Текст книги "Фрау Томас Манн: Роман-биография"

Автор книги: Вальтер Йенс

Соавторы: Инге Йенс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Они действительно были «воспитанны», но не вышколены и не напичканы знаниями из учебников. Из предлагаемых предметов им разрешалось выбирать то, что было больше по душе. Еще до их поступления в школу мать стала заниматься с ними французским, поэтому, очевидно, было вполне в духе династии, когда старший сын, наблюдая за траурной процессией во время похорон короля Людвига, выразил сомнение относительно преемника короля, споря с находившейся в доме бонной: «Madame, nous avons de nouveau un fou»[17]17
  «Мадам, у нас снова сумасшедший» (фр.).


[Закрыть], – произнес он по-французски. И, естественно, никого не удивляло, что младшие дети подражали старшему брату; пятилетняя Катя во время отдыха на курорте Кройт, добросовестно переведя на немецкий «garçon»[18]18
  Лакей (фр.).


[Закрыть], всех кельнеров именовала исключительно «лакеями».

Владение искусством языковой стилизации в течение многих десятилетий было коньком Катарины Прингсхайм, ее речь всегда отличалась образностью и выразительностью. «Дети задумались над тем, почему слово „скотина“ означает в одном случае просто домашнее животное, а в другом – это бранное слово. Катя: „Я знаю, это слово считается ругательным, потому что животное может плохо себя вести“». Вне всяких сомнений, определение значения этого слова для одиннадцатилетней девочки и разумно, и оригинально. А как говорила сама мать?

Пожалуй, так же. Радость, с какой Хедвиг Прингсхайм педантично и одновременно с гордостью записывает какое-нибудь крепкое словцо, употребленное дочерью, четко дает понять, что дамы семейства Прингсхайм сделаны из одного теста. Например, запись от января 1898 года наглядно доказывает, какое удовольствие получала мать от Катиных словесных шалостей. «Дети находят, что у моего платья очень глубокий вырез. „Слава Богу, не до срамного места“, – говорит Катя. Все в ужасе застывают. Я спрашиваю, что она имеет в виду. „Ну, у Гомера говорится, что герой так глубоко заходит в воду, что она доходит ему почти до срамного места. Я нашла в словаре слово „срамной“, но господин Рёкль [их преподаватель греческого] перевел его на уроке так: „она доходит ему почти до груди“, поэтому я и решила, что срам – это грудь“. А на другой день Катя рассказывала, что когда речь зашла теперь уже о грудных сосках, бедрах и пупке, то она все это перевела одним словом „грудь“».

Неудивительно, что вместе с матерью над Катиными языковыми причудами тайком потешались и братья и всегда звали ее, совсем еще маленькую девочку, делать вместе с ними заданные им упражнения по французскому и латыни. Судя по всему, мальчики восхищались своей единственной сестрой, несмотря на ее нежелание быть девочкой. «Мальчики боготворят Кати, – свидетельствует запись матери в мае 1885 года. – Они целуют ей ножки и спорят из-за того, кому завтра выпадет честь принять ее в кровати». И нигде ни слова не говорится о том, что Кате эти или более поздние проявления симпатии и внимания с их стороны были бы неприятны. Она полагала, что это вполне естественно.

Когда читаешь подряд записи матери, бросается в глаза – если учесть годы, когда они были написаны, – большая свобода и естественность в отношениях не только матери с детьми, но и между братьями и сестрой. Вполне понятно, что детям нравилось залезать в постель к родителям и они потом делились своими ощущениями. «Шестилетний Эрик, лежа рядом со мной в постели, сказал: „Мамочка, я знаю голым только твое лицо, а мне хочется увидеть голой тебя всю“». А однажды, когда отец хотел закрыть дверь своей комнаты, где он разговаривал с дочерью, поскольку в соседней комнате мальчики готовились ко сну, девятилетняя Кати запротестовала: должна же она когда-то «знакомиться с жизнью». В разговорах на тему «откуда берутся дети?» родители принимали непосредственное участие. «В аиста не верит никто, – записывает мать в 1889 году в день рождения Петера. – Кати считает, что они [дети] падают из дыры в небе», в то время как Петер «совершенно точно уверен»: «ты высиживаешь их так же, как коровы высиживают телят». Однако и ему не все было ясно, и он хотел еще кое о чем спросить: «Если бы только знать, как они получаются», – добросовестно записала за ним мать.

