Текст книги "Фрау Томас Манн: Роман-биография"

Автор книги: Вальтер Йенс

Соавторы: Инге Йенс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Катя, несомненно, охотно осталась бы жить в Принстоне; ей нравился его академический мир как напоминание о студенческих годах, проведенных в отцовском доме, об интеллектуальных спорах, которые там затевались. Но Томасу Манну не продлили договор на чтение лекций, поскольку не нашлось спонсора; к тому же поэту очень досаждали университетские обязанности, к концу курса почти полностью занимавшие его время.

Принстон уже давно наскучил ему; этому любителю американского кино – приключенческих и криминальных историй по Питавалю[125]125
  Питаваль Франсуа де (1673–1743) – французский ученый-правовед, чьим именем названо собрание знаменитых случаев из судебной практики и криминальных историй.


[Закрыть] – была милее жизнь среди «слоняющегося голливудского сброда», нежели среди коллег, чьи разговоры уже давным-давно его не интересовали. Санта-Моника, окрестности Лос-Анджелеса, Тихий океан, жизнерадостный Запад влекли его к себе. А какой там климат! Скольких же друзей он повидал во время полуторамесячного пребывания в Брентвуде! Что если попробовать устроиться там, хотя бы временно: переехать не сразу, а постепенно, как совсем недавно из Цюриха в Принстон? И, как всегда, Волшебнику было трудно решиться на такой шаг: «Принстон нагоняет на меня скуку. […] А все новое, как обычно, пугает». В конце концов? верх одержало любопытство, и фрау Томас Манн сделала даже больше того, о чем мечтал ее муж: она переехала вместе с ним в Калифорнию, хотя и вопреки собственной воле.

Прощание с Принстоном, прощание, прежде всего, с Молли Шенстоун, столь неожиданно обретенной подругой, единственной, кому Катя поверяла свои сокровенные мысли, тревоги и надежды: «Dearest Molly, I […] am missing you more than I can express. For if I recollect all the friendships of my – alas – already so long life I have to realize that I never had a friend I really liked. And now this good fortune once occurring to me the circumstances must be so unfavorable»[126]126
  «Милая Молли, не могу передать, как мне не хватает тебя. Потому что когда я перебираю в памяти всех друзей, встретившихся на моем, к сожалению, довольно долгом пути, я вынуждена признать, что у меня никогда не было подруги, которую бы я по-настоящему сильно любила. И вот теперь, когда мне выпало такое счастье, обстоятельства складываются не в мою пользу». (англ.)


[Закрыть]. Катя, естественно, не могла не понимать, что вряд ли удастся всю жизнь прожить рядом с Молли и к тому же на одном и том же месте, но для себя она твердо решила никогда не терять с ней связь.

Молли отправилась в Канаду вслед за своим мужем-военным, а Катя по-прежнему жила на берегу Тихого океана, но тон писем к подруге, даже по прошествии трех лет, оставался все таким же: «Dearest Molly, I am a lonely old lady, only too glad to have found in her older days a friend as you are! I never had many friends and the few I had have been lost by the circumstances. I did not expect to find more than acquaintances when we were transplanted to Princeton and I must praise the day when it occurred to Mrs. Gauss to ask you to help me with the English correspondence»[127]127
  «Дражайшая Молли, я очень одинокая старая женщина, которая счастлива тем, что в своем преклонном возрасте обрела в твоем лице прекрасную подругу. У меня никогда не было много друзей, а те немногие, что были, затерялись где-то по причине неблагоприятного времени. Я никак не ожидала, что обрету здесь, когда мы по-настоящему осели в Принстоне, нечто большее, чем просто знакомую, и я благословляю тот день, когда миссис Гаусс осенила чудесная мысль просить тебя помочь мне в разборке английских писем». (англ.)


[Закрыть].

Принстон… Этот город долгие годы оставался для Кати потерянным раем, а когда она возвращалась туда, он превращался для нее в царство грез. Старые знакомцы прогуливались по улице Нассау, мимо нее проходили улыбающиеся Old Ladies[128]128
  Пожилые дамы (англ.).


[Закрыть], чьи имена Катя всегда забывала, а они приветливо махали ей рукой. Все были очень любезны; новые владельцы дома № 65 по Стоктон-стрит рассказывали, как счастливо они живут в ее доме, который приобрели за столь мизерную цену, всего за двадцать пять тысяч долларов, хотя в нем некогда жил сам Томас Манн: «Why did we not buy it? We should have Princeton never left!»[129]129
  «Ну почему мы сами не приобрели его? Нам не стоило уезжать из Принстона!» (англ.)


[Закрыть] Ax, если бы мы только остались там! Неужели невозможно – хоть когда-нибудь – сюда вернуться? Катины мечты еще очень долго, вплоть до конца войны, по-прежнему оставались мечтами.

