Текст книги "Когда загорится свет"

Автор книги: Ванда Василевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

Мать старела теперь так быстро, что Алексей почти ежедневно замечал новые изменения в этом, таком знакомом лице, и только глаза блестели по-прежнему мягким нежным блеском. Обстоятельства сложились так, что работы у нее становилось все меньше. Заказчики уезжали или переходили к другим, помоложе, покупали готовые вещи в магазине, и все реже стучала машина, и все реже седеющая голова склонялась над шитьем.

Впрочем, Алексей зарабатывал теперь неплохо, хватало на двоих. И сам Алексей отнимал все больше времени у матери. Приходилось чинить пиджак, приготовлять еду, которую он брал с собой. Робко, даже немного испуганно, смотрела она на сына, подсовывала ему лучшие куски, расправляла блузу на спине, когда он уходил. Когда на улице раздавалась гармошка и гремели песни, мать вздыхала. Другие развлекались, пели, гуляли с девушками, а у Алексея не было на это времени. Он работал, как взрослый мужчина. Ей было жалко его, но она знала, что тут ничего не поделаешь, ничего не изменишь. Теперь Алексей распоряжался своей и ее судьбой, споры были бесполезны, да и какие тут споры? Она чувствовала себя все слабее, и страшный кашель все чаще сотрясал ее тело. Ночью она покрывалась холодным потом, и тогда ее волосы шевелились от страха: Алешенька останется один. Кто о нем позаботится, кто починит ему одежду, кто приготовит ему поесть? Слушая в ночном мраке ровное глубокое дыхание сына, она молилась словами давно забытой молитвы, обрывками вздохов, хаосом чувств и умоляла этого бога, веру в которого давно погасил в ней муж, чтобы он обождал еще немного, пока хоть подрастет ее маленький сын Алешенька, которому трудно будет без нее, одному, как перст, во всем этом огромном, непонятном мире. Чем она помешает богу, если поживет еще немного, слабая женщина, у которой никого нет на земле, кроме этого сына? Ведь Соня всегда была какая-то чужая, хитрая, практичная и всегда рвалась и в дому… Кололо в груди, мать прижимала слабые руки к больному месту и шептала свою тихую, горячую молитву. Нет, судьба не подарила ее за всю жизнь ни счастьем, ни радостью: она всегда была трудна и печальна, эта жизнь. И в родной семье, где родители едва сводили концы с концами и не могли дождаться, когда она, наконец, выйдет замуж, и потом с мужем, угрюмость которого угнетала ее; не принесла ей радости и дочь, хотя говорят, что дочь ближе матери, чем сын. И вот она чувствует, что жизнь кончается, что придется уйти от мальчика, не дождавшись, когда его можно будет оставить спокойно, с уверенностью, что он достаточно силен, что он справится с жизнью. Да, правда, он зарабатывал уже и на себя и на нее, но все же он был еще мальчик, и никто не знал этого так хорошо, как она.

Алексей тем временем перестал работать на железной дороге, он перешел к каменщику и работал вместе с ним в местечке и окрестностях. Они штукатурили дома, ставили печи. Здесь Алексей многому научился. Он узнал, что не всегда нужно торопиться. Усатый Ипполит говорил ему:

– Работаешь поденно – нечего из себя жилы тянуть. Действуй лопаткой помаленьку. Вот песню заведи, тогда лучше поймешь. Лопаткой под песню: «Разлука, ты, разлука, чужа-а-а-я сто-о-ро-о-на-а-а!» Вот так, помаленьку. А то за один день кончим, что толку-то! А так можно растянуть, и не бежать сейчас же искать заработка.

И Алексей мазал стены под медленный, тягучий мотив. На сердце оседала печаль, и хотелось плакать от этой разлуки, такой мучительной, трудной и неизбежной. С кем же и с чем разлука – Алексей не знал, и эта беспричинная грусть казалась ему сладостной и странной, как все далекое и непонятное. Что это такое – разлука? О какой чужой стороне пела песня? Белая известь медленно покрывала кирпичи, но Алексей забывал о том, что делает, ему казалось, что это делается только так, чтобы лучше пелось, и что белая известь как-то странно связана с далекой стороной и с печалью, которая сжимала сердце и щипала глаза, вызывая беспричинные слезы.

