Текст книги "Антироссийские исторические мифы"

Автор книги: Вардан Багдасарян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

43. Миф о Коминтерновском заговоре

Еще в 1926 г. Народным комиссариатом иностранных дел была издана книга, аргументированно разоблачавшая массовую фальсификацию документов, связанных с деятельностью Коминтерна на Западе. Фабрикация источников в отношении коминтерновской политики 1920-х гг. свидетельствует об изначальной ставке антисоветских кругов на подлоги в обосновании теории осуществления руководством СССР курса на мировую революцию. Наибольшую известность приобрело опубликованное английскими средствами массовой информации в 1924 г. письмо Г. Е. Зиновьева, адресованное ЦК Коммунистической партии Великобритании.

Председатель Исполкома Коминтерна в качестве важнейшей программной установки провозглашал курс на вооруженную борьбу с британской буржуазией, для чего рекомендовал организовать военный центр, открывать партийные ячейки в войсковых частях и на военных предприятиях. Публикация антикоминтерновских документов, как известно, существенно осложнила взаимоотношения Великобритании и СССР. О том, что это был подлог, свидетельствовала некомпетентность фальсификаторов в упоминании структур Коминтерна и должностей его руководителей. Многие из документов были представлены на бланках никогда не существовавших подразделений. Впрочем, коминтерновский скандал, вероятно, сыграл не последнюю роль в смещении Г. Е. Зиновьева в 1926 г. с поста его руководителя.

44. Миф о сталинском ограблении деревни

Одним из распространенных мифов в критике сталинизма является тезис о сталинском ограблении деревни. Великое достижение советской индустриализации сводится на нет указанием на то, что оно оказалось возможным благодаря принесению в жертву крестьянского большинства населения страны. Происходит подмена ценностей. Подвиг индустриализационного прорыва преподносится в качестве одного из сталинских злодеяний.

Между тем ни о каком «ограблении» деревни не могло быть и речи. В аграрный сектор государством направлялись огромные материальные и финансовые ресурсы. Колхозы демонстрировали более высокую эффективность по сравнению с частным крестьянским хозяйством. Урожайность зерновых была в них в среднем на 15–30 % выше, что объясняется более широкими возможностями применения техники. Немалые средства государства расходовались на учреждение машинно-тракторных станций (МТС). В мае 1929 г. был утвержден план создания 102 МТС. В 1940 г. их уже существовало 7069.

Если в 1927–1928 гг. советская промышленность выпускала 1,3 тыс. тракторов, то на 1929–1930 гг. планировалось уже 9,1 тыс. Вся эта сельскохозяйственная техника работала на колхозные нужды, находясь на содержании государства. Какой-либо платы с колхозов за использование тракторов не бралось.

Динамика выпуска сельскохозяйственной техники в СССР в период индустриализации выражалась вообще беспрецедентными показателями роста (рис. 3)[149]149
  См.: Промышленность в СССР. – М., 1957. С. 228, 230; Промышленность в СССР. – М., 1964. С. 278, 279.


[Закрыть]. Никогда за всю мировую историю ни одна страна не демонстрировала столь высоких темпов механизации аграрного производства. Основной тягловой единицей в сельском хозяйстве вместо лошади становился трактор. Именно с фактором механизации, а не с угрозой колхозного обобществления связано стремительное сокращение поголовья лошадей.

Не менее впечатляет рост тоннажа производства удобрений (рис. 4)[150]150
  См.: Промышленность в СССР. – М., 1957. С. 152.


[Закрыть]. Успехи советской химической промышленности периода индустриализации оценивались на Западе как невероятные.

Высшие и средние профессиональные учебные заведения расширили по государственному заказу подготовку квалифицированных агрономов. Их готовилось в тот период даже больше, чем врачей или учителей.

Рис. 3. Производство сельскохозяйственной техники в СССР в период индустриализации

Рис. 4. Производство минеральных удобрений в СССР в период индустриализации

Менялся облик советского села, в котором создавались инфраструктуры социального и культурного профиля. Коллективизацию отвергло далеко не все крестьянство. Многие поддержали ее и приняли с воодушевлением. Да и колхозы организовывались не на голом месте. В восприятии крестьян они соотносились с традиционным институтом сельской трудовой общины.

Общая энерговооруженность труда крестьянина за период с 1928 по 1940 г. увеличилась в 4 раза. Именно благодаря коллективизации был осуществлен исторический переход к механизации российской деревни. За счет процесса электрификации села использование электроэнергии за те же годы возросло в 15,4 раза[151]151
  См.: Белоусов Р. А. Экономическая история России: XX век. – М., 2002. Кн. 3.С. 7.


[Закрыть].

Совокупный доход крестьянства увеличился за самую драматичную для села первую пятилетку на 167 %. Это фактически совпадало с возрастанием доходности рабочих, составившей 171 %. Инвестирование в село с начала индустриализации не только не сократилось, но возросло за пятилетку 1928–1933 гг. на 173 %. Это было значительно меньше капитальных вложении в тяжелую промышленность, но все равно существенно в абсолютных показателях[152]152
  Там же. С. 97, 116.


[Закрыть].

Это правда, что в период первой волны коллективизации по абсолютным показателям животноводства и растениеводства произошел спад. Однако во второй половине 1930-х гг. исходные показатели либо восстановились, либо были превзойдены.

Казалось бы, на первый взгляд оснований для заявления об эффективности колхозной системы не существует. Но в это время количество занятых в аграрном секторе значительно сократилось. Происходил активный урбанизационный процесс, многие крестьяне вербовались на великие стройки социализма. Оставшиеся же в деревнях, даже при меньшей численности, сумели как минимум сохранить аграрное производство на уровне прежних показателей. При пересчете урожайности на 1 рабочий день занятости (то есть не с площади земли, а с человека) рост очевиден: 1923 г. – 0,3 центнера, 1933 г. – 0,6 центнера, 1937 г. – 1 центнер[153]153
  См.: Социалистическое сельское хозяйство. – М.; Л., 1939. С. 38.


[Закрыть].

Советское сельское хозяйство не стояло на месте. Среднегодовой объем сельскохозяйственной продукции составлял в ценах 1965 г. за период 1909–1913 гг. 22,5 млрд руб., 1924–1928 гг. – 27,8 млрд руб., за вторую половину 1930-х гг. – 29,8 млрд руб., а в 1940 г. – 39,6 млрд руб.[154]154
  См.: Народное хозяйство СССР, 1922–1972. – М., 1972. С. 216.


[Закрыть]

45. Миф об убийстве С. М. Кирова

Превратившаяся в стереотип гипотеза, согласно которой Сталин если и не организовал убийство Кирова, то сразу же направил следствие на зиновьевский след, содержит ряд противоречий. Первоначально в советской печати теракт в Смольном был объявлен делом рук белогвардейцев. Лишь с 16 января 1935 г. он стал классифицироваться как зиновьевский (иногда в формулировке «зиновьевско-троцкистский»). Следовательно, между убийством и вынесением обвинения в адрес Зиновьева и Каменева произошло нечто, принципиально изменившее политический контекст следствия. С точки зрения историка Ю. Н. Жукова, на интерпретации следственного дела сказалась происходившая именно в это время смена внешне– и внутриполитического курса, выразившаяся в решении о вступлении СССР в Лигу Наций и принятии новой Конституции, законодательно закрепляющей отказ от деления населения по классовому признаку. Обе инновации столкнулись с резкой критикой со стороны левой оппозиции. Динамика завязавшегося очередного витка идейного противоборства и предопределила политический маневр – решение возложить на оппозицию ответственность за организацию теракта в Ленинграде[155]155
  См.: Жуков Ю. Н. Следствие и судебные процессы по делу об убийстве Кирова // Вопросы истории. 2000. № 2.С. 33–51.


[Закрыть].

Впрочем, как уточнял В. М. Молотов, никакого документально оформленного решения, непосредственно обвиняющего зиновьевскую группу в организации убийства Кирова, принято не было[156]156
  См.: Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. – М., 1991. С. 310–311.


[Закрыть]. Зиновьевцев судили вовсе не за подстрекательство к убийству секретаря ленинградской парторганизации, что признавалось недоказанным, а за сам факт создания оппозиционных заговорщических структур[157]157
  См.: Емельянов Ю. В. Сталин на вершине власти. – М., 2002. С. 84–85.


[Закрыть].

Тем не менее начало «большого террора» в историографии зачастую связывалось с убийством Кирова. Однако на основании архивных данных периодизация «большого террора» была пересмотрена: смещение в сторону более позднего времени составило два года. В 1935–1936 гг., как констатирует О. В. Хлевнюк, «репрессии в целом находились на „обычном“ для сталинского периода уровне»[158]158
  Хлевнюк О. В. «Большой террор» 1937–1938 гг. как проблема научной историографии // Историческая наука и образование на рубеже веков. – М., 2004. С. 435.


[Закрыть]. Более того, декларировалась политика «социального примирения», что также противоречит идентификации данного периода в рамках эпохи «большого террора». На повестке, таким образом, стоит вопрос о пересмотре значения убийства Кирова как непосредственного сигнала к массовым репрессиям.

Популярное в перестроечные годы противопоставление Кирова Сталину служило доказательством существования возможности развития «подлинного ленинского социализма». Более пристальный анализ биографии секретаря ленинградской парторганизации заставляет усомниться в реальности кировской альтернативы. В партийной среде, свидетельствовал В. М. Молотов, Киров считался хорошим агитатором, но не воспринимался ни как теоретик, ни как организатор, а потому не мог серьезно рассматриваться в качестве претендента на роль вождя[159]159
  Чуев Ф. Указ. соч. С. 311–312.


[Закрыть]. Киров всецело шел в фарватере сталинского курса, являлся одним из наиболее последовательных его адептов. Дело об убийстве Кирова на поверку оказывается второстепенным событием в общей канве развития сталинской системы.

46. Миф о 1937 г. как апогее террора

В массовом сознании сложился стереотип о 1937 г. как апогее сталинского террора. Дата приобрела нарицательный смысл, к ней зачастую апеллируют в назидательных целях, предостерегая власти от авторитарных устремлений: «Опять вернемся к тридцать седьмому году». А между тем репрессивная волна 1937 г. уступала по своим масштабам иным периодам активной карательной политики, таким как коллективизация или депортация народов. Она имела вполне определенную адресную направленность на высшую партийную прослойку и сравнительно в меньшей степени касалась народных масс.

Американский политолог и историк, бывший атташе посольства США в Москве Р. Такер определяет террор 1936–1938 гг. как «величайшее преступление XX века»[160]160
  Такер Р. Сталин у власти. История и личность. 1928–1941. – М., 1997. С. 482.


[Закрыть]. Но почему была избрана превосходная степень оценок? Число жертв коллективизации было в 10, а Гражданской войны – примерно в 30 раз больше. Очевидно, американского исследователя смущали не столько масштабы репрессий, сколько соотносящаяся с ними идеологическая трансформация режима. Сталин, признается Р. Такер, «предусматривал возникновение великого и могучего советского русского государства»[161]161
  Такер Р. Сталин у власти. История и личность. 1928–1941. – М., 1997. С. 494.


[Закрыть]. Историографические штампы оборачиваются русофобией и страхом Запада перед реанимацией «русской угрозы».

О мифотворческой парадигме 1937 г. рассуждал в преамбуле «Архипелага ГУЛАГ» А. И. Солженицын: «Когда… бранят произвол культа, то упираются все снова и снова в настрявшие 37-й – 38-й годы. И так это начинает запоминаться, как будто ни ДО не сажали, ни ПОСЛЕ, а только вот в 37-ом – 38-м. <…> поток 37-го – 38-го ни единственным не был, ни даже главным, а только может быть – одним из трех самых больших потоков. ДО него был поток 29-го – 30-го годов, с добрую Обь, протолкнувший в тундру и тайгу миллиончиков пятнадцать мужиков (а как бы и не поболе). Но мужики – народ бессловесный, бесписьменный, ни жалоб не написали, ни мемуаров. <…> И ПОСЛЕ был поток 44-го – 46-го годов, с добрый Енисей: гнали <…> целые нации и еще миллионы и миллионы – побывавших <…> в плену. <…> Но и в этом потоке народ был больше простой и мемуаров не написал. А поток 37-го года прихватил и понес на Архипелаг также и людей с положением, людей с партийным прошлым, людей с образованием <…> и сколькие с пером! – и все теперь вместе пишут, говорят, вспоминают: тридцать седьмой! Волга народного горя!»[162]162
  Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. – М., 2002. Т.1. С. 12.