То, что «у неженатых людей тоже появляются дети», ни у кого сомнений не вызывало. Видимо, старший брат основательно изучил календарь своего отца, где, как он сказал, черным по белому написано, что «в Мюнхене ежегодно рождается несколько тысяч внебрачных детей», и к тому же мы ведь знаем, что у Эмилии тоже есть ребенок. Несколько лет спустя девятилетняя Катя обладала такими разнообразными познаниями, что была в состоянии дать весьма сомнительное, но, как всегда, очень оригинальное объяснение: «В древности не любили детей, и теперь я знаю, почему женщины занимали тогда такое низкое положение: потому что они делают детей».

Возникавшие порою щекотливые ситуации тоже не подпадали под табу. Очевидно, от детей не укрылись и похождения отца, о чем судачил весь Мюнхен: Альфред Прингсхайм слыл в городе «отпетым ветреником» (так, по крайней мере, выразился двенадцатилетний Эрик в разговоре с матерью). На вопрос, что он под этим имеет в виду, сын ответил: «Ну, то, что он каждый день бегает то за одной, то за другой, сегодня Ханхен, завтра – Милка […], разве это не так?» Каждый вправе делать то, «что доставляет ему удовольствие», – возразила мать; находившийся рядом восьмилетний Клаус со слезами на глазах в ужасе прошептал: «Фэй – второй Франкфуртер!» Тут мы все громко рассмеялись, пишет Хедвиг Прингсхайм: «На днях я прочитала им об одном ужасно навязчивом парне по фамилии Франкфуртер, который очень докучал театральным дамам».

Разоблачения отца детьми выливались в настоящие дискуссии, потому что, как явствует из записей матери, главе семейства незамедлительно становились известны высказывания детей, даже если он при этом не присутствовал, – естественно, ему обо всем докладывалось, а нередко он и сам участвовал в подобных разговорах. «Мы сидим за чайным столом, – пишет мать в декабре 1891 года, – я говорю, что Альфред, которого еще нет с нами, наверняка пьет чай у Милки. Кати: „Фэй вообще очень бегает за этой кошкой Милкой; наверно, он хочет на ней жениться на годик, пока у нее не родится ребеночек. Тогда он вернется к нам и будет хвастаться своим детенышем, как будто он лучше, чем все мы пятеро, но уж тут мы наверняка прогоним Милку вместе с ее ребенком“. Я рассказали об этом Альфреду, и он спросил Кати, как же он бегает за Милкой. „А вот так, – отвечает Кати, – ты почти всегда пьешь у нее чай, подаешь ей руку, хлопаешь в ладоши в театре, все делаешь, как Франкфуртер, даришь ей билеты на концерты, которые она даже не берет. Ты как вдовец, который хочет новую жену“.

Речь шла о певице Милке Тернине, многолетней возлюбленной Альфреда Прингсхайма, которая одновременно была и другом дома. Однажды, когда она впервые после долгой болезни участвовала в спектакле, дети никак не могли решить, стоит ли дарить ей цветы или же это неуместно; после продолжительных споров все же пришли к выводу, что ей надо подарить лавровый венок. Лишь у Кати были сомнения: уже тогда, в раннем детстве, она инстинктивно угадывала, что уместно в подобной ситуации, а что нет: „А если она его не заслужит?“ Но дело здесь не в том, получила ли фрау Тернина букет. Этот эпизод делает крайне интересным то, как законная супруга и дети решают проблему общения с подругой отца. По свидетельству очевидцев, Милка Тернина была завсегдатаем знаменитого воскресного чаепития у хозяйки дома, которая еще долгое время после того, как ее супруг потерял к актрисе былой интерес, поддерживала с ней самые дружеские отношения. „Мы до последних дней не теряли друг с другом связь и обменивались письмами, в то время как Фэй – абсолютно в духе мужчин, – утратив всякий интерес к ней, просто вычеркнул ее из своей памяти“, – говорится в одном из писем матери, посланном Катарине в 1940 году из Цюриха вместе с известием о смерти певицы.