Но потом они получали новую работу, не поденную, а сдельную, и Ипполит, жуя в зубах конец длинного уса, объяснял Алексею:

– Тут уж «Разлука» ни к чему. Когда работаешь сдельно, надо петь другую песню, ну хоть «Ах вы, сени, мои сени». Ну-ка, попробуй. Нет, не так, живей, живей, парень, а то растянем работу, – глядишь, и своих не выработаем.

И Алексей пел веселую песню и махал лопаткой так, что известь брызгала из-под рук и пот проступал сквозь рубашку. Ипполит не горевал об этом.

– Что, взмок? Это ничего, давай, давай, скорей кончим – скорей деньги получим. «Ах вы, сени, мои сени…»

И Алексей ожесточенно штукатурил и ожесточенно насвистывал песенку. Она была веселая, быстрая, и Алексей чувствовал в ней страстный огонь, зажигающий кровь в жилах. Это напоминало ему состязание под яблоней – кислый сок на губах, кровь на деснах, веселый азарт. Он любил сдельную работу – быструю, торопливую, без отдыха, когда нельзя распрямить спину, потому что Ипполит тотчас начинал добродушно подгонять его:

– Эй, ты, это тебе не «Разлука», нечего на завтра оставлять.

Ипполит честно делился с ним заработком, отдавая, как уговорились, третью часть, и Алексей недурно зарабатывал. В это время он узнал также вкус водки, – Ипполит угощал его.

– Пей, пей, что ты морщишься, не девушка. И согреет и желудок очистит. Без водки, брат, трудно. И веселее с ней…

Однако в понедельник он приходил на работу мрачный, ставил возле себя ведерце с водой и пил не переставая.

– Гляди, какая ядовитая… Закуска, что ли, повредила… Селедка словно была свежая, да разве ее разберешь… Сохнет и сохнет в животе, как в печке, а напиться не могу. Знаешь что? Ты, Алеша, поработай немного один, а я прилягу на минутку. Чертовски голова болит.

Он ложился на груду кирпича или прямо на землю, подкладывал под голову мощный кулак и моментально засыпал; рыжеватые усы смешно подрагивали от храпа. Просыпался он в еще худшем настроении.

– Вот понедельник… Правду старики говорят, что это плохой день. Ни работать, ни спать… Плохой день…

– А вы бы не пили, – осмеливался заметить Алеша.

– Ты что же это, щенок, учить меня будешь? «Не пить»!.. Как же без водки? И греет, и веселее с ней, и желудок дезин-фи-ци-ру-ет. Без водки нельзя. Хитрые не пьют, а им как раз потому и не верят, знаешь? Водка… Ого! Молод ты еще. Тебе все равно… Будешь постарше, поймешь. Знаешь что, Алеша? Кончим на сегодня. Понедельник плохой день. Еще что-нибудь случится, на что нам это? Завтра как возьмемся, так аж пыль пойдет. А сегодня уж лучше не надо. Селедка была с душком, что ли…

Они собирали инструмент, и Алеша, пользуясь свободным временем, бежал по лугу к заводи купаться. Здесь речка разливалась шире, обросла высоким тростником, и можно было даже плавать. Со дна поднимался мягкий коричневатый ил и, как дым, клубился в воде. В тростнике шумели птицы, иногда обнаженного тела вдруг касалась мелкая рыбка. Алексей закидывал руки под голову и, едва заметными движениями ног держась на воде, смотрел в небо. Оно было без конца и без края, лазурное, насыщенное блеском. На лугах стрекотали кузнечики. Алексей дремал с открытыми глазами. Вода, переливаясь через грудь, приятно щекотала. Терялось ощущение действительности; он качался в прозрачной, теплой, насыщенной лазурью бездне. Высоко-высоко в небе парил на широко распластанных крыльях ястреб – темное, неподвижное пятно. «Видит ли он меня?» – лениво думал Алексей. И вдруг ястреб камнем ринулся вниз. Его заслонили верхушки тростника, и Алексей не мог рассмотреть, куда опустилась птица. Там была какая-то добыча, там теперь летели перья или шерсть, раздавался писк или крик, лилась на зеленую траву кровь. Но здесь ничего не было ни слышно, ни видно – тишина, зелень, лазурь. Алексею казалось, что он отделен от жизни огромной стеной, за которой что-то происходит, кипит, переливается, но он ничего не видит, не слышит, все это не для него. И вдруг он испугался, словно потерял что-то самое важное, забыл о чем-то, чего нельзя было забывать. Что же это было?