Естественно, не все обстояло столь безоблачно, во взаимоотношениях подруг возникали и недоразумения; было ужасно огорчительно, что заполненные до отказа делами будни не позволяли им каждодневно обмениваться корреспонденцией. Долгие паузы между письмами приводили порой к огорчениям. Признание Кати в письме от 27 октября 1942 года выдает ее страх потерять любимую подругу: «Dearest Molly: I really feel quite upset for getting out of contact with you in such a degree, and for the time being I seem more or less responsible for it. […] But […] I can assure you that my inner attitude towards you has not changed in the least, that I have the same deep and warm affection to you that I had in Princeton. I definitely feel this is not the case with you. I do not mean, of course, that you have any bitter feelings against me, but that something is changed in your life, that there is no longer room for the kind of friendship you used to feel. Perhaps this is only the war which has occupied your whole soul, perhaps there are some other disturbances you do not want to write me about».[130]130
  «Милая Молли, меня действительно беспокоит, что наша с тобой связь в известной мере нарушена, и, по моему мнению, сейчас виной тому я. Но будь уверена, что мое отношение к нашей дружбе ничуть не изменилось и я по-прежнему, как и в Принстоне, испытываю к тебе самые глубокие и самые теплые чувства. А вот твое отношение, я это ощущаю, уже не то. Естественно, я не считаю, что ты питаешь какие-то неприязненные чувства ко мне, отнюдь, просто что-то изменилось в твоей жизни и потому в ней теперь нет места той дружбе, какой ты прежде одаривала меня. Быть может, в этом виновата война, которая полностью занимает твои мысли, или же это что-то совершенно другое, о чем ты не можешь мне написать». (англ.)


[Закрыть]

Катя просила подругу сообщать ей обо всем, что с ней приключается: о повседневных событиях, о своих мыслях. Она очень досадовала, что недостаточное знание чужого языка не позволяет ей подобающим образом выразить ее истинные чувства: «I could write such nice letters in German»[131]131
  «На немецком у меня получаются такие чудесные письма». (англ.)


[Закрыть]. В особых случаях, когда немецкое выражение очень точно соответствовало состоянию ее души, она все-таки отваживалась завершить письмо на родном языке: «Сердечно обнимаю тебя».

Но Катины письма к Молли Шенстоун отражали не только ее привязанность к подруге, но и ее страстность. (Томас Манн наблюдал за такой переменой с некоторым удивлением: «Письмо от миссис Шенстоун, – гласит запись в дневнике от 2 марта 1942 года, – она хоть и немного истерична, но несравнимо милее мне, чем эта надоедливая глупая гусыня из Вашингтона».)

При воспоминании о подруге перед Катиным мысленным взором возникал дом на принстонской Мерцер-стрит, где ее всегда ждали, но чаще она вспоминала сердечный прием, который они оказали Генриху и Голо после их прибытия на «Неа Хеллас»[132]132
  На острове Эллис в Нью-Йоркском заливе до 1943 г. находилась иммиграционная служба США.


[Закрыть] в октябре 1940 года. На причале прибывших в Америку желанных гостей встречали Молли, ее муж Аллен и иммиграционный чиновник. («Never again we shall have such a charming arrival»[133]133
  «Так восхитительно принимать нас, пожалуй, никогда больше не будут». (англ.)


[Закрыть].)

Естественно, подруги писали друг другу не только о своих чувствах, часто они обменивались чисто деловыми сведениями; Катины сообщения – истории в гомеровском духе – о ленивых и пьяных слугах, на которых, помимо всего прочего, приходилось расходовать дорогие яйца, перемежались жалобами на плохих парикмахеров («the man […] ruined my hair for months»[134]134
  «Он испортил мне прическу на долгие месяцы». (англ.)


[Закрыть]), на дорогое строительство, а также рассказами о здоровье детей и внуков. Разумеется, Молли была первой, кому Катя поведала о том, как чета Рузвельтов принимала их в Белом доме, правда, не без ехидных колкостей в адрес неизменно присутствовавших «других» вашингтонских знакомых: «We had two highly social days with the wealthy friends, not too bad, but rather tireing. The lecture was successful, but poor Mrs. M[eyer] suffered terribly because it was politically so outspoken and the greatest living might be compromised in the same way. She got a beautiful new fur coat for Christmas; it is so rare and expensive a material, that I even didn’t know it by name, something like fisher, and I looked pretty poor and beggarlike in my old Persian Lamb in comparison»[135]135
  «Мы провели два чрезвычайно насыщенных дня с богатыми друзьями, было совсем неплохо, но очень утомительно. Доклад имел колоссальный успех, вот только бедная миссис Мейер ужасно страдала, потому что его политическая направленность была очень определенной, что в известной мере могло скомпрометировать „величайшего из живущих“ [то есть Томаса Манна]. Она получила в подарок к Рождеству прелестную новую шубку, из очень редкого и дорогого меха, так что я даже не знаю его названия, что-то похожее на рыболова; я рядом с ней в своем старом каракуле выглядела настоящей нищенкой». (англ.)


[Закрыть]. Сообщение же о «хозяевах» своей сдержанностью резко контрастировало с предыдущими дерзкими выпадами: «After the lecture we moved into this place and had, at 8.30 exactly, a prolonged breakfast with the hostess [Eleanor Roosvelt]. She is really very nice, remarkably simple and kind, and in the same time extremely intelligent and active. Tomorrow morning we are supposed to have breakfast with the president»[136]136
  «После доклада мы вернулись сюда и ровно в половине девятого у нас был обильный завтрак вместе с хозяйкой [Элеонорой Рузвельт]. Она действительно очень милая, удивительно простая и приветливая и, кроме того, чрезвычайно интеллигентная и деятельная. Завтра ранним утром нам предстоит завтрак с президентом». (англ.)


[Закрыть].

Эти строки Катя писала за несколько недель до окончательного переезда семейства Манн в Калифорнию, где они наняли дом в Брентвуде на Амалфи-драйв, откуда открывался прекрасный вид на строящийся для них новый дом на Сан-Ремо-драйв. В то время как Томас Манн, упиваясь климатом и обществом под пальмами, возобновил работу над «Иосифом», начали сбываться все предполагаемые Катей еще в Принстоне опасения: «Наше переселение на далекий Запад все больше убеждает меня в том, что мы слишком много о себе возомнили». Без конца возникавшие трудности при строительстве дома изводили ее; счета во много раз превышали калькуляцию, сроки не выдерживались, обещания не выполнялись. Как могли два человека с таким жизненным опытом оказаться столь легкомысленными? «Of course, poor Tommy is not to be blamed at all, fully confident as he is in the economic wisdom of his wife. […] But even if no financial catastrophe happens, I cannot feel happy about our decision, I really left Princeton with heavy heart. […] It was a mistake, I cannot help thinking it always again»[137]137
  «Естественно, бедного Томми ни в чем нельзя упрекнуть, ведь он так полагался на таланты жены в области экономики. […] Но даже если нас не постигнет финансовая катастрофа, все равно наше решение не принесет мне счастья. Я действительно с тяжелым сердцем покинула Принстон и непрестанно думаю о том, что мы совершили ошибку, и ничего не могу поделать с собой». (англ.)


[Закрыть].

Катиным жалобам и сетованиям несть числа, но меньше их не стало и после переезда в наконец-то счастливо отстроенный новый дом с чудесной большой гостиной, роскошным садом и рабочим кабинетом, из окна которого взору Томаса Манна открывался великий Тихий океан. Сколько же было принято ошибочных решений! И почему надо было непременно отказаться от преданных цветных слуг, которые приехали вместе с Маннами из Принстона? Новая пара, немцы, господин Хан с женой, «are pretentious, untrained and morose and it is also unpleasant, to hear their German voices»[138]138
  «Удивительно самоуверенные, плохо обученные и необычайно дерзкие люди, просто неприятно даже слышать их немецкую речь». (англ.)


[Закрыть].

И опять все те же «зачем?» и «почему?»… Разве не могла фрау Томас Манн заранее поинтересоваться, далеко ли от дома до ближайшего «market»[139]139
  Магазина (англ.).


[Закрыть], «post-office»[140]140
  Почты (англ.).


[Закрыть] или бензоколонки? Неужели до них можно добраться только машиной? А что делать, если Америка вступит в войну и бензин будет еще большим дефицитом? И потом эти нескончаемые эмигранты, от их звонков телефон надрывается с раннего утра до глубокой ночи; они сетуют на свою несчастную жизнь, нагоняя на всех тоску и делая каждого несчастным!

А что если сдаться? Никогда! Вплоть до самого конца войны фрау Томас Манн сражалась за благополучие тех, кто ей доверился. Окажись замена слуг еще более сложной задачей, Катя все равно – как некогда в Мюнхене – нашла бы выход. Полная отваги и решимости, жертвуя строго ограниченным во время войны горючим, Катя искала помощников по хозяйству в цветных кварталах Лос-Анджелеса; читая ее письма, Молли Шенстоун не составило особого труда мысленно представить себе точную картину мытарств своей подруги: «Twice I made a trip to the darkest Negro-section of Los Angeles, sacrificing two weeks gasoline ration, and picked her up personally, but here she is now when she is not off, (what, of course, happens the greater part of the week) naturally she has to be treated with the utmost regard, my personal radio […] is on her bed table, the husband is welcome at any time, I give her my last eggs when she goes home – but anyway we are lucky to have her, and it is certainly a relief for me»[141]141
  «Мне пришлось дважды съездить в самый черный негритянский квартал Лос-Анджелеса, чтобы лично забрать ее оттуда, на что у меня ушла двухнедельная порция бензина. И вот теперь, наконец, она живет здесь, у нас, – за исключением, конечно, выходных, которые, естественно, составляют большую часть недели. И, разумеется, ее персона требует величайшей обходительности: мое радио стоит на ее ночном столике, ее муж в любое время дня и ночи – наш желанный гость, я отдаю ей последние имеющиеся у меня яйца, когда она отправляется домой, но тем не менее мы счастливы, что она у нас есть, для меня это большое облегчение». (англ.)


[Закрыть].

Необходимость энергично во все включаться, в том числе и во всякие житейские мелочи, – как бывало при всех начинаниях – помогала Кате свыкнуться с жизнью в Калифорнии. Как бы велика ни была тоска по Принстону и Молли, но действительность предъявляла свои права; Волшебнику нравилось на Тихоокеанском побережье («что, с другой стороны, успокаивает и радует меня»), он великолепно чувствовал себя в доме с прекраснейшим рабочим кабинетом, превосходившим все прежние, его хорошему настроению способствовали старые и новые друзья, а также знакомые уже далеких дней в Санари, которых судьба забросила на этот берег раньше него, и не только их одних. Там обреталось «наверняка две дюжины писателей, а то и больше». Среди всей этой «художественной братии» – Бруно Вальтер и Бруно Франк, брат Генрих (к сожалению, с женой), Верфели, Фритци Массари, а также Фейхтвангеры, Хоркхаймеры, супруги Адорно, Ханс Эйслер, Альберт Шёнберг и Эрнст Кршенек. Постепенно здесь, в Пасифик Пэлисейдз, снова возникло такое же общение, как некогда в Мюнхене, Цюрихе или Принстоне, и даже более разнообразное и увлекательное, чем до сих пор. «Ни в Париже, ни даже в Мюнхене на рубеже столетий, – писал Томас Манн, – не было такого непринужденного настроения, воодушевления и искреннего веселья».

Катя непревзойденно исполняла роль гостеприимной хозяйки на литературных вечерах, где Волшебник читал отрывки из своих произведений. Ей нравилось принимать гостей у себя – здесь она могла отлично проявить свой режиссерский талант и избежать неприятных встреч, какие возможны были в чужих домах: «Недавно опять были у Верфелей. Нам представили Стравинских, поскольку папочку, как ты понимаешь, очень интересует общение с музыкантами. Он безобразный, но по-настоящему очаровательный мужчина, правда, откровенный белогвардеец, а его супруга необычайно привлекательная, но совершенно не похожая на своих соотечественниц. Оба очень лестно отзывались о твоей книге о Жиде, которую им, к великому огорчению, никак не удается дочитать до конца, поскольку непременно кто-нибудь берет ее почитать. Неужели люди не могут купить себе книгу! Но помимо этой приятной пары нам представили еще и эту отвратительную особу, Еритцу, и ее никчемного шалопая-мужа, что лишний раз свидетельствует о невысоком культурном уровне хозяев».

Да, госпоже Томас Манн не откажешь в самомнении; ощущение избранничества – стиль, царивший в доме на Арчисштрассе за чайным столом и на званых вечерах, на всю жизнь оставил в ней неизгладимый след, но если к кому-то она испытывала особое расположение, то могла относиться к нему со всей сердечностью и искренностью. В особенности это касалось внуков – сыновей Михаэля и девочек Элизабет, которые чувствовали себя у бабушки с дедушкой вполне комфортно. Дедушка поил своего любимца Фридо ромашковым чаем, если тот громко плакал (что случалось довольно часто), а бабушке капризы малыша служили поводом, чтобы лишний раз порассуждать о своих педагогических способностях: «…a charming and loveable little boy, but sometimes he is so terribly naughty, and I really do not know how to handle him: a child of his age who does not understand you seems terribly difficult to be brought to reason, and my pedagogic talent fails me. I cannot remember how I did with my own children, but as a matter of fact the results were not so very brilliant»[142]142
  «[Фридо] очаровательный славный малыш, но порою он так шалит, что я просто не знаю, как его утихомирить. Ребенка в его возрасте, который не желает тебя услышать, трудно урезонить, по крайней мере, мой педагогический талант бессилен. Я уже не помню, что предпринимала в подобных случаях со своими детьми, знаю только, что результат оказался далеко не блестящим». (англ.)


[Закрыть].

«Мои успехи в воспитании не особенно блестящи…» Кате с раннего детства была свойственна одна черта, которую знаменитый коллега хозяина дома – Теодор Фонтане – называл более всего достойной человека: это самоирония.

«Ах, Господь Бог не в лучший час задумал управлять этим миром. Внутренние голоса, которые этой весной усиленно предостерегали меня, были почему-то лучше осведомлены, чем внутренний голос Адольфа. Но теперь ничего не поделаешь – все уже во власти злого рока». Когда Катя писала эти строки, в мире бушевала война – и Америка тоже в ней участвовала; в Пасифик Пэлисейдз велись дебаты о лучшей стратегии борьбы с гитлеровской Германией. Миссис Манн с облегчением встретила весть о начале военной кампании на Востоке и в полном единодушии с Молли Шенстоун с энтузиазмом приветствовала налеты английской авиации на немецкие города. Ее просто захлестнула искренняя ненависть к «Гансам» (именно «Гансам», а не «Фрицам»: Катя воспользовалась терминологией Первой мировой войны). «The last English raids were really elating, especially for somebody who hates Huns as I do! You are quite right, the hatred is an absolute necessity in these times. I always think that people who cannot hate are also unable to love, and pride often expressed here about the total absence of hatred makes me quite crazy»[143]143
  «Последние налеты английской авиации были поистине восторженно встречены всеми, кто ненавидит Германию так, как я! Ты совершенно права: ненависть абсолютно необходима в наше время. Я считаю, что люди, не способные ненавидеть, не могут и любить, и столь часто выражаемое здесь удовлетворение по поводу полного отсутствия ненависти буквально доводит меня до бешенства». (англ.)


[Закрыть].

Того, кто выражал сомнения по поводу правильности бомбардировок немецких городов, призывали к порядку. Неужели права Аннете Кольб, утверждавшая, что Катя с раннего детства воспитывала в детях ненависть? Вряд ли. Однако фрау Томас Манн не допускала никаких сомнений в том, что изгнавшие ее из страны и лишившие крова достойны самого страшного проклятья. В этом случае она была полной противоположностью матери, которая, несмотря на пережитые ею унижения, в вопросах войны и мести оставалась непоколебимой пацифисткой. В 1940 году в связи с семейным торжеством в доме Голо в Цюрихе по поводу удачной военной операции войск антигитлеровской коалиции[144]144
  Предположительно, речь идет о высадке десанта в средней части Норвегии, где союзнические войска сумели на короткое время создать плацдарм противостояния Германии.


[Закрыть] Хедвиг Прингсхайм написала Кате трогательное и очень характерное для нее письмо: «Ах, ах! О горе, горе! Что только нам, старикам, не доводится пережить! А сейчас я в таком разладе с собой и так убита, что не могу присоединить свой голос к общему ликованию, которое наполняет радостью сердца милых Мозеров и Голо. Голо, не обинуясь, заявляет, что нынешним вечером все жители Цюриха, абсолютно все, будут пить шампанское. […] Ты, моя родная, тоже будешь пить, я отлично знаю твою непримиримую позицию. А я, как уже сказано выше, в сомнении. Как бы там ни было, несмотря ни на что, я все-таки немка, хотя ты прекрасно знаешь: я ни в коем случае не желаю победы этой немецкой затее, и уж тем паче фюреру, и даже не желаю этой затее временной удачи, однако мое сердце обливается кровью, когда я думаю обо всех немецких матерях и женах, о юных, совершенно неопытных мужчинах, которых гонят на бессмысленную кровавую бойню. Голо говорит: „Они получили по заслугам!“ Но я не могу пить шампанское, я лишь лью слезы. Ну какая же я все-таки сентиментальная немецкая баба!»

Диалог, происходивший между двумя женщинами по разные стороны океана, напоминает о разногласиях, возникших на Арчисштрассе зимой 1916 года. Однако в 1940 году Хедвиг Прингсхайм по-прежнему считала, что надо рассматривать происходящее исключительно с позиций неприятия огромных человеческих жертв. Катя же, которая во время Первой мировой войны выступала защитницей притязаний немцев, заняла теперь сторону союзников – со всеми вытекающими отсюда последствиями: «I cannot at least feel sorry for the German people. If punishment has ever been merited so this is one. Mr. Churchill said today that the German cities will undergo an ordeal as the world has never known before. That they are smashed now by the very means they thought to be reserved only for them in order to subjugate all peoples on Earth, is really a Nemesis, one has a feeling that the divine order about we had so many reasons to despair in all these years is being restored»[145]145
  «Немцы не вызывают во мне ни малейшей жалости. И кто как не они заслужили подобное наказание. Черчилль сказал сегодня, что вскоре немецкие города понесут такую страшную кару Господню, какую еще не видывал свет. Это будет воистину возмездие за их честолюбивые устремления. Они будут уничтожены с помощью тех же самых средств, какими пользовались для порабощения других народов, полагая, что им одним дано такое право. Поэтому можно считать, что установленный Богом порядок, усомниться в котором у нас было слишком много причин за последние годы, будет вновь восстановлен». (англ.)


[Закрыть].

Позднее, когда поражение немцев стало неизбежным, Катя уже осторожнее высказывала свои суждения – быть может, не в последнюю очередь, в память о матери, которая ненадолго пережила своего мужа. Ее последним счастливым днем был день 2 сентября 1940 года, девяностолетний юбилей Альфреда Прингсхайма, на празднование которого были приглашены цюрихские друзья. В завершение торжества все гости, одетые, как подобает, в смокинги и вечерние платья, собрались еще раз у рояля, и музыканты филармонического оркестра безукоризненно исполнили квинтет из «Идиллии Зигфрида» Вагнера в обработке юбиляра.