[Закрыть]

Впоследствии обличение сталинских репрессий в значительной мере мотивировалось ностальгией поколения «детей Арбата» по утраченному привилегированному статусу. В результате отпрыски ряда видных большевиков подались в диссиденты. Наименование «дети Арбата» стало нарицательным для обозначения отстраненной в 1930-е гг. от партийных верхов отцов-номенклатурщиков золотой молодежи[163]163
  См.: Наш современник. 1988. № 7.


[Закрыть].

«Свои убивали своих», – сформулировала парадокс «большого террора» бывшая диссидентка, а впоследствии эмигрантка Р. Д. Орлова[164]164
  Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. – М., 1990. С. 34.


[Закрыть]. Одним из первых стал рассматривать сталинские партийные чистки в качестве исторического возмездия известный разоблачитель провокаторства в революционной среде эмигрант В. Л. Бурцев. Идентифицируя большевиков как изменников делу революции, он в 1938 г. писал: «Историческая Немезида карала их за то, что они делали в 1917–1918 гг. и позднее… Невероятно, чтобы они были иностранными шпионами из-за денег. Но они, несомненно, всегда были двурушниками и предателями – и до революции, и в 1917 г., и позднее, когда боролись за власть со Сталиным… Не были ли такими же агентами… Ленин, Парвус, Раковский, Ганецкий и другие тогдашние ответственные большевики?» Сталин же, по оценке Бурцева, по отношению к представителям «старой ленинской гвардии» «не проявил никакого особенного зверства, какого бы все большевики, в том числе и сами ныне казненные, не делали раньше». Сталин «решился расправиться с бывшими своими товарищами», поскольку «чувствует, что в борьбе с Ягодами он найдет оправдание и сочувствие у исстрадавшихся народных масс. В России… с искренней безграничной радостью встречали известия о казнях большевиков[165]165
  Бурцев В. Л. Преступление и наказание большевиков. – Париж, 1938. С. 3, 7.


[Закрыть]». Еще на рубеже 1950–1960-х гг. в среде консервативно ориентированной части интеллигенции 1937 г. оценивался как «великий праздник» – «праздник исторического возмездия».

Сказывался синдром победителей. Придя к власти, бывшие соратники переключились на борьбу друг с другом. Самоистребление революционеров по сценарию Французской революции представало как явление закономерное и универсальное.

47. Миф о репрессиях в Красной армии как решающем факторе неудач первого периода войны

Как одно из негативных последствий репрессивной политики в РККА традиционно рассматривается некомплект комсостава в начальный период Великой Отечественной войны. Однако на самом деле в преддверии репрессий по «делу Тухачевского» некомплект был даже выше, чем после их завершения. Если в 1937 г. некомплект составлял 21,7 % от штатного расписания комсостава, то в 1941 г. – лишь 13 %. За 1938–1940 гг. в РККА было направлено 271,5 тыс. офицеров, что было значительно выше оттока из нее по разным причинам за тот же период[166]166
  См.: Данилов В. Д. Советское Главное Командование в преддверии Великой Отечественной войны // Новая и новейшая история. 1988. № 6.С. 5.


[Закрыть]. Дефицит военных кадров, отмечает историк М. И. Мельтюхов, был порожден «не столько репрессиями, сколько техническим переоснащением, организационным совершенствованием и форсированным развертыванием новых частей и соединений Красной Армии»[167]167
  Мельтюхов В. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941. (Документы, факты суждения). – М., 2000. С. 365.


[Закрыть]. Кроме того, РККА в этот период вела в ряде регионов боевые действия, которые не могли обойтись без потерь в офицерском корпусе. Историк В. И. Ивкин видит основную причину некомплекта в установлении завышенных норм комсостава среднего, старшего и высшего звена в подразделениях Красной армии. В то время как в советских вооруженных силах 1 офицер приходился на 6 солдат и сержантов, в английских данное соотношение составляло 1:15, в японских – 1:19, во французских – 1:22, в германских – 1:29[168]168
  См.: Ивкин В. И. Вопросы военного строительства в деятельности Верховного Совета СССР в предвоенные годы (1937 – июнь 1941 г.). Автореф. дисс. … канд. истор. наук. – М., 1993.