Пронизанный холодной дрожью, он вылез из воды и медленно побрел по лугам к местечку. Оно показалось ему маленьким и серым, маленьким, как никогда. Клейкая, сонная скука осела на сердце. Завтра опять работа, опять возвращение домой, и так без конца. А зачем? Видно, жизнь не приходит сама. Нужно пойти ей навстречу. Но куда и как?

На пороге дома он споткнулся, погруженный в свои мысли. И вдруг его поразила царящая внутри тишина. Дверь была отперта, – значит, мать дома. Почему же она не кричит по своему обыкновению: «Кто там?» Ему вдруг стало страшно.

– Мама!..

Она не ответила. Алексей быстро открыл дверь.

Мать лежала на кровати навзничь. Из уголка губ сочилась узенькая струйка крови, застывшая на подушке небольшим пятном. Она уже похолодела. Должно быть, умерла несколько часов назад.

Ничего не понимая, Алексей широко раскрытыми глазами смотрел на труп. Это была мать. Нос странно заострился, а в остальном лицо было обыденное, робкое и спокойное. Редкие полуседые волосы откинуты со лба. Бессильные, беспомощные руки разбросаны. Да, она была мертва – он не раз видел мертвых в бурные дни гражданской войны и знал, как выглядит труп. Но тут он не мог чего-то понять, охватить мыслью. Он знал, что она была больна, но это тянулось так долго, что стало обыденной вещью, почти привычкой, не обращавшей на себя внимания. Она кашляла, но ведь она кашляла всегда, сколько ее помнил Алексей. И никогда не было разговора ни о врачах, ни о лекарствах. А в этот день она встала утром, как всегда, проводила до порога. И вот теперь она мертва. Она умирала, быть может, как раз тогда, когда он, погруженный в лазурную бездну, покачивался на воде. И никого не было возле нее, она просто легла на кровать, и жизнь вытекла из нее кровью, тоненькой струйкой, сочившейся изо рта.

Алексей не знал, что делать, за что приняться, – на короткое мгновенье он вдруг почувствовал себя ребенком, слабым и беспомощным. Наконец, он пошел за соседкой.

Все было, как неясный сон. Умершую обмыли, одели в ее единственное черное платье, положили в гроб. Алексей шел за этим гробом, часто и неловко спотыкаясь. Соседки причитали. Варвара Александровна, постаревшая, посеревшая, принесла цветы. Она шла рядом с Алексеем за гробом и плакала, прижимая к глазам платочек. О матери? О себе? Соседки вздыхали и шмыгали носами. Ипполит помог Алексею донести гроб до могилы. Как он был легок, этот гроб!

Когда все кончилось, Ипполит взял Алексея под руку.

– Пойдем-ка, парень, а то тебе эти бабы жить не дадут. Посидим вдвоем, бутылочка у меня найдется.

Алексей медленно тянул из рюмки, вкус был отвратителен, но он не пьянел. Ипполит облокотился на стол.

– Как же ты думаешь жить, парень? Я бы на твоем месте продал барахло и перебрался ко мне. Чего тебе одному сидеть, у меня места хватит. Будем вдвоем хозяйничать, два холостяка.

Алексей сквозь мутное стекло голубой рюмки смотрел на свои пальцы.

– Нет. Я здесь не останусь.

– Ну да? Куда же ты пойдешь?

Неожиданно для себя Алексей сразу нашел ответ. Он никогда раньше не думал об этом, но теперь ему показалось, что это уж давно было решено и совершенно ясно.

– Поеду в город. На рабфак.

– Рабфа-а-к? – протянул Ипполит. – Как же, ведь у тебя и знакомых-то в городе нет.

– Это ничего.

– Работы теперь сколько хочешь, мы бы зарабатывали как следует.

– Поеду, – повторил упрямо Алексей.

Ипполит увидел сумрачный взгляд мальчика и махнул рукой.