Тайный советник мирно почил в июне следующего года, а четырнадцать лет спустя столь же тихо ушел из жизни его зять, Томас Манн. Оба раза в Цюрихе жены находились у смертного одра своих мужей, но не заметили их последнего вздоха. Однако если Катя пережила своего мужа более чем на четверть века, то Хедвиг Прингсхайм покинула этот мир год спустя после ухода из жизни Альфреда Прингсхайма, 27 июля 1942 года. Последние месяцы она путала время, сегодняшний день становился более далеким, чем день вчерашний; одно из ее последних писем к дочери она подписала «Мама Хедель» – так звали ее в далеком детстве.

«I lost my mother, – писала Катя в первых числах августа 1942 года своей подруге Молли Шенстоун. – It was a tragedy that she survived my father […] without anybody she loved near her»[146]146
  «Я потеряла мать. Она пережила отца, и в этом ее трагедия, поскольку рядом не оказалась человека, которого бы она так сильно любила». (англ.)


[Закрыть].

Дочь необычайно страдала от сознания того, что ее мать умерла в одиночестве. И ей очень хотелось услышать слова утешения от своей закадычной подруги, которая всего год назад, будучи в Цюрихе, заходила к ее родителям, чтобы передать им от Кати маленькие презенты и теплые письма. Поэтому она еще больше огорчилась, когда не услышала слов утешения от Молли Шенстоун, что вселило в ее душу сомнения. «You are so much younger than I am and life has quite different problems and aspects in everything which moves or troubles you. I feel a kind of detachment»[147]147
  «Ты намного моложе меня, и перед нами жизнь ставит совершенно разные задачи, и огорчения и радости у нас тоже разные, и сейчас я чувствую некую душевную опустошенность». (англ.)


[Закрыть].

Эти признания напоминают нам письма из Оберсдорфа (октябрь 1920 года), в которых Катя Манн сетовала на недостаточную чуткость и понимание со стороны мужа. Но теперь, в 1942 году, как и в далеком прошлом, она не опустилась до бесплодных причитаний, а высказала то, что сознавала и чувствовала, а потом приступила к описанию тех требований, которые предъявляла ей жизнь, – уход за мужем, детьми и внуками: «We are without any help in the house for weeks, and the hotel is packed with Klaus, Golo, Erika, Fridolin and Monika, for the meals. Erika does the cooking, Golo is a wonderful dishwasher and gardener, but for the poor housewife who also has the exclusive care for the baby [Frido] there still remains plenty of work and I really hardly get through»[148]148
  «Уже несколько недель у нас нет никого, кто мог бы помочь по хозяйству, хотя народу полным-полно: Клаус, Голо, Эрика и Фридолин, да еще Моника забегает – но только чтобы поесть. Эрика готовит еду, Голо – чудесный „посудомойщик“ и садовник; на долю бедной хозяйки дома приходится уже все остальное, не считая забот о малыше, за здоровье которого она в ответе, так что действительно едва управляюсь». (англ.)


[Закрыть].

Обязанностей хоть отбавляй. Да еще переживания о сыновьях-солдатах. Первым призвали Клауса, который добровольцем вступил в армию США. «Боже мой, сплошной ужас, и одно страшнее другого. Но что поделаешь, остается лишь уповать на лучшее. Не представляю тебя в военном мундире, вышли мне хоть какую-нибудь фотографию». Катины письма Клаусу выдают противоречивость ее чувств. С одной стороны, она опасалась, что сына отправят прямиком «в заокеанскую мясорубку», – «для матери это жестокая участь!», и вместе с тем она была благодарна судьбе за то, что в армии он будет лишен соблазна баловаться наркотиками. «Мой героический сын», – так называла она Клауса в свойственной ей противоречивой манере: смеси восторга и иронии, во всяком случае, пока еще ситуация была не столь серьезной. Томас Манн, напротив, с самого начала безоговорочно приветствовал этот шаг сына и гордился его стремительной карьерой. «То, что отец всю жизнь мечтал увидеть тебя в чине лейтенанта, по-настоящему забавно, – писала Катя сыну в апреле 1943 года, не скрыв от него истинную подоплеку отцовского одобрения: – Огромную роль в этом играет одно важное обстоятельство, а именно Аг. [Агнес Мейер никогда не была высокого мнения о Клаусе], она будет страшно раздосадована».

Однако не один только Клаус, но и Эрика и Голо заявили о своем решении служить в армии; пока шла война, для Михаэля тоже существовала угроза призыва в действующую армию. «I have never expected to have three children in uniform, but this is, of course, only normal and as it should be»[149]149
  «У меня никогда даже и мыслей не было, что однажды трое моих детей наденут военный мундир, однако это совершенно естественно, и именно так и только так и должно быть». (англ.)