[Закрыть]. Заметим, что более низкий уровень офицерского представительства в вермахте не мешал немцам вести успешные боевые действия.

Общепринятый в отечественной историографии взгляд о последствиях сталинских репрессий в РККА состоит также в том, что в войска пришли малоподготовленные «выдвиженцы», которые должны были осваивать все с нуля. Однако профессиональное превосходство репрессированных по отношению к новой, сменившей их плеяде представителей высшего командного состава ставится рядом исследователей под сомнение. По мнению историка А. Филиппова, ни участие в Гражданской войне, ни служба в региональных подразделениях Красной армии в 1920–1930-е гг. не давали опыта, который был необходим для вооруженных сил современного типа. Напротив, прошедшие обучение в стенах Академии Генштаба командиры новой волны гораздо в большой степени, чем репрессированные, соответствовали требованиям грядущей войны[169]169
  См.: Филиппов А. О готовности Красной Армии к войне в июне 1941 года // Военный вестник АПН. 1992. № 9.С. 6.


[Закрыть]. Другой военный исследователь, Г. Герасимов, утверждает, что численность представителей комсостава, имеющих высшее военное образование после осуществления связанной с репрессиями кадровой ротации, возросла на 45 %[170]170
  См.: Герасимов Г. Нам нужна была другая война // Независимое военное обозрение. 1999. № 4.С. 5.


[Закрыть]. Распространенное представление, что советской армией в начале войны руководили преимущественно зеленые лейтенанты, статистическими данными не подтверждается. Место репрессированных заняли командиры примерно той же возрастной группы.

Голословным в свете статистики выглядит распространенное утверждение об упадке в связи с репрессиями военной науки и прежде всего об отказе от теории «глубокой наступательной операции». Никакого подтверждения (за исключением фактов изъятия из библиотек трудов «врагов народа») эта версия не имеет. Новых уставов и наставлений, которые свидетельствовали бы о пересмотре военной доктрины, в 1937–1940 гг. армия не получала[171]171
  См.: Мельтюхов В. И. Споры вокруг 1941 года: опыт критического осмысления одной дискуссии // Отечественная история. 1994. № 3.С. 12–14.


[Закрыть].

С точки зрения ряда современных авторов, сталинские репрессии в РККА были предопределены необходимостью замены в ней поколения Гражданской войны новыми профессиональными кадрами. Сформировавшийся в специфических условиях Гражданской войны комсостав не отличался особой приверженностью дисциплине[172]172
  См.: Лошков Д. Б. Командные кадры Красной Армии накануне Великой Отечественной войны (1939 – июнь 1941). Автореф. дисс. … канд. истор. наук. – М., 2003. С. 17.


[Закрыть]. Кроме того, опыт войны в Испании продемонстрировал бесперспективность использования в вооруженных силах прежнего идеологического багажа с идеей мировой революции.

Имеющая наибольшее хождение в исторической литературе условная цифра в 40 тыс. репрессированных в армии была заимствована историками из выступления К. Е. Ворошилова 29 ноября 1938 г., заявившего о чистке «более четырех десятков тысяч человек». Но для получения достоверной статистики необходимо дифференцировать категории «уволенных» и «репрессированных». Ведь причиной увольнений был не только арест. Кроме того, наряду с увольнениями в РККА происходил и обратный процесс – восстановление несправедливо уволенных военнослужащих. Согласно имеющимся данным, из общего числа 36 898 уволенных из армии командиров и политработников был восстановлен 12 461 человек[173]173
  Там же. С. 18.


[Закрыть]. Если не считать жертвами репрессий представителей офицерского корпуса, осужденных за уголовные и морально-бытовые преступления, то число репрессированных, по разным оценкам, колеблется от 5316 до 8624 человек[174]174
  См.: Сувениров О. Ф. Трагедия РККА 1937–1938. – М., 1998. С. 302–308; Уколов А. Т., Ивкин В. И. О масштабах репрессий в Красной Армии в предвоенные годы // Военно-исторический журнал. 1993. № 1.С. 56–59.


[Закрыть]. Потери такого масштаба не могут рассматриваться в качестве определяющего фактора неудач в боевых действиях в 1941 г.