IV

Общежитие помещалось в здании бывшего монастыря, и от древних стен веяло холодом и сыростью. В аудиториях было холодно и сквозняки гуляли, как ветер по степи. Обеда в столовке приходилось ожидать в большой очереди. Капуста и каша, каша и капуста… Они жили впроголодь.

А между тем все было. Перед гостиницей стояли лихачи, готовые в любой момент прокатить кавалера с барышней, позванивали бубенцы, за стеклянными витринами лежали груды булок и колбас, икра и рыба, овощи и фрукты. На прилавках магазинов лоснились соблазнительным блеском заграничные шелка, в ресторанах до рассвета пили дорогие вина. А каша в студенческой столовой становилась все жиже. И все-таки Алексей знал, что именно его мир, мир голодных рассветов и холодных вечеров, рваных сапог и рваных брюк, и есть подлинный победоносный мир. Когда он проходил мимо ресторана и ему приходилось сторониться перед лихо подъезжавшими санями, в которые садилась подвыпившая компания нэпманов, он улыбался. Пусть их, пусть их! Кончится эта собачья свадьба. Ему казалось, что это он разрешает, он позволяет им до поры, до времени разгуливать с самодовольным видом, пить, есть, шуметь в городе. Ему казалось, что он из милости терпит пока все это и что в любой момент он может покончить с их развеселым житьем. Это он, Алексей, худощавый рабфаковец в расползающихся сапогах, мечтающий хоть раз досыта наесться, был здесь хозяином, а не они.

Призраки старого мира заглядывали и в залы рабфака. Простуженный старый профессор, тщательно укутанный в шерстяной шарфик, взирал поверх очков на остриженные и растрепанные головы и ровным тихим голосом объявлял:

– Приступим к лекции. Не имея подготовки, вы, разумеется, все равно ничего не поймете, но программа есть программа. В сущности вам лучше было бы вернуться туда, откуда вы пришли, и взяться за честный труд. Слесарями, сапожниками, шоферами, как ваши родители, вы еще можете стать, но больше ничего. Для вас самих было бы лучше, если бы вы это поняли и извлекли соответствующие выводы. Но раз настали такие порядки, приступим к лекции.

Шмыгая носом, бормоча что-то в свой потертый шарфик, он рассказывал о новых, неслыханных вещах, открывающих двери в неведомый мир, о существовании которого Алексей до сих пор понятия не имел. И он, не обращая внимания на высказывания профессора, на его язвительные замечания и ехидные взгляды, поглощал знания, которыми тот располагал и которые, как бы на ветер, бросал в толпу ребят, прибывших сюда из деревень, местечек и фабричных поселков. Нет, профессор не прятал от них своих богатств, он был слишком убежден, что до них все равно ничего не дойдет, что они ничего не сумеют уловить.

И тогда, словно отцовский голос, звучало в сердце Алексея страстное, стремительное веление: учись! Были необыкновенные, прекрасные книги, были области знания, не знакомые раньше даже по названию, и было стремление вперед – учиться, учиться, иметь в руках оружие, стать в ряду тех, кто строил новую, великолепную жизнь, жизнь свободы и счастья, за которую погиб отец, за которую погиб Максим. Быть не зрителем, не пассивным объектом, а одним из тех, кто действует, создает, помогает, прорубает дорогу к солнцу.

Простуженный профессор был не один – многие походили на него. Они привыкли к другой аудитории и не верили, что головы рабочих и крестьянских детей могут в год или два справиться со знаниями, на обладание которыми молодежи из интеллигентских семей давали раньше восемь лет.

Но они справлялись. Явно справлялись. Часть отсеивалась, остальные шли вперед, и их усилия были больше похожи на борьбу за существование, чем на обычную учебу. Как бичом подгоняло пренебрежительное отношение преподавателей, которые не снисходили даже до того, чтобы скрывать от учеников вход в сокровищницу науки. Как бичом подгоняла страстная жажда – скорее, лучше узнать, взять жизнь за горло, сделать ее послушной, покорной.

Алексей страдал от недоедания и холода не меньше остальных, но его сильнее, чем других, подгоняли самолюбие и жажда знаний. Он жил в упоении. Жил, как в лихорадке. Боролся с голодом, холодом, со сном и утомлением, как со смертельными врагами, и побеждал их. Да, теперь он знал, теперь убедился, что это не детские предчувствия, что вот теперь во всем великолепии открывается ему дикий и горький, неописуемый вкус жизни.

Наступили экзамены. Преподаватели небрежно, словно нехотя, бросали вопросы. Но ответы выводили их из презрительной неподвижности. Перед ними вставал новый мир, стремительный мир всепобеждающей молодости, мир новых людей, неудержимо рвущихся вперед. Простуженный естественник не поддался. Тем хуже, если так, – не следовало пускать их на зеленый луг знания, который они истопчут, как стадо диких жеребят. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Другие поддались. Их сердца увлекла волна этой юности, перед которой ничто не могло устоять, эти мысли, идущие непроторенными дорогами и все же приходящие к цели. И они, ученики, чувствовали себя теперь увереннее. Это уже был не священный храм знания, в котором совершали таинственные мистерии стоящие над толпой жрецы. Это уже была их область и люди лучше или хуже ее знающие. Простуженный естественник принужден был убраться из рабфака со своими калошами и шарфиком. На его место пришел другой – помоложе и хорошо понимающий этих сидящих на скамьях юнцов. Появились и другие – новые или возрожденные новым старики.

Впрочем, они были все менее нужны Алексею. Он научился брать из их слов именно то, что ему было необходимо, именно самое настоящее, а остальное отбрасывать, как шелуху. Он научился находить в книгах ответ на то, что его мучило, на то, чего он не знал. И перед ним открывалось все новое и новое, что нужно было прочесть, записать, чем надо было овладеть.

Институт. Он выбрал то, что казалось ему самым интересным. Бороться с природой. Овладеть ею, заставить пламя быть послушным творцом, заставить сталь быть чувствительной к каждому мановению, мертвую материю превратить в живую, мягкую, податливую массу. Машины покорно открывали свои тайны, и человек становился сильнее в сто, в тысячу раз; сила огня и воды, пара и молнии становилась его силой. Нет, человек не был маленьким, слабым созданием, беспомощным и хрупким, – он был, мог быть гигантом, приказывать громам и водопадам, покорять моря и вихри, превращать мир в новый, светлый, радостный приют счастья.

Пальцы вылезали из сапог. Зимой мороз пробирал сквозь старое пальтишко, но Алексей не страдал от этого. Мелочи не омрачали ясности его взгляда, – ведь был иной мир, великолепный мир, в котором Алексей был не оборванным, все еще голодным студентом, а хозяином и повелителем. Мир чисел и линий – магический, волшебный мир, где при помощи белого листка бумаги, циркуля и карандаша можно было творить чудеса. Мир линий, непреложно ведущих к цели. Сложный и непонятный и в то же время совершенно простой и ясный мир, находящийся в его, Алексея, власти.

В то время нэп еще гремел по улицам копытами рысаков, но Алексей все яснее, все сильнее чувствовал, что достаточно, когда понадобится, шевельнуть пальцем, чтобы ядовитый гриб рассыпался черной плесенью.

Что это не иллюзия, а правда, он убеждался еще больше всякий раз, когда заседала комиссия, в которую его выбрали, и устраняла из института нэпмановских детей – разряженных, благоухающих заграничными духами барышень и нафиксатуаренных юнцов, чтобы они не занимали места тех, кто хотел и должен был учиться. И это он, оборванный, вечно голодный, Алексей, решал их судьбу, ибо он и его друзья были здесь хозяевами.

Он жил теперь с группой товарищей в первом этаже небольшого дома. Иногда, по вечерам, сюда заходила погреться проститутка, постоянно дежурившая на углу. Они видели ее там, возвращаясь поздно домой. Здесь, у них, она становилась совсем другой. Ведь это были студенты, еще более нищие, чем она. Попросту, по-человечески они давали ей обогреться, иногда даже угощали чаем. Она посидит и снова пойдет на угол выжидать какого-нибудь нэпмана.

Алексей не обращал на нее внимания. Что ж, обыкновенная проститутка. Замерзла – и пришла погреться. Обогреется – и уйдет.