[Закрыть].

В декабре 1943 года в Пасифик Пэлисейдз пришло сообщение о том, что Клауса – совершенно точно – направляют в Европу. Стало быть, уже двое Катиных детей находились в районе военных действий. «А ты когда-нибудь получишь отпуск домой? – спрашивала она сына в марте следующего года. – Я, конечно, понимаю, что пока еще для этого совсем не подходящее время, и я, бедная Ниоба, отправлю теперь уже tous les deux[150]150
  Двоих (фр.).


[Закрыть], вскоре, наверное, tous les trois[151]151
  Троих (фр.).


[Закрыть], a там и tous les quatres[152]152
  Четверых (фр.).


[Закрыть] детей и должна запастись терпением».

В это время Катя охотно использовала столь знакомый ее детям образ из греческой мифологии, стараясь тем самым объективизировать свои чувства: «То, что вскоре […] сразу трое моих детей окажутся по ту сторону океана, все-таки многовато для бедной старой Ниобы». Она даже представить себе не могла, что однажды станет американской «солдатской матерью». «I certainly do not object to it, and it is not because I am now as so many millions of other women, personally affected, it certainly also is not because I have the slightest doubts about Germany’s final defeat […] but first the costs will be terribly high – nobody can tell what the monsters will do before get annihilated – and second the problems after victory seem so complicated, so nearly insoluble, that it is difficult to look with some cheerfulness towards the future»[153]153
  «Естественно, я ничего не имею против, да и что можно тут возразить: это коснулось многих миллионов женщин, и они испытывают те же чувства, что и я. Да я бы определенно не возражала даже и в том случае, если бы у меня были сомнения в поражении немцев […], однако цена будет слишком высока, никто не может знать, на что способны эти чудовища, прежде чем в конце концов их уничтожат. К тому же проблемы, которые возникнут после победы, окажутся необычайно сложными, практически неразрешимыми, так что пока будущее не дает особого повода для веселья». (англ.)


[Закрыть].

Итак, волнения за жизнь детей-солдат множились день ото дня, это во-первых, а во-вторых – она по-прежнему боялась, что pater familias станет меньше писать или она не сумеет создать достаточно комфортные условия для его работы. Дело в том, что в марте 1943 года после некоторых раздумий Томас Манн вновь вернулся к работе над материалами «Фауста» и последнее время, по мнению Кати, слишком часто отвлекался на решение каких-то насущных задач, которые, – если к тому же они касались компиляции уже готовых текстов или «скоропалительных» политических оценок – лишь в исключительных случаях находили ее одобрение. «Я отнюдь не была в восторге от работы „The Problem of Humanity in Our Time“[154]154
  «Проблема гуманности в наше время» (англ.).


[Закрыть], которую вначале стенографировала, a потом еще дважды переписывала на машинке, я уже почти как графиня Толстая, к тому же эссе очень длинное, практически как два нормальных доклада, и потому требует сокращения […], мне оно местами показалось устаревшим, утратившим отчасти свежесть и ненужным».

Наконец устроили «генеральную репетицию» в присутствии Бруно и Дизель Франк. Все прошло как нельзя лучше, но миссис Манн все равно не была убеждена в значимости этой вещи. То были старые тексты, подготовленные для женской сионистской организации «Хадасса» в Лос-Анджелесе, и для такой аудитории они вполне годились. «Тринадцатого сентября прозвучит доклад, частично для иудеев, с приложением на идиш, на этом настояла сама организация, отчего отец ужасно рассердился, что заметно сказалось на его здоровье. Иногда он бывает совершенно непредсказуем».

Катя ненавидела, когда текст эссе составлялся из разных кусочков, словно передвижные декорации, и считала, что его надо писать заново, независимо от того, что может опять получиться несколько томов, как в случае с «Иосифом».

Рабочие проблемы Волшебника интенсивно обсуждались и вызывали споры супругов – Катя никогда не скрывала своего мнения, но о своих личных затруднениях она сообщала мужу, лишь когда полностью была уверена, что это не повредит его работе. В то время, как она очень много, да практически все, знала о проблемах своих детей, ему было известно о них до странности мало. Даже о многолетней и, очевидно, – по крайней мере со стороны юной дамы, – необычайно страстной любви между Эрикой и Бруно Вальтером, о чем уже давно знали остальные дети, Катя ничего ему не сказала – ни слова об амурах его старшей дочери с «неподходящим объектом», на который Эрика «запала всем сердцем». Катя никоим образом не одобряла этой любовной авантюры: «Я не могу обещать, что эта связь, которая представляется мне такой же большой глупостью, как и замужество с собственным отцом, обернется долгим счастьем. […] Не хотелось бы иметь в зятьях сплошь людей моего поколения, вполне достаточно и одного».

