Текст книги "Босс с причудами (СИ)"

Автор книги: Варвара Корсарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 15

Медленно встаю, переодеваюсь в домашнее и потерянно брожу по квартире. Сердце колотится, меня знобит, будто после солнечного ожога.

Готовлю себе чай, но в процессе рассыпаю заварку, проливаю кипяток на пол и добавляю в чашку соль вместо сахара.

Ну точно, влюбилась, заключила я, отплевываясь. Вот ведь напасть!

Чтобы выбросить из головы Ремезова, хватаю телефон и лихорадочно пишу сообщение Эдику:

«Эдик, ужасно по тебе соскучилась! Считаю дни до твоего приезда!»

Приходит ответ:

«Уже скоро! Смотри, какие подарки я тебе купил! Все, что ты любишь».

На первом фото ужасная желтая сумка, увешанная висюльками. На втором – шоколадный «Медный Всадник» в прозрачном пакетике – даже сквозь целлофан видно, что шоколад покрыт белым налетом, наверное, гостинец годами пылился на витрине, прежде чем продавщица всучила его наивному Эдику.

Вздыхаю, грустно улыбаюсь. Эдик знает, что я люблю яркие сумки, брелоки и шоколад. Но подарки он выбирать не умеет, хотя старается. И это очень трогательно.

На меня накатывает новая волна стыда.

Эдик по магазинам ходил, подарки мне выбирал… Знал бы он, как я провела этот вечер!

Я обязана ему во всем признаться. У нас же честные и открытые отношения!

Палец завис над клавиатурой. Подумав, откладываю телефон.

Расскажу потом. Когда он вернется.

Или не расскажу. Зачем его расстраивать? Я допустила ошибку, но она не повторится.

Родион – ничто иное как блажь, как говорит моя бабушка. Я увлеклась им, как восхитительным приключением. Он необычный, харизматичный, яркий.

Да, у меня куча оправданий своей глупости.

Такое с каждым может случиться. Иногда влюбленность возникает, даже когда ты глубоко привязан к другому. Но в силах каждого взрослого человека расставить приоритеты, отделить ложное от истинного.

В памяти вдруг всплывает разговор, который мне однажды довелось подслушать.

Мне было лет шестнадцать, я ночевала у бабы Аглаи. Лежала на диване, думала о мальчиках и переживала, что никогда не обзаведусь бойфрендом.

Бабушка устроилась на кухне со своей подругой бабой Клавой. Они пили домашние настойки, вспоминали молодость. Баба Аглая вытащила старые альбомы, где она, молодая, с пышной прической, позирует в окружении статных мужчин в военной форме. Тщедушный деда Коля рядом с ними смотрелся гномом при погонах.

«Какие гусары вокруг тебя вертелись! – сказала баба Клава с завистью в голосе. – Глаша, признайся честно – было у тебя с кем? Ну вот ни в жизнь не поверю, что ты своему Коле не изменяла».

«Никогда», отрезала баба Аглая.

Баба Клава недоверчиво хмыкнула.

«А как же этот, как его… Игорь? Ну, майор? Помню, все к вам захаживал, цветы носил…»

Я подкралась к двери и насторожила уши.

Баба Аглая вздохнула, а когда заговорила, я не узнала ее голоса. Из него пропали задиристые нотки. Ее рассказ звучал почти лирично.

Она призналась подруге, что и правда одно время была недолго увлечена статным черноволосым майором Игорем.

«Как наваждение, ей-богу! – вспоминала баба Аглая с легкой насмешкой и печалью. – Все мысли мои занял, черт усатый… Но я дурой никогда не была, Клава. Понимала: нельзя так с Колей. Он этого не заслужил. Коля хороший. И он мой. С Колей – настоящее. Остальное – блажь, дурь. Я это повторила сто раз и приказала себе Игоря забыть. Хотя он такие слова говорил…. столько обещал… Но я правильно поступила. Сердце глупое, слабое. Бывает: напридумываешь всякого, голова закружится. Вот так наделаешь ерунды, и вся жизнь под откос. Недаром говорят: бес попутал. А я этого беса вот так!»

И баба Аглая грохнула кулаком по столу.

«Полгода спустя не могла без стыда свою блажь вспоминать. Гляну на того майора и думаю: ну что я в нем нашла! Пустозвон, хвастун, трепло усатое. Моему Коле в подметки не годится».

«Всякое в жизни бывает, – закончила она нравоучительно. – Мужиков на свете много. Но своего мужика надо держаться и головой думать, а не другим местом».

Подруги сменили тему, я тихонько вернулась на диван.

Разговор отложился в моей памяти. И всплыл сейчас… Права баба Аглая. Бывает всякое. Любовь – это выбор, а верность тогда ценна, когда она выдерживает испытания.

Я не легкомысленная вертихвостка, которая скачет от одного к другому. Я уже выбрала своего мужчину и не предам его.

С этими мыслями ложусь спать, но сон долго не идет ко мне – в голове вспыхивают непрошенные воспоминания и фантазии.

Утром приходит сообщение от Ремезова.

«Таня, доброе утро».

И все, ни одного слова больше.

На сообщение не отвечаю. Спустя полчаса получаю второе:

«Как спала? Кошмары не снились?»

«Нет», – пишу в ответ. Отсутствие смайликов покажет ему, что я не настроена общаться.

«А мне снились». И следом:

«Хочу увидеться с тобой. До воскресенья ждать еще долго. Заеду к тебе сегодня вечером?»

«Незачем.

Жду следующего сообщения, но оно не приходит. С облегчением, но и легким разочарованием, откладываю телефон.

Нет, все правильно. Не надо мне эгоистичного самодура. Если он своих сотрудникам приказывает от пола отжиматься и частушки петь, что же он тогда со своими девушками вытворяет? За эти недели я уже получила об этом некоторое представление.

* * *

День провожу в расстроенных чувствах. Лихорадка продолжается. Голова забита дурацкими фантазиями.

Тогда я насильно заставляю себя думать об Эдике. О его деликатном чувстве юмора, о его жизнерадостности и покладистости.

Не помогает! Ремезов так и норовит залезть в голову.

Но я не сдаюсь. Упорно размышляю о чудесных глазах Эдика, о его широкой улыбке и крепких плечах. Вспоминаю разные милые мелочи, например, как смешно шевелятся уши у Эдика, когда он грызет чипсы.

Вскоре ловлю себя на том, что гадаю, что сейчас делает Родион и каково ему после того, как две девушки одна за другой дали ему от ворот поворот в течение недели. Сначала Валерия, потом я.

Наверное, он ужасно уязвлен.

Ничего. Это пойдет ему на пользу, утешаю себя.

А потом понимаю, что в это воскресенье не будет вылазки с Ремезовым, нового приключения, его шуточек, безумств и подколок, и у меня в сердце начинает сосать тоскливая пустота. Я не испытывала ничего подобного за неделю нашей разлуки с Эдиком

Меня грызут сомнения. Да, я сделала свой выбор. Но вдруг этот выбор – неправильный? И Эдик вовсе не мой мужчина?

Вырываю из записной книжки лист бумаги, расчерчиваю его на две половины. Левый столбец озаглавливаю: «Эдик» и рисую сердечко рядом. Правый – «РРР». Безо всяких символов.

В левом столбце пишу: «Эдик меня любит».

В правом: «Р. сказал, что хочет меня».

Смотрю на написанное, кривлюсь. Грызу ручку, думаю.

Пишу в столбце «Эдик»:

«Эдик мечтает жениться на мне».

В правом столбце ставлю прочерк. Тут пока без вариантов. Родион сказал… так, что он сказал? «Я искал, такую как ты, всю жизнь. Давай попробуем и дальше быть вместе».

Красивые, но ничего не значащие слова.

Слева: «Эдик не эгоист. Он старается угадать мои желания».

Справа: «Р. эгоист. Для него важны только его собственные хотелки».

Слева: «Э. добрый, мягкий, уступчивый. Мы умеем достигать компромисса. Он не стесняется говорить нежные слова».

Справа: «Р. – самодур, язва, насмешник. Компромисс с ним невозможен. Открывает рот только для того, чтобы отпустить колкость».

Перечитываю списки.

Выбор очевиден, не так ли? Но почему-то все отрицательные качества, которыми я наделила Ремезова, в этот момент кажутся мне интригующими.

Рву лист на мелкие кусочки, выбрасываю в ведро и сажусь за работу.

В шесть вечера в дверь звонят. Смотрю в глазок и вижу перекошенную линзой физиономию Ремезова.

Сердце прыгает в груди, как безумное.

Все-таки пришел! Может, не открывать?

Ну уж нет. Я взрослый человек и не избегаю неприятных разговоров.

Начинаю нервничать, едва только Ремезов перешагивает через порог. Он неотрывно смотрит на меня, на его лице проскальзывает странное выражение – не то вспышка радости, не то раздражения. Руки он прячет за спиной.

Я не знаю, чего ожидать.

– Привет, – он вытаскивает из-за спины и торжественно вручает мне огроменный букет, составленный из разномастных цветов.

Вздыхаю.

Ну да, помню. Парень скупает для девушки цветочную лавку по трем причинам. Первая: романтическое помешательство. Вторая: девушка – звезда сцены. Третья: он серьезно накосячил.

За две недели я не успела стать знаменитой певицей или актрисой. Повода косячить у Родиона не было.

Значит, причина номер один: романтическое психическое расстройство. Вкупе с непомерным упрямством.

– Как тебе цветы? – обеспокоенно интересуется Родион. – Я не знал, какие ты любишь, поэтому взял разных понемножку.

Это самый безумный букет на свете. В нем лилии, ирисы, розы и тюльпаны, хризантемы и ромашки, папоротник и аспидистра, и даже декоративный подсолнух.

– Я не люблю срезанные цветы.

– А какие любишь? – изумляется он.

– Живые. В горшках, в оранжереях, на клумбах и на полях.

– Окей, запомнил, – серьезно кивает Родион, достает телефон и делает какую-то пометку. – Но, может, все-таки поставишь цветы в вазу?

Пожимаю плечами и иду на кухню. Вазы у меня нет, размещаю букет в ведре для мытья полов.

Возвращаюсь – Ремезов, как обычно, уже проник без приглашения в комнату и стоит под люстрой, мрачный и торжественный, как прокурор. Афоня поглядывает на него из клетки с подозрением.

– Зачем пришел? – стараюсь говорить сухо и деловито.

– Побеседовать. О нас с тобой.

– Родион, нет никакого «нас с тобой».

Но Ремезова непросто сбить с толку.

– Таня, не веди себя как школьница, – говорит он нежно. – Согласись, между нами что-то есть, – он щелкает пальцами и хмурит брови, пытаясь найти определение этому «что-то». – И я не готов от этого отказаться. Я хочу…

– А тебя не интересует, к чему готова я? Что я хочу? – взрываюсь я. – Только послушай себя: «Я, я, я…!»

Ремезов осекается. Я смотрю на него в отчаянии. Конечно, я права! Да, между нами все непросто. Я неравнодушна к нему. Но какой эгоист! Как строить с таким отношения? Эгоисты обаятельны, их самоуверенность притягательна – но лучше все-таки восхищаться ими со стороны.

И я восхищаюсь. Мое глупое сердце так и колотится. Родион принарядился – синий костюм, белоснежная рубашка. Его черные глаза загадочно сверкают, и губы внезапно растягивает чувственная улыбка, от которой у меня отчаянно кружится голова.

А Ремезов как будто подслушал мои мысли.

– Ты права. Я закоренелый эгоист. Но эгоист эгоисту рознь. Я тот эгоист, который хочет, чтобы тебе было хорошо. Мне интересно и важно твое мнение, Таня. Я хочу знать твои мысли, твои желания – все, что у тебя в голове, – он протягивает руку и легко касается пальцами моего виска. – Меня озадачивает, волнует и восхищает то, как ты видишь мир. Я хочу заботиться о тебе. Мне нравится твое отношение к людям. Но мне не все равно, когда ты заблуждаешься или поступаешь во вред себе, и я готов защитить тебя от тебя самой. Считаешь это эгоистичным?

Родион говорит медленно, с нажимом, чеканит каждое слово. От страстных интонаций его звучного голоса меня пробирает до костей. Он убедителен, он гипнотизирует, он умеет играть чувствами.

И я таю, тону в сомнениях. Родион делает шаг и встает вплотную; он ненамного выше меня, но сейчас я кажусь себе маленькой и слабой, как хомяк перед хищником.

– Родион, не надо, – тихо говорю я. – Я не готова. У нас ничего не выйдет, да и пробовать я не хочу.

И Родион вдруг гасит взгляд, его лицо становится бесстрастным. Он отступает, замыкается.