Девушка приходила вначале действительно только тогда, когда нестерпимо замерзала. Но потом ее стало тянуть туда и другое. Когда Алексей внезапно отрывался от книги, глаза девушки светились, как большие серые звезды. Что-то влекло ее к этому юноше, она и сама не могла отдать себе в этом отчета. Она любила смотреть, как он поправляет фитиль в лампе, как пишет, сильно нажимая на перо, как барабанит пальцами по столу, решая какую-нибудь трудную задачу.

– Лиза влюблена в тебя, – пошутил однажды Фома, старший из их пятерки. Алексей пожал плечами. Шутка была глупой и неуместной.

Но Фома не шутил. Однажды, когда Алексей торопился домой, чья-то рука потянула его за пальто. Он отшатнулся.

– Что тебе?

– Это я, Лиза… Алексей Михайлович, я вышила вам платочек…

– Платочек?

Девушка втиснула ему в руку лоскутик материи и быстро, почти бегом, ушла, словно опасаясь, что Алексей может догнать ее, бросить в лицо подарок, оскорбить резким словом.

Алексей пошел домой. При свете лампы рассмотрел подарок. Лоскуток шелка, старательно вышитый веночками наивных незабудок. В углу его монограмма, окруженная голубыми цветочками. Внезапно, как галлюцинация, с поразительной ясностью перед ним открылась картина – ручей детства, незабудки в траве – голубой островок, усеянный золотыми глазками. Он сложил платочек и спрятал в карман.

Зима кончалась, уже не нужно было греться – и Лиза лишилась предлога для посещений. Но однажды Алексей увидел на столе букетик фиалок.

– От твоей донны, – насмешливо объяснил Фома, и Алексей рассердился.

Но фиалки пахли лесом и весной, и в сущности лишь они помогли Алексею уяснить себе, что зима прошла, что кончились холода, что наступила весна, в приход которой они как-то перестали верить в длинные зимние дни. А весна в этом году наступила быстро, и Алексей чувствовал на лице упоительное дуновение ветра, словно веющее с цветочных гряд. Каштаны на улицах распускались, охватывая ветви зеленым пожаром листьев. На углах улиц белели в корзинах ландыши, трава становилась сочной и мягкой, звезды одуванчиков золотились в ней, как маленькие солнца. Кипела, расцветала, разливалась волнами благоуханная весенняя жизнь, и у Алексея мутилось в голове от цветов и запахов, от птичьих песен, раздающихся в парке, от этой первой весны, которую он переживал как-то иначе, чем прежние весны. Он бежал за город; лед давно сошел, и река неслась высокой буйной волной, сбивая к берегу грязную пену. Грусть сжимала горло; плыть бы по этой большой воде, несущейся в голубоватую туманную даль, идти по мягкой, покрытой зеленью земле, смотреть ночью на далекие звезды, чувствовать на лице степной ветер, ветер с далекого моря, радостный и теплый. Кричать во все горло, кататься в цветущих кустах, погрузиться в необозримые поля диких трав, полной грудью вдохнуть лазурный воздух далеких гор, которых он никогда не видал. Качаться на морской волне в белых гривах стремящихся к берегу волн, низвергаться с них в водяные бездны, в зеленую глубь, в кипящие пеной пучины.

В один из таких дней Алексей встретил в парке Лизу. Сначала он не узнал ее – в летнем зеленом платье, без шляпы, она показалась ему значительно моложе, чем тогда, зимой, закутанная в потертое пальтишко и вязаный капор.

– Алексей Михайлович…

Девушка стояла перед ним, залитая румянцем. Он остановился.

– Здравствуйте, Лиза. Не узнал вас.

– А я сразу, издали… Увидела и подумала – подойду. Может, я мешаю? – спросила она робко.

– Нет, нет, – с усилием выдавил из себя Алексей. Она шла рядом, стараясь поспеть за его крупными шагами. Они остановились у сбегавшего к реке заросшего кустами склона. Вода в реке отливала металлом и казалась неподвижной. Алексей засмотрелся. Девушка подошла ближе.

– Алексей Михайлович…

– Что?

– Я уже теперь на фабрике работаю.

– На фабрике?

– На кондитерской. Я подумала, что… – Она запнулась. Мяла в руках платочек. Губы ее шевелились, не издавая ни звука. – Подумала…

– Что?

– Что вы… что вы будете рады… А вы ничего…

Алексей пожал плечами.

– Конечно, я рад. Ну, и как там, на этой фабрике?

Она не ответила. Глядя на реку, девушка прошептала:

– Потому что… вы ведь знаете, Алексей Михайлович…

– Что я должен знать?

Ему было как-то не по себе. Разговор казался бессмысленным.

– Что я ради вас… потому что…

– Как это – ради меня? – не понял Алексей.

– Потому что я люблю вас… – бросила она вдруг решительно. – Еще тогда, с самого начала.

Он обернулся, словно от удара. Что она сказала? Внезапно с поразительной отчетливостью он осознал, что вот впервые в жизни кто-то сказал ему, что любит его. Девушка нервно теребила платочек в руках, кусала губы, веки ее дрожали, она силой удерживала слезы.

– Что вы, Лиза?

– Да, да, да, вы ведь знаете… Алексей Михайлович, я понимаю, я знаю… Но что вам мешает, я ведь ничего от вас не хочу… Я буду рада, хоть раз, хоть один раз, чтобы вы со мной, как с человеком…

Он не знал, как вести себя. Пожал плечами и быстрым шагом удалился, чтобы она не могла догнать его. Но она даже и не пыталась догонять. Алексей был уже в боковой аллее, как вдруг ему стало стыдно. В конце концов чем она виновата, ничего плохого она не сказала, а он оставил ее расстроенную, в слезах, не сказав ни слова.

Алексей вернулся. Но девушки уже не было. Он пробежал аллейку, глядя по сторонам. Две школьницы, идущие навстречу, засмеялись, видя его неуверенные движения. Злой, не глядя больше по сторонам, пошел он домой.

Но воспоминание о тех словах, на горке, уже не давало ему покоя.

Он стал присматриваться к женщинам на улице, к товаркам по институту, но все это было не то. Ни одна не была похожа на ту, которая могла бы открыть дверь в необыкновенный, волшебный мир.

В один прекрасный день он был в музее. Его внимание привлек женский портрет. Зеленые глаза, глаза той, русалочки прежних лет. Рыжеватые волосы легким облачком выбивались из-под небрежно накинутых черных кружев. На губах улыбка, лукавая, колдовская. В этом лице было что-то необычное и вместе с тем словно знакомое с детских лет. От нее пахнуло на Алексея зеленой мятой, речной волной, нагретым солнцем чебрецом. Он смотрел со сжавшимся сердцем. «Когда ты жила, Дама с портрета, какое имя ты носила, кому усмехались твои губы этой лукавой и нежной улыбкой? Кому ты говорила о любви и кто любил тебя?»

Время от времени он ходил в музей и замирал в созерцании. Как живая, она водила за ним глазами. Казалось, еще мгновенье, и узкая нежная рука шевельнется, бросит стоящему перед портретом розу, которую держит в руках. Так она и называлась: «Дама с розой». И больше ничего. Никакого имени; можно было самому называть ее всеми именами, какие придут в голову, но какое же имя было достойно ее? Трудно было представить, что она ходила когда-то по земле, живая, настоящая, что она говорила, смеялась, пела песенки. Алексей десятки раз мрачно перечитывал в каталоге: «Неизвестный автор. Дама с розой». Белый, полуразвернувшийся цветок, блестящие листья, большие шипы. Она осторожно держала веточку, чтобы не поранить об эти шипы прелестные пальцы. Под тонкой кожей пульсировала живая кровь. Полуоткрытые губы, казалось, вот-вот заговорят.

И вот надо ж было родиться ей двести, триста лет назад, неведомо где; от нее остался лишь этот портрет неизвестного художника.

На одного из постоянных посетителей Алексей вскоре обратил внимание. Молодой человек в вышитой рубашке, над костлявым лицом во все стороны торчали непокорные жесткие волосы. Он тоже подолгу стоял перед портретом. Смотрел прямо и со стороны, щурился, откидывал голову. Алексей встречал его все чаще, и случалось, заметив издали высокий силуэт, он отходил, ожидая, чтобы незнакомец удалился. Но тот мог торчать часами перед портретом «Дамы с розой».

– Художник, – объяснил Алексею служащий музея. Но Алексей скоро сообразил, что не только профессиональный интерес тянет того к образу незнакомки. Он чувствовал в нем соперника, – художник тоже был влюблен в зеленоокую.

