Текст книги "Вещи века"

Автор книги: Валерия Башкирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

12
Музыка с иголочки

То, что первый звукозаписывающий аппарат изобрел Эдисон, знают все. Каждый школьник читал про покрытый воