беду увидали лишь тогда, когда монета исчезла на всех внутренних рынках.
Второй провал: опоздание в сооружении железной дороги от Москвы к Черному морю
По этому вопросу было также несколько предостережений, и не только со стороны коммерсантов, но и со стороны князя М.С. Воронцова (бывшего тогда новороссийским генерал-губернатором) и князя Кочубея. Когда был решен вопрос о Николаевской дороге, оба князя представили проекты о сооружении линии от Москвы к Черному морю, являясь здесь частными предпринимателями, единственно в видах отечественной надобности; но и эта мера спасения не имела успеха[ 16 ]. Что же последовало?
За опоздание в сооружении дороги к Черному морю Россия заплатила разрушением Севастополя, уничтожением Черноморского флота, потерею сотен тысяч храброго войска и преждевременно проводила в могилу Императора Николая Павловича, драгоценное здоровье которого было потрясено поражением русской военной силы. Затем холмы Севастополя покрылись могилами его славных защитников, и все это закончилось унизительным Парижским миром и началом накопления огромной массы внешних долгов.
Третий провал: разрешение ввозить Американский хлопок в сырце без всякой пошлины
Ни от кого никаких предостережений о вредных последствиях беспошлинного ввоза хлопка не было, а напротив, все восхищались тем, что в Москве, Шуе и Иванове сооружаются – в виде башен – высокие дымогарные фабричные трубы. Из всех людей того времени я знаю только одного, Николая Арсеньевича Жеребцова, который, имея привычку острить, говорил, что в эти трубы Россия вылетит в трубу, и затем развивал вредные последствия от уничтожения льняных посевов и платежа денег за хлопок.
Четвертый провал: уничтожение в Кяхте разменной торговли
Тут было множество предостережений из Москвы, из Кяхты, из Пермской губернии и со всего Сибирского тракта, от фабрикантов и от оптовых чайных торговцев; но их мольбы не обратили на себя никакого внимания. Судя по тому, что разрушение меновой чайной торговли не возбуждает и доселе никакого разговора ни в правительстве, ни в обществе, ложно заключить, что сознание вреда еще не вошло в наши мысли. Быть может, это сознание явится при дальнейшем упадке кредитного рубля, и мы увидим, как высасывает нашу финансовую силу приобретаемый нами не на мену, а на деньги чай. Тогда конечно мы подсчитаем в цифрах, сколько каждый год нам приходилось тратить монеты на чай вместе с покупкою Американского хлопка.
Пятый провал: Главное общество российских железных дорог
Почти все сословия были против этого общества, потому что появление его глубоко оскорбляло всех русских людей. Всюду говорили: когда нужна наша жизнь и кровь и наше достояние, в то время мы в цене, а когда является внутреннее благоустройство и возможность наживы, тогда вместо нас обращаются к Французам. Главное Общество вытянуло из России десятки миллионов и не подверглось никакому взысканию за нарушение своих обязательств перед правительством[ 17 ].
Шестой провал: Фирма «они»
При образовании этой фирмы никто не подозревал об ее существовании, но потом, когда стали распространяться ее законопроекты, ловко задрапированные в мантию либерализма, их принимали во всех сословиях сочувственно; когда же началось действие законопроектов, тогда пошел по России стон и вопль.
Причиною стона было то, что либеральные нововведения, уничтожив для помещиков кредит, лишили десятки тысяч помещичьих семейств возможности жить в своих имениях. На почве этого бедствия вырос нигилизм. Очень часто случалось, что при обращении помещиков к правительству за ссудою нескольких сот рублей для расчета за жнитво и пашню, им отвечали в таком смысле: майся, как знаешь, что нам за дело до тебя! Затем фирме "они" вполне принадлежит распространение пьянства посредством безграничного числа кабаков, разрушение сельского хозяйства от уничтожения мелких винокурен и вовлечение России в заграничные займы, вследствие недопущения русского народа кредитовать правительство своим трудом с получением за этот труд беспроцентных бумаг. Совокупность этих зол, конечно, гораздо более причинила вреда России, чем 1812 г., Севастополь, холера и все другие пережитые нами бедствия.