Однажды художник пришел с палитрой, с красками, со складным стулом. Алексей остолбенел. Тот хотел забрать ее, присвоить. И он мог, мог сделать то, что было недоступно Алексею.

Художник писал по нескольку часов в день. Издали Алексей видел цветные пятна на полотне.

Наконец, он решился подойти и заглянуть через его плечо. Презрительная улыбка искривила его губы. На картине стояла женщина в голубом платье, рыжие волосы выбивались из-под черного кружева. Да, платье, шаль – и больше ничего. Лицо мертвое, мертвые губы, мертвые глаза. Ах нет, кража не удалась, – «Дама с розой» была единственная на земле, и никто не мог похитить ее.

Художник, видимо, тоже пришел к этому убеждению, потому что больше не приносил ни мольберта, ни красок, и они снова встречались перед портретом, снова Алексей кусал губы от злости, но в душе торжествовал: не удалось ее похитить.

Однажды они встретились с художником на лестнице. Алексей не смотрел, но каждым нервом чувствовал присутствие художника. Вместе, нога в ногу, они вошли в зал и вместе оцепенели от неожиданности: «Дамы с розой» не было. Исчезла. Более светлый прямоугольник на стене указывал, где было ее место.

Художник остановил проходившего мимо старика сторожа.

– Что случилось? Почему сняли портрет?

– Портрет? Ага, «Даму с розой»?

– Ну да.

– Ее перевезли. Она не наша, была здесь временно и пришлось ее вернуть.

– Куда перевезли?

Старик пожал плечами.

– Откуда мне знать, – может, в Москву, а может, в Ленинград. Не мое дело.

Взгляды соперников встретились, и Алексей увидел в глазах художника такую грусть, что на мгновение перестал сердиться на этого человека. Тот покачал головой и улыбнулся Алексею жалобной улыбкой обиженного ребенка.

– Увезли…

Художник сгорбился, втянул голову в плечи, как нахохлившаяся птица. Он медленно-медленно спускался по лестнице. И лишь теперь Алексей понял: нет «Дамы с розой». Ее увезли, никогда уже не улыбнутся ее губы, никогда больше не увидит Алексей голубоватой тени ресниц на светлых щеках и блеска рыжеватых волос.

Алексей шел по улице, и изумрудная, сочная зелень каштанов показалась ему бледной и серой. На клумбах газона потемнели цветы. Лазурь и радостный летний день померкли в глазах Алексея, как во время солнечного затмения.

Напрасно Алексей пытался вызвать ее образ перед зажмуренными веками, напрасно искал ее в перепутанной чаще снов. Она не приходила. Эта глава была навсегда окончена.

Первая в жизни Алексея женщина была не такой. Ведь все равно он знал: той, настоящей, единственной на земле, уже нет. Веселая улыбка этой Татьяны была принята с благодарностью, как милостыня, брошенная голодному. Ее капризные гримаски в другое время вызвали бы у Алексея лишь презрительное пожатие плеч. Но теперь она привлекла его именно этой детской грацией, птичьим щебетом, наивностью, искусственности которой он не умел еще разглядеть. Она работала на почте. У нее была маленькая комнатка, бомбоньерка, пестро убранная картинками, платками, бумажными цветами. Все это было такое же наивное и смешное, как она сама. Алексей чувствовал себя в ее присутствии огромным и неуклюжим. Татьяна забавлялась им, как плюшевым медведем, и Алексей не мог разобраться в своих чувствах к ней. Иногда он стыдился этой связи – до такой степени мало напоминала она о том, что он считал единственно осмысленным и оправданным. Она боялась его излияний – не хотела говорить ни о чем серьезном. В ее старательно причесанной светлой головке помещалась горсточка без конца пережевываемых, убогих мыслишек, и больше ей ничего не нужно было для счастья. Неотесанный любовник постепенно начинал утомлять ее. Его постоянно приходилось держать в узде, следить, чтобы он не слишком увлекался, он вечно был занят какими-то скучными вещами, до которых ей не было никакого дела, и вдобавок ко всему был адски ревнив. Из того, что, по ее предположениям, должно было стать веселым приключением, развлечением на несколько месяцев, которыми она располагала, начинала разворачиваться мрачная, тяжелая и запутанная история, с которой следовало поскорее покончить.