Нет никаких сомнений, что глядя на независимую и гуманную позицию матери, какую та занимала в возникавших порою пикантных ситуациях – в том числе и в семейной жизни, – Катя еще в раннем детстве усвоила, как не потерять лицо в скандальных случаях; это умение держаться достойно впоследствии нередко выручало ее в весьма щекотливых обстоятельствах, вызванных причудами ее двуполого супруга, а также порою абсолютно неординарным образом жизни ее уже взрослых детей.

Действительно, обитатели особняка Принусхаймов относились друг к другу поистине либерально, великодушие и благоразумие царили здесь не только на званых чаепитиях. Разумеется, детей тоже приобщали к светским раутам и театральной жизни; остававшееся после больших пиршеств угощение юное поколение с завидным аппетитом съедало вместе со своими друзьями, не забывая при этом и о прислуге. Чаще всего в доме звучала баварская речь, которой лучше остальных владела Катя, впрочем как и латынью и греческим, да и в домашнем словотворчестве ей тоже не было равных.

Когда дети попадали в новую обстановку и вынуждены были пользоваться принятым в той или иной среде языком, а не „семейным жаргоном“, это вызывало потом дома бурю веселья. „Представь себе, нужник они называют писсуаром!“ – это было самое сильное, достойное упоминания впечатление от первого дня учебы в общественной школе.

Выходит, совершенно откровенно говорилось обо всем? Не совсем. По крайней мере, касательно одной темы была проявлена небывалая для всех членов семьи сдержанность. Это несоответствие еврейских корней протестантской вере. „Дети, – писала Хедвиг Прингсхайм в 1888 году, – по-прежнему все еще не догадываются о своем происхождении“.

Да, дети действительно очень долго не догадывались, что они евреи и к тому же „чистокровные“, не „метисы“ (согласно национал-социалистской классификации). Надо бы просветить их – но как? Первые попытки чада восприняли „равнодушно“: „Еврей – это тот же христианин, только религия у него немного другая“, – ответил матери Эрик. Тем не менее, по всей видимости, это он рассказал сестре, что их отец еврей. В самом деле, с одной стороны – отец, который в университетском личном деле в графе „вероисповедание“ написал „иудейское“ (поэтому определение „неверующий“, которое употребила Юлия Манн по отношению к Альфреду Прингсхайму, сообщая сыну Генриху о предстоящей женитьбе его брата Томаса, является скорее эвфемизмом); другая родовая ветвь – крещеные евреи. Одноклассники порою с неким пренебрежением отзывались о тех ребятах, которые изучали другую религию („из-за каких-то трех парней специально устраивать экзамен!“). Если верить записям матери, ее попытки „просветить“ детей достигали успеха лишь частично, поэтому младшее поколение, наивно соглашаясь с антисемитской классификацией, нередко демонстрировало двойную мораль: „Клаус говорит, что евреи – настоящие воры. Если кто-то, не иудей, захочет зайти в их синагогу, то ему придется за это платить, а если они заходят в нашу церковь, то не платят ничего“.

Мы и они: крещеные и некрещеные – их разделяла пропасть; естественно, это ощущали и дети из еврейских семей. „Я вижу, как Хайнц и Клаус дерутся с живущим в нашем доме мальчиком, пишет Хедвиг Прингсхайм в 1892 году в Берхтесгадене, – и застываю от ужаса, услышав, как они называют этого блондина, потомка древних германцев, „жидом“ и „жидовским идиотом“. Я страшно отругала их, на что Хайнц, плача, возразил: „Но ведь я перед этим спросил его, считает ли он такие слова обидными““.