– Хорошо, – неожиданно кротко отвечает он. – Я тебя услышал и понял. Таня… но мы можем хотя бы остаться друзьями?

Издаю нервный смешок. Оказывается, я была ужасно напряжена.

– Да… да, конечно!

– Спасибо, – благодарит он серьезно. – Твоя дружба значит для меня очень много. Мы сможем продолжить наши вылазки? Как насчет воскресенья? Все в силе? У меня есть несколько планов… – он спохватывается. – Хотя сейчас твоя очередь.

Мотаю головой.

– Нет, пожалуй, не стоит. Скоро приедет Эдик…

– Да-да, я помню. Его командировка заканчивается. Приедет Эдуард, и тогда… тогда посмотрим, – он многозначительно улыбается, а я от его улыбки опять настораживаюсь. Он это замечает.

– Обещаю, больше не буду тебя нервировать своими притязаниями, – он поднимает руки в знак капитуляции. – Просто два друга хорошо проводят время вместе. Отправляются в очередное приключение. И все.

Пожимаю плечами, и он принимает это за согласие.

– Тогда я тебе позвоню. До свидания, Таня.

Он сдержанно кивает и уходит.

Голова у меня кружится все сильнее, я словно только что выбралась из центра урагана.

Ремезов – настоящее стихийное бедствие. И мне все больше хочется уступить соблазну, отдаться на волю стихии, и будь что будет.

Глава 16

Родион звонит уже на следующее утро, но я не беру трубку.

В его предложении «остаться друзьями, созваниваться и иногда встречаться» я чувствую подвох. Какой-то хитрый план. И я не намерена подыгрывать Ремезову.

Теперь общение с ним за спиной Эдика принимает совсем другой смысл. Это уже не просто нелепый договор об организации досуга шефа. Теперь тут замешаны чувства, которые я намерена искоренить.

Родион, разумеется, не угомонился. Но и излишней настойчивости не проявляет. За день он звонит мне два раза и присылает одно сообщение – его я удаляю, не прочитав.

В субботу он сдается. Его имя ни разу не выпрыгивает на экране телефона.

Настойчивый мужчина – хорошо, навязчивый – плохо. За такое поведение Ремезова можно лишь похвалить, убеждаю я себя, когда телефон звонит, но это заказчики, родители, Кристя или Эдик.

И все же покалывает разочарование.

В воскресенье возвращается Эдик. Я должна на крыльях летать от радости. Я по нему ужасно соскучилась, ведь так?! Приедет Эдик, я увижу его улыбку, растворюсь в его объятьях, в чувстве комфорта, который он создает одним своим присутствием. Морок по имени Ремезов рассеется. Все будет как раньше. И надо нам уже с Эдиком назначить дату свадьбы!

С утра готовлюсь к встрече с женихом. Сходила к косметологу, на депиляцию, маникюр. Испекла творожный торт. Прибрала в квартире. Принарядилась. Вдруг Эдик решит сразу из аэропорта заскочить ко мне?

Я спокойна, уверена и почти счастлива.

До момента, пока не звонит телефон и я не вижу на экране буквы «РРР».

Сердце захолонуло. Кусаю губу и смотрю на телефон.

Он не отступился!

Надо ответить, объяснить еще раз и поставить окончательную точку.

Нажимаю кнопку и рявкаю:

– Слушаю!

– Таня, извини, что опять беспокою, – говорит Ремезов странным голосом. – Я понял, что ты решила со мной не общаться, но мне больше не к кому обратиться. Мне нужна помощь.

– Какая?

– Можешь съездить со мной в магазин и помочь мне купить вещи для женщины, которую увезли в больницу? – выкладывает он торопливо, словно боится, что я брошу трубку, недослушав. – Я смутно представляю, что требуется. Халат, тапочки… что еще? Белье? Шампунь какой-нибудь?

Я так ошеломлена, что молчу несколько секунд.

– Кого увезли в больницу?

– Мою маму. По «Скорой». Она одна была дома. Отец в командировке. Мне нужно срочно к ней. Привезти все необходимое и договориться, чтобы ее перевели в другую больницу получше. Сейчас она в обычной, районной.

Теперь я понимаю, что изменилось в голосе Ремезова. Он говорит как автомат. Роняет слова почти без интонаций. Он глубоко встревожен.

Тревога охватывает и меня.

– Что с ней?

– Почечная колика. Ее обследуют. Больше пока ничего не знаю.

– Куда подъехать? – спрашиваю не задумываясь.

– Я тебя заберу. Только я сейчас далеко, на другом конце города, на складах по работе.

– Не приезжай. Лишнее время. Давай встретимся у торгового центра «Вавилон» возле больницы.

Глубоко расстроенная, вскакиваю с дивана. Прекрасно понимаю, что с Родионом сейчас творится! Год назад бабу Аглаю увезли по «Скорой» в больницу с аппендицитом. Помню это чувство тревоги и растерянности. Когда знаешь, что нужно действовать быстро, но не соображаешь, за что хвататься.

Вызываю такси и мчусь.

У входа в торговый центр много народу. Я не сразу нахожу Родиона. Озираюсь, и вот он. Мое сердце сжимается от жалости. Он бледен, собран, что-то строчит в телефоне.

Не та ситуация, чтобы чему-то радоваться, но когда я его вижу, меня заливает жар удовольствия. В то же время меня переполняет сочувствие.

Подхожу к нему и трогаю за локоть.

– Привет.

– Таня, привет, – на его лице вспыхивает радость и облегчение. – Прости, что выдернул. У мамы нет подруг, а я не очень разбираюсь, что нужно в больнице женщине. Могу забыть что-то важное. Сейчас договариваюсь с платной клиникой, чтобы ее перевезли. Воскресенье, людей на месте нет… голова кругом.

– Правильно сделал, что мне позвонил. Лучше, если рядом с ней будет женщина. Мы ее проведаем. Как она?

– Неплохо. У нее обнаружили небольшой камень в почках. Опасности нет. Таня, тебе не обязательно идти со мной в больницу.

– Я пойду, – перебиваю его. – Вдвоем сподручнее.

Ходим по отделам, покупаем халат, тапочки, смену белья, туалетные принадлежности. Я успокаиваю Родиона, отвлекаю разговорами – он ужасно переживает, хоть и скрывает это изо всех сил.

– Как зовут твою маму?

– Мама Катя. Екатерина Анатольевна, – поправляется он и вдруг смущенно улыбается. – В детстве я почему-то хотел называть ее по имени. Она сердилась и запрещала.

Идем к больнице. Это старинное серое здание с высокими окнами. Красивое снаружи, но внутри – далеко не дворец.

Пахнет хлоркой и тушеной капустой. Краска на стенах облупилась. По коридорам бродят хмурые врачи и медсестры. У них такой вид, словно их все достало.

– Надо срочно перевезти маму в платную клинику, – повторяет Родион как заведенный. – Здесь ей не понравится.

– Врачи тут очень хорошие, не переживай. Еще и получше, чем в элитных клиниках.

Нас долго не хотят пропускать наверх, но после дипломатичных препирательств Родион победил.

Напяливаем бахилы и идем по бесконечному серому коридору.

Тут уныло. Ненавижу больницы. В детстве мне вырезали гланды, я получила психологическую травму, и с тех пор стараюсь заглядывать в эти заведения как можно реже.

Пока везет: организм меня не подводит. Он понял, что я настроена серьезно, и лучше умру, чем сдамся на милость докторов.

– Сначала поговорю с лечащим врачом, – Родион останавливается у ординаторской.

– Я пока загляну к твоей маме и посижу с ней.

– Не надо. Подожди меня тут.

И запнувшись зачем-то добавляет:

– Моя мама непростая женщина. С ней бывает тяжело общаться.

Он заходит в кабинет, а я решаю не послушаться.

Бедная мама Катя! Ей сейчас очень плохо, больно и страшно. Вдруг она лежит на койке, заброшенная, и некому подать ей воды? Персонала в больнице вечно не хватает.

У поста медсестры выясняю, в какой палате лежит Екатерина Анатольевна Ремезова.

Вместо медсестры тут медбрат. Толстый и дурашливый.

– Ремезова в пятой! – сообщает он весело. – Отдыхает. У нее камень из почек вышел, малюсенький – он показывает пальцами нечто размером с блоху. – Не переживайте. С ней теперь все окей будет. Пару дней подержим, и до свидания, нечего тут жиреть на больничных харчах! У нас тяжелым коек не хватает.

Иду к палате. Медбрат меня окликает:

– Эй, девушка! Ты своей родственнице скажи, чтобы нас не дергала каждые пять минут. И чтобы с соседками поменьше ругалась. А то легче дерущихся медведей разнять, чем пациенток.

И он хохочет над своей глупой шуткой.

Странные они тут все какие-то. Если я заболею, лучше уйду в лес и буду щипать целебную травку, как больная собачка. А если не поможет – пусть меня пристрелят.

Подхожу к пятой палате. Из-за двери слышно, как стервозный женский голос требует:

– Да закройте вы уже это окно! Дует невыносимо! Вы нас тут всех застудить хотите?

– Дышать нечем, – терпеливо, но с ноткой раздражения объясняет вторая женщина. – Ложитесь на мою кровать, на солнечную сторону, раз вам холодно! Узнаете, каково тут валяться как на печке.

– У меня, женщина, своя кровать есть, и я хочу лежать на ней с удобствами! – парирует первый голос.

Я от души сочувствую второй женщине и жалею маму Катю. Ужасно оказаться в палате с подвидом людей, которым вечно «дует». Они даже в аду будут требовать закрыть все форточки.

Пишу сообщение Родиону: «Я у твоей мамы в палате». Толкаю дверь и широко улыбаюсь.

– Здравствуйте! Я ищу Екатерину Анатольевну.

Оглядываю залитую солнцем комнату. Здесь и правда невыносимо жарко и душно. В палате пять занятых коек. На меня вопросительно смотрят женщины в халатах и тапочках.

– Так, а вы кто? – сурово спрашивает меня тот самый склочный голос, который требовал закрыть окно.

Ой. Стало быть, это и есть мама Ремезова. Она на кровати в дальнем, самом уютном углу. У нее худое, красивое лицо и черные глаза в точности как у ее сына. Тонкие губы кисло поджаты, взгляд недружелюбный.

* * *

Оробев, подхожу к ней и сажусь на стул у кровати.

– Меня зовут Таня, я приехала с вашим сыном. Он сейчас у врача, но скоро подойдет. Вот, мы тут привезли… Минералку, йогурт, халат! Журналы…

Суетливо лезу в сумку. Мне не по себе под пронизывающим взглядом Екатерины Анатольевны.

– А почему Родион привез вас, а не Валерию?

Пожимаю плечами.

И правда, почему не Валерию? Она добрая, не отказалась бы помочь бывшему жениху. Но Родион обратился ко мне в трудную минуту. И это приятно.

А его мама не в курсе, что сын расстался с невестой.

– Вы Родиону кто? – продолжает она допрашивать.

– Просто знакомая.

– Ах вот как… – она с разочарованием на лице откидывается на подушки. И заявляет: – Нарядная вы какая, как в театр явилась, а не в больницу.

Мне опять стыдно за свой вид. Надо было все-таки сменить шелковое платье на джинсы.

– А Родион не торопится! – говорит она обвиняющим голосом. – Я уже полдня тут мучаюсь, пока он заявиться изволил!

Это неправда – я знаю, что Родион помчался к ней сразу же, как ему позвонили, хотя был занят. Но я понимаю, что больные бывают капризны.

– Как вы себя чувствуете, Екатерина Анатольевна?

– Отвратительно! Я чуть не умерла. А эта больница! Ужас какой-то. Клоповник! Врачи с похмелья! Как можно держать пять человек в одной палате!

Мне неловко ее слушать. Больница и правда не блещет интерьером, но на врачей она наговаривает. И хотя мне самой не шибко приятно тут находиться, все же согласиться с оценкой Екатериной Анатольевной я не могу.

– А какие у меня ужасные соседки по палате! – продолжает жаловаться мама Ремезова, не понизив голос – каждое слово она чеканит, как непреложную истину. – Без конца то едят, то болтают! Окна открывают!

С других коек на нас смотрят с ненавистью.

– Ишь ты барыня какая… – бормочет под нос старушка в углу. Мне хочется провалиться под ободранный больничный паркет.

– Зато вам тут быстро помогли, правда? А Родион уже договаривается, чтобы вас перевезли в другую клинику. Давайте помогу вам переодеться…

Мама Ремезова сейчас с застиранном больничном халате. Но при виде купленного мной, уютного, в цветочек, кривится.

– Неужели Родион ничего лучше привезти не мог?! Какой отвратительный покрой!

– Это я его купила, не Родион, – отвечаю терпеливо.

Она и не думает извиняться. Лишь презрительно дергает бровями.

– Ладно, давайте сюда!

Хочу помочь Ремезовой встать, но она поднимается сама, и довольно шустро. Она бледная, но видно, что чувствует себя неплохо. Тело у нее гибкое, натренированное, ухоженное. Эффектная женщина, хоть и в возрасте.

Но характер! Но язык! Интересно, она всегда такая, или только когда болеет?

Ее сын подходит через пять минут, но за это время Екатерина Анатольевна успевает вывалить на меня тонны жалоб и категорических суждений.

Родион вежливо спрашивает разрешения у других пациенток через дверь, и только потом заглядывает в палату.

Лицо Екатерины Анатольевны делается очень строгим:

– Родион! Где тебя носит!

– Привет, мама, – с крайне сдержанной нежностью здоровается Родион. – Как ты? Тебе лучше?

– Ну как мне может быть лучше! – теперь поток жалоб хлещет в сторону Родиона.

Он сочувственно кивает, его лицо полно нечеловеческого терпения.

– Почему ты так поздно приехал? Почему тебя дома не было?

– Я был у себя на складах, меня срочно вызвали на работу.

– В выходной день? Да что это за работа такая дурацкая! Давно говорила, брось свои глупости, иди к отцу работать, он тебе все условия создаст!

На щеке Родиона дергается жилка. Кажется, слышу скрип его зубов.

– Мама, сейчас не время для этих разговоров, – прерывает он ее. – Пожалуйста, слушайся врача. Завтра утром тебя перевезут в другую клинику.

– А почему не сегодня? Я что, должна ночевать в этом бедламе?! В одной палате со всеми этими людьми?! Здесь плохо пахнет!

– Мама! – предостерегающе говорит Родион.

– Что «мама»? Я уже тридцать шесть лет «мама», – отрезает она. – Все эти годы я учила своих сыновей говорить только правду. И сама говорю только правду. Имею право высказать мнение!

Бабушка с кровати у окна звучно говорит «Тьфу! Вот ведь халда честная какая!», встает и уходит, шаркая тапками. Другие пациентки бросают на маму Катю убийственные взгляды. Не исключено, что ночью они захотят устроить ей «темную».

К счастью, мама Ремезова переходит на обсуждение домашних дел. Ее увезли внезапно, она требует, чтобы Родион заехал к ним на квартиру и проверил, выключена ли плита и заперта ли дверь. Чтобы встретил завтра папу в аэропорту, позвонил брату, завез ее бумаги на работу и переделал кучу других ее поручений. Она не просит – она диктует и приказывает.

Родион кивает и незаметно косится на часы.

– Пожалуй, нам пора… – робко говорю я, правильно истолковав его взгляд.

– Вы и пяти минут тут не сидите, – возмущается мама и опять переходит на эмоциональную критику больничных порядков.

Я незаметно выскальзываю в коридор и звоню Родиону.

– Да! – слышу в трубке его голос с нотками отчаяния. Фоном тарахтит голос мамы Кати.

– Родион Романович, мне кажется, вас срочно вызывают на работу, – говорю я. – У вас в офисе вторжение инопланетян. Требуется ваше присутствие, чтобы установить с ними контакт.

– Да. Сейчас еду. Спасибо, что сообщили.

И в сторону, твердо:

– Мама, извини, но мне пора! Срочное дело.

Он выскакивает из палаты через минуту, весь красный и взмокший.

– Спасибо. Ты спасла меня.

– Можно, я не буду прощаться с твоей мамой?

– Можно. Я потом извинюсь за тебя.

Мы выходим на улицу, вдыхаем свежий весенний воздух, Родион говорит «Фуух!», трясет головой, усмехается и разводит руками.

– Ну да, она такая, – отвечает он на мой невысказанный вопрос. – Говорит, что думает, и всегда приказным тоном. С ней непросто.

– Ей сейчас плохо, она испугалась, – объясняю я и ему, и себе. – В такой ситуации сложно сдержать негативные эмоции. Прекрасно ее понимаю.

– Она всю жизнь такая. Но когда ей весело, она точно так же щедро делится хорошим настроением с окружающими. Поэтому мы с отцом и братом все-таки ее любим. Отец с ней отлично ладит, ну а мы с братом сбежали из дома сразу после школы. Маму Катю проще любить на расстоянии. Таня, спасибо, что поехала со мной.

– Не за что…

– Никогда так не отвечай на благодарность, – строго велит Родион. – Не принижай свои заслуги. Я растерялся, когда мне позвонили. Ты помогла мне собрать мозги в кучу. При тебе мама вела себя лучше, чем обычно. Мне было проще. Постой… Посидим немного на скамейке? Вечер чудесный.

* * *

Мы садимся на скамью под цветущей яблоней. Родион закладывает руки за голову, откидывается на спинку и подставляет лицо солнцу.

Я замечаю, что он осунулся, приобрел интересную бледность, под глазами темные круги. И он какой-то невеселый. Таким я его еще ни разу не видела.

У Ремезова был тяжелый день, а до этого всю неделю на него сыпались мелкие неприятности.

Однако он не раскис. Мне понравилось, как Родион держался со своей мамой. Не спорил с ней, не психовал, но и не потакал ее характеру. Заботился, но не прогибался.

Говорят, мужчина будет обращаться со своей женщиной так, как он обращается со своей мамой.

Он поворачивает ко мне голову, наши глаза встречаются, и на миг у меня возникает чувство, что в его взгляде промелькнул настоящей Ремезов. Шебутной, надежный и проницательный парень Родик, который до этого момента прятался под маской язвительного, властного шефа-самодура.

У меня к горлу вдруг подкатывает комок.

– Как у тебя дела? – спрашиваю внезапно. – Ты решил проблему с твоим другом, который тебя кинул?

Родион улыбается – но невесело, уголком губ.

– Да, решил. Начал так, как ты посоветовала – поговорил. Напомнил ему о годах дружбы, обо всем, через что мы прошли. Спросил, что им двигало.

– И… что?

Он выразительно пожимает плечами.

– А с Валерией как?

– С ней все прекрасно. Звонил ей вчера по делу, она сообщила, что не сможет срочно заняться моим заказом, потому что ей нужно на первый урок танцев на пилоне.

– Ты не думаешь… попробовать… построить с ней отношения заново?

Он отрицательно качает головой.

– Я ей не нужен.

– Не расстраивайся, – утешаю его. – Это не потому, что ты для нее недостаточно хорош. Она просто лучше узнала себя. Дай ей время. Покажи ей, что она тебе нужна.

Родион смотрит на меня внимательно и задает внезапный вопрос:

– Таня, как ты думаешь, что больше всего нужно мужчине от женщины?

– Секса и чтобы вами восхищались, – отвечаю не задумываясь.

– Ну да. Но есть еще одна вещь. Очень важная.

– Какая?

– Нам порой нужно, чтобы нас выслушали. Не осуждали, не советовали, не восхищались. Просто выслушали. Обняли – без всякого эротического подтекста – и сказали, что все будет хорошо и в нас верят.

– Это всем нужно, – улыбаюсь я. А потом, повинуясь порыву, придвигаюсь ближе, обхватываю его руками и говорю:

– Родион, с тобой совершенно точно все будет хорошо. Я тебя недолго знаю, но вижу, что ты такой человек, который всегда справляется. Честно-честно! Я это не просто так говорю, чтобы утешить. Ты крутой мужик. И с мамой твоей все будет хорошо. Она уже вон какая бодрая, с соседками по палате воюет! И с Валерией все будет хорошо. Вы останетесь друзьями, а дальше мало ли как все повернется! И с конкурентом тоже все уладится. Ты быстро найдешь новых клиентов.

– Спасибо, Таня, – говорит он мне в макушку серьезно.

И тоже обнимает меня, и какое-то время мы молча сидим, прижавшись друг к другу, и смотрим, как медленно гаснет небо.

Мне хорошо. Сердце колотится быстро, голова немного кружится, и хочется, чтобы наши объятья стали не такими… дружескими.

Надо отвлечься, и я спрашиваю:

– А все-таки, что с тем твоим другом-предателем вышло? Что он ответил-то?

– Поржал надо мной. Сказал, что в его поступке нет ничего личного, просто он увидел возможность и воспользовался ей, как хороший бизнесмен. И посоветовал мне бизнес-тренинг, чтобы отточить деловую хватку как у него.

– А ты что?

– А я позвонил тем клиентам, которых он увел, и предложил им новые условия. И они все до одного вернулись ко мне, и на следующей неделе я подписываю пару выгодных договоров. Еще и несколько его клиентов ко мне переметнулись.