Что же можно было сделать в подобной ситуации? Только надеяться на целительную силу времени. Но сказать такое – проще всего; как же часто Катя не выдерживала, и у нее прорывались полные драматизма горькие высказывания: «Боже мой, ну как можно влюбиться в такого вконец изолгавшегося старика! – писала она Клаусу. – И внешность-то у него, как ты сам признаешь, не ахти какая, так что здесь речь должна бы больше идти о платонической любви».

В глубине души мать была убеждена, что эти отношения ни к чему путному не приведут – даже после смерти жены Вальтера. Она слишком хорошо знала своего старого друга и была уверена, что «у него не хватит духу на такой шаг, […] ведь он безумно труслив». Но чем бы все это ни кончилось, ясно одно: «Волшебник […] об этой афере не имеет ни малейшего представления и никоим образом не должен о ней узнать».

Как-то странно: вот сидят друг против друга двое пожилых супругов и избегают разговора об интимных отношениях самых дорогих им людей. Просто немыслимо, что в разговоре с мужем Катя ни единым словом не обмолвилась об одолевавших ее тревогах и сомнениях, хотя без стеснения поверяла их своему сыну Клаусу. Ну как же: Волшебника ведь надо было щадить!

А ему-то как раз и не хватало встрясок и живого общения, в годы войны это особенно ощущалось. «Чтобы по-настоящему оценить довольно однообразную и неестественную красоту здешней местности, – писала Катя своему другу Эриху фон Кал еру еще летом 1942 года, – мы выезжаем на Восток, по крайней мере не менее одного раза в год, помимо того к нам наезжают наши друзья, а если непрестанно и безвылазно торчать на одном месте, будешь представляться себе Овидием на берегу Черного моря».

Злосчастный дом в Пасифик Пэлисейдз, по-настоящему оцененный хозяевами лишь после окончательного возвращения в Швейцарию, «золотая клетка», находился в райском, но очень уединенном месте, далеко от соседей, не как в Принстоне, вокруг лишь природа, ни одной живой души. К тому же особняк был чересчур велик для двух пожилых людей. Даже Волшебник не мог с этим примириться: к чему такая громадная «living room»[155]155
  Гостиная (англ.).


[Закрыть] и столько детских комнат? Для кого они? Званые вечера устраиваются все реже, дети почти не приезжают. Катя в более резкой форме высказывала свое неудовольствие по поводу их «сиротливой» жизни вдвоем; в посланиях детям она всегда после слов «сиротливая жизнь вдвоем» писала в скобках восклицание «фу!».

Уже давно не искрились радостью традиционно устраиваемые в их доме вечера, на которых теперь собирались одни и те же люди. Нередко на них бывало скучно, временами даже зловеще. «Мы устроили небольшой праздник, который получился довольно унылым [по поводу шестидесятивосьмилетия Томаса Манна]; были Фрэнкели и Хайнерли, но Нелли проявила себя с самой наидостойнейшей стороны и приготовила для всех роскошную телятину, а также пожертвовала нам два фунта сала (очевидно, у нее свои делишки с мясником), и праздник прошел вполне прилично».

Нелли Крёгер по-прежнему оставалась «той еще штучкой», даже независимо от того, что официально стала женой Генриха Манна: живое воплощение воскресшей фрау Штёр[156]156
  Персонаж из романа Томаса Манна «Волшебная гора».


[Закрыть], бестактная и вульгарная особа, которая была притчей во языцех в Пасифик Пэлисейдз, и – во всяком случае для племянницы Эрики – объектом дерзких нападок. Когда Генрих, человек городской, намеревался перебраться на Восток, где у него появилась бы возможность получить хорошо оплачиваемую журналистскую работу, Катя сочла, что этой «спившейся потаскухе» лучше бы какое-то время пожить одной в Нью-Йорке, тогда старенький Генрих на правах соломенного вдовца мог бы как следует отдохнуть и подлечиться на вилле брата. Опекаемый невесткой, Генрих и вправду очень скоро поправил свое здоровье, однако столь желанный развод с Нелли остался иллюзией, так что «ад», как в доме Томаса Манна называли семейную жизнь Генриха, возобновился.

Поэтому, по мнению Кати, суицид супружницы Генриха в декабре 1944 года явился облегчением не только для всей семьи, но и à lа longue[157]157
  В итоге, впоследствии (фр.).


[Закрыть] для «несчастного старого дядюшки». В настоящее время он чувствует себя, естественно, необычайно одиноким, «и когда на вопрос, заданный мною по телефону, как у них там дела, он тихим и спокойным голосом ответил: „К сожалению, нехорошо, Нелли только что умерла“, – я поняла, что у него настоящий шок». Пока неясно, что будет с вдовцом. «Оставлять его одного в той квартире ни в коем случае нельзя. […] На какое-то время придется пригласить его к себе – до тех пор, пока он полностью не оправится».