Повсюду житейские головоломки. „А может быть так, – интересуется Катя, – что отец еврей, а мать – нет? Нет, мать не была еврейкой, в противном случае Мюц[19]19
  Так в семье дети называли бабушку со стороны матери.


[Закрыть] тоже должна быть еврейкой, а значит и я, но уж мне-то доподлинно известно, что я не еврейка“.

Еврей и христианин: извечный неразрешимый спор, противостояние скорее безобидное и абстрактное, не то что всего полвека спустя, когда оно проходило под знаком национал-социалистской расовой идеологии, превратившись в кровавую альтернативу: жизнь или смерть. Но пока в спорах ребят еще оставался открытым вопрос, все ли фамилии, оканчивающиеся на „-хаймер“, свидетельствуют об иностранном происхождении и действительно ли достаточно всего лишь „длинного слегка загибающегося вниз носа и острого подбородка“, чтобы сразу можно было с уверенностью сказать, что ты – еврей.

А в семье Прингсхайм дочь Хедвиг Дом (впрочем, у нее тоже еврейские корни, хотя ее крестили и воспитывали в рамках строгой протестантской морали) всецело была на стороне толерантности и соблюдения всеобщих прав человека. Семилетняя Катя точно знала, что нельзя презирать евреев, так „Мюц говорит“. Однако ее, это она тоже точно знала, как и братьев, крестили в июле 1885 года (а близнецов – „под ужасное рычание одного красивого молодого проповедника“). „При виде этих людей даже и мысли не возникает, что они евреи; это носители необычайно высокой культуры“, – доказывал Томас Манн своему брату Генриху в феврале 1904 года, оправдывая свою дружбу с семейством Прингсхайм, при этом он подчеркивал чувство собственного достоинства друзей, чей особняк на Арчисштрассе, находившийся всего в нескольких шагах от старого дома, с 1891 года являлся центром духовной и художественной жизни Мюнхена времен правления принца-регента; в части дома, где размещались образцово обставленные детские комнаты и куда можно было проникнуть с черного хода, минуя роскошные апартаменты нижнего этажа, всегда собиралось много друзей братьев и сестры.

В этом тоже проявлялась широта натуры Прингсхаймов. Художник Херман Эберс, одноклассник Хайнца и Петера, чьи картины спустя десятилетия подвигли Томаса Манна к созданию его историй об Иосифе[20]20
  Эберс Херман (1881–1955) – школьный товарищ Хайнца и Петера Прингсхаймов, друг юности Кати Манн. Его литографии на библейские сюжеты побудили Томаса Манна зимой 1923 г. приступить к написанию новеллы об Иосифе, которая переросла затем в эпическое произведение «Иосиф и его братья».


[Закрыть], описал в своих воспоминаниях этот дом и воссоздал царившую в нем атмосферу. „Кроме просторной спальни для четверых мальчиков и отдельной спальни для Кати и ее бонны, была большая гостиная со шкафами и стеллажами, полными чудеснейших игрушек, а дальше, как раз напротив сада, находился учебный кабинет с книжными полками и партами для каждого ребенка, там же стоял и маленький рояль для занятий двух младших братьев, которые унаследовали музыкальный талант отца. […] В этом светлом и уютном помещении, равно как и в гостиной и комнате для игр, я не просто провел всю мою гимназическую жизнь – то были самые увлекательные, самые веселые и плодотворные часы моей юности. К чаю все спускались вниз, в большой обеденный зал, где уже был сервирован длинный стол. Во главе его всегда восседала очень обаятельная, грациозная и необычайно умная повелительница этого дома. Нигде и никогда больше не встречал я такой женщины, как фрау Хедвиг Прингсхайм, настоящей „души дома“, которая бы с таким доброжелательством дирижировала маленькой чайной церемонией. […] Для каждого из многочисленных гостей, собиравшихся по воскресеньям за этим столом, она находила приветливое дружеское слово […], отчего гости, не столь обласканные судьбой и лишенные таких земных благ, никогда не ощущали себя лишними на устраиваемых здесь больших приемах“.

Прочитавшему эти строки непременно придут на память описания чаепитий в доме Томаса Манна, пусть даже они – в соответствии с другими временами – бывали не столь пышными. Вне всяких сомнений, Катя Манн переняла все от своей матери в устройстве подобных церемоний; Катя вообще во многом походила на мать, за исключением, пожалуй, красоты, в чем дочь уступала ей, однако сей факт до сих пор вызывает споры. „Нет, матери тебе никогда не догнать“, – говаривала Паула Прингсхайм своей взрослеющей внучке, которая даже в преклонном возрасте все еще вспоминала об этом „приговоре“, хотя с присущей ей самоуверенностью могла любого убедить в том, что она „и думать забыла о бабушкиных словах“.

Однако жизнь дома Прингсхаймов определяли не только необычайное остроумие и обаяние его хозяйки, но и в не меньшей степени „блестящий ум“ (если воспользоваться опять-таки высказыванием Хермана Эберса) хозяина дома, которого жена в доверительных письмах любовно называла „ужасно сладким маленьким мужчиной“, поскольку он был ниже ее ростом. Альфред Прингсхайм любил в разговоре сдобрить свою речь „иронией, а порою и удивительно остроумными шутками“, при этом он много и „нервно курил“. Свое свободное время чаще всего он проводил за роялем, а еще был „коллекционером художественных произведений“. Его успехам в этой области способствовало не только удивительное вполне профессиональное чутье, но и значительное состояние, перешедшее к нему по наследству от отца, одного из самых успешных берлинских предпринимателей эпохи грюндерства». Особняк, построенный родителями, Рудольфом и Паулой Прингсхайм, в конце столетия на Вильгельмштрассе, послужил прообразом виллы на Арчисштрассе, однако она – если верить оценкам современников – ни в какое сравнение не шла с роскошным берлинским домом родителей.

Судя по всему, тщеславие Альфреда Прингсхайма не зашло настолько далеко, чтобы полностью скопировать родительский дом. Будучи прекрасным знатоком архитектурных стилей, он понимал, что дом, вполне уместный для Берлина, в Мюнхене может выглядеть чужеродным, и поэтому в меньшей степени придерживался мнения Антона фон Вернера, чем Ленбаха, который неоднократно писал портреты дам этого семейства, а также Ханса Тома, которому он заказал тот самый фриз, «обегавший стены большого танцевально-концертного зала» и – как интерпретировал его Херман Эберс, – демонстрировавший всем «истинное блаженство», «поэзию Рая, где счастливые люди во вневременных одеждах или в костюмах Адама и Евы расхаживали между животными, пасшимися под цветущими или отягощенными плодами деревьями». Широкая раздвижная дверь объединяла и без того большое помещение с граничащей с ним жилой комнатой, превращая все вместе в роскошный зал, куда во время публичных вечеров гармонично вписывались представители различных кругов мюнхенского society[21]21
  Свет, светское общество (англ.).


[Закрыть].

Когда 3 июня 1891 года Ханс Тома выставил на семейный суд свою композицию, маленькая восхищенная Кати, как свидетельствует мать, сидела на ступеньке. «Разве господин Тома рисует не лучше господина Ленбаха? – спросила она мать. – А что труднее рисовать: портрет или что-то другое?» И вслед за тем маленькая баварская патриотка изрекла: «А господин Тома баварец? Нет? Жаль, это было бы для Баварии такой честью!»