48. Миф о голодоморе

Первая волна широкого информационного распространения мифа о голоде на Украине 1932–1933 гг. как преднамеренного голодомора украинцев была инициирована еще в начале 1980-х гг. в США и Канаде. Американский президент Рональд Рейган даже подписал в 1984 г. специальный закон о создании Комиссии по расследованию причин голода среди украинского населения и причастности к нему советской власти. Результатом работы комиссии стало обвинение сталинского режима в геноциде украинцев.

В 2000-х гг. миф о голодоморе как геноциде украинцев получил второе рождение. Активную пропагандистскую кампанию по его признанию развернул в бытность своего президентства на Украине В. В. Ющенко. При этом в ход зачастую шли подложные фотографии и документы. Так, к примеру, в качестве доказательства приводились фотоматериалы по голоду в Поволжье в 1921–1922 гг. Подразумевалось, что один народ целенаправленно уничтожал другой: русские – украинцев.

Однако нет веских оснований утверждать, что голод был организован искусственно или был направлен против украинского населения. Причиной голода стала сильная засуха, а вовсе не политические мероприятия. Периодически такие голодные годы происходили в России и прежде, охватывая в том числе и украинские регионы. Можно было обвинять власти в том, что они оперативно не предотвратили голод, а вовсе не в том, что они его организовали. Голодала в 1932–1933 гг. не только Украина. Голодали другие регионы – Казахстан, Северный Кавказ, Западная Сибирь, Урал, Средняя и Нижняя Волга, Центральный Черноземный округ. Перебои с продовольствием были даже в Москве, Ленинграде и в частях РККА. Преподносить в качестве жертв общегосударственной трагедии исключительно одних украинцев кощунственно по отношению к другим народам Советского Союза. Так, в Казахстане удельный вес жертв голода был выше, чем на Украине. В Украинской ССР к тому же проживало наряду с украинцами значительное число русских. Не имеется ни одного свидетельства о действовавших в отношении них во время голода каких-либо преференциях.

Нельзя сказать, что государство со Сталиным во главе не делало ничего для организации борьбы с голодом. СССР минимизировал экспорт зерна, нарушая взятые на себя ранее торговые обязательства. В 1933 г. постановлением Политбюро ЦК ВКП (б) продажа зерна за границу и вовсе была прекращена, СССР стал закупать зерновые за границей. Неоднократно снижались заготовительные нормы для украинского крестьянства. Была организована специальная продовольственная, семенная и фуражная помощь. Осуществлялась переброска хлеба из других регионов страны. Жесткие меры принимались для борьбы со спекулянтами и расхитителями продовольствия.

Валовой сбор зерна на Украине в рассматриваемый период действительно сократился, это указывает на то, что причина продовольственного кризиса состояла именно в сельскохозяйственном сбое, а не в практике реквизиций: 1930 г. – 1431,3 млн пудов, 1931 г. – 1100 млн пудов, 1932 г. – 918,8 млн пудов, 1933 г. – 1412,5 млн пудов. Соответственно, снизились и объемы зерна, сданного государству: 1930 г. – 487,5 млн пудов, 1931 г. – 431,3 млн пудов, 1932 г. – 255 млн пудов, 1933 г. – 317 млн пудов. Процент сдачи государству уменьшился, таким образом, с 39,2 % в 1931 г. до 22,4 % в 1933 г. Никакого провоцирования властями голода из этих цифр не следует. Учитывая, что на Украине в этот период проживало менее 30 млн человек, на душу населения из оставшегося в хозяйствах зерна приходилось в 1932 г. – 21,1 пуда, а в 1933 г. – 36,5 пуда. Научно же обоснованная норма потребления на человека составляет 20–25 пудов (или 320–400 кг). Следовательно, власти тут ни при чем.

Причина заключалась в другом – в значительных социальных диспропорциях среди украинского крестьянства. Продукция аграрного сектора оказалась сосредоточена в руках относительно узкой группы кулачества, пытавшегося из-за возникших для него угроз в связи с коллективизацией парализовать деятельность советских органов власти. Кулацкие диверсии и саботаж не были, как это часто преподносится, исключительно выдумкой большевистской пропаганды, а представляли реальный вызов утверждавшейся модели государственности.