Вот в таком близком общении с самыми значительными художниками своего времени и росла она, Катарина Прингсхайм, росла в особом мире, под присмотром профессоров и людей искусства, в окружении аристократов и богатых бюргеров, в кругу семьи, которая давала детям все, о чем только можно было помыслить: обучение музыке, подкрепляемое регулярными посещениями концертов и театров; путешествия ради познавательных знаний и отдыха; занятия спортом и плаванием, упражнения на турнике, велосипед и теннис, а также обязательные уроки танцев.

«Фрау Прингсхайм договорилась об уроке танцев для своих детей, куда пригласили и меня, – еще одна цитата из Хермана Эберса. – Занятия проходили в просторной бильярдной, расположенной в цокольном этаже дома, куда можно было попасть по узкой лестнице, ведущей из столовой. Танцы преподавал балетмейстер придворного театра Фенцель. […] Кроме пятерых детей Прингсхаймов на этих уроках присутствовали еще несколько девочек от десяти до пятнадцати лет, некоторые из них были очень хорошенькие, и юноши. Собственно, мы все еще были детьми и, оказавшись в этом праздничном царстве, стеснялись друг друга, а также взрослых, которые время от времени спускались в бильярдную, покинув длинный чайный стол, чтобы только поглазеть на нас». Во всяком случае, у дочери Прингсхаймов «не было и тени таланта к хореографии», она была «немного неуклюжа в танцах, ей недоставало грации. Тем не менее, она очаровывала полным отсутствием кокетства», а ее «выразительное, умное личико в обрамлении темных волос усиливало это очарование».

Такое наблюдение подтверждает и высказывание брата Хайнца; «В Катиной манере танцевать не было ничего выдающегося, но благодаря ее изяществу и выразительным глазам, оживлявшим правильные черты лица, у нее никогда не было недостатка в кавалерах во время домашних празднеств и на регулярно посещаемых балах в Доме искусств, кое-кто из них даже претендовал на ее руку и сердце. Но у сестры не было особого желания „ради чужого мужчины“ покинуть родительский дом и, прежде всего, боготворимую ею мать».

Да и к чему? Под крылышком родителей, находясь под защитой братьев и ставя себя наравне с ними, – меряясь силой и ловкостью, она часто даже побеждала их, «вошь среди вшей» (как выразился брат), – девушка не испытывала ни малейшего желания поменять свою жизнь. Кроме того, рано развившийся в ней дар наблюдательности подсказал ей, что в браке тоже могут часто возникать проблемы. Уже в пятилетием возрасте она уверенно заявила матери: «Я не женюсь, потому что можно решить, что мужчина очень хороший, а как женишься, все больше замечаешь, что он очень злой, лучше уж вовсе не жениться, лучше я останусь со своей мамочкой».

Мужчины – это тоже знала пятилетняя Катя – нужны исключительно в тех случаях, когда надо иметь детей. На предложение матери выйти замуж за нее, дочка ответила: «Это невозможно, женщины друг за друга не выходят замуж, потому что если у одной появится ребенок, он останется без отца». А вообще-то брак нужен для того, чтобы иметь детей. Письма, написанные Катей Манн гораздо позже, лишь подтверждают представления пятилетней девочки.

Итак, восемнадцатилетнюю Катю одолевали пока иные заботы и желания. Письменные работы на аттестат зрелости уже позади, поэтому для волнений причин не было, и братья знали об этом. «У близнецов все в порядке, – сообщала Хедвиг Прингсхайм своему другу публицисту Максимилиану Хардену[22]22
  Харден Максимилиан (Феликс Эрнст Витковский, 1861–1927) – немецкий публицист. В 1892 г. создал политический журнал «Ди Цукунфт», в котором опубликовал много острых статей, неоднократно вызывавших скандалы. Был пацифистом, противником национализма.


[Закрыть]. – В понедельник предстоят устные экзамены. Клаус надеется, что ему не придется их сдавать. Катя же непременно должна идти на „устные“, хотя она, судя по оценкам в аттестате, сильнее брата, потому что в среднем его оценки на балл ниже, чем у сестры; и хотя экзаменационная комиссия сочла его знания всех предметов более чем „хорошими“, все же преподаватели выказывали недовольство по поводу того, что его прилежание во время учебы в гимназии не всегда было похвальным, хотя следует признать, что к тем предметам, которые вызывали у него интерес, он проявлял завидное рвение».

Во всяком случае, in praxi[23]23
  На практике, в действительности (лат.).


[Закрыть] можно было усомниться в справедливости утверждений прессы, освещавшей торжества по случаю очередного выпуска в гимназии имени Кайзера Вильгельма, об одинаковом отношении в ней к ученикам разных полов. Так, одна статья в мюнхенской газете «Альгемайне цайтунг» с гордостью утверждала, что только благодаря исключительной заботе, проявленной лично ректором и преподавательским советом, целиком посвятившим себя педагогической деятельности, «все выпускники этого года, в составе пятидесяти одного ученика, выдержали трудные экзамены». Более того, за высокие «достижения воспитанников на музыкальном и вокальном поприще» ученикам и преподавателям выданы «полноценные свидетельства» того, что в мюнхенских элитных школах «делу искусства преданы в не меньшей степени», чем «дисциплинам, которые прокладывают дорогу к почетным государственным должностям и успешной общественной деятельности». Разумеется, о том, что этим суровым требованиям соответствовали знания одной-единственной девушки, в статье не было и намека.

Однако вопрос о всестороннем образовании для женщин очень волновал мюнхенскую общественность. «Такое понятие, как выпускница гимназии, – резюмировала все та же „Альгемайне цайтунг“ на пороге экзаменационной поры, – теперь и в Баварии становится все более привычным»; как и в прошлые годы, «в этом году к экзаменам для получения диплома об окончании высшего учебного заведения в Баварии вновь были допущены две девушки»: одна – дочь профессора, вторая – почтмейстера; то были Катарина Прингсхайм и Бабетте Штайнингер, но их имена не упоминались. Тем самым, эта статья лишний раз подтверждает, что упорно распространяемые слухи о том, будто Катя Манн была первой девушкой, окончившей гимназию в Мюнхене, неоправданны.

Самым «существенным препятствием», в том числе и в Южной Германии, для все возрастающего числа девушек, желавших получить высшее образование, по-прежнему являлось – как явствует из статьи – «недостаточное количество соответствующих учебных заведений», поэтому «юные дамы, стремившиеся получить специальность в высшем учебном заведении, были вынуждены пользоваться исключительно частными уроками». Тем не менее, вот уже год, как в Мюнхене, вслед за другими городами Германии, при поддержке авторитетных покровителей и в особенности благодаря помощи со стороны «Союза содействия открытию женской гимназии», появилась возможность помочь дамам «приватно овладеть гимназическими знаниями», благодаря чему юные девы при желании могли бы с помощью известных преподавателей в течение трех лет подготовиться к защите гимназического диплома. «К началу нынешнего, 1901 учебного года двери гимназии распахнулись для четырех учениц, а в настоящее время ее посещают восемь молодых женщин».

Для Катарины Прингсхайм такое нововведение уже опоздало. К сожалению, не сохранились документы, допускающие какие бы то ни было умозрительные рассуждения о том, знала ли она вообще о дискуссии по поводу узаконивания равных шансов на получение образования для обоих полов и не сожалела ли хотя бы о том, что ей было не суждено готовиться к экзаменам на аттестат зрелости вместе с другими девочками. Во всяком случае, мы не можем этого даже предположить. «Мне […] было очень хорошо и весело, я чувствовала себя в своей тарелке, […] у меня были братья, теннисный клуб и все остальное», – вспоминала госпожа Томас Манн о поре, когда она сдала экзамен. Подруг она вообще не упоминала, в юности ее вполне устраивало общество братьев, и она наслаждалась возможностями, которые ей предлагали для физического и духовного развития семья и общество, в котором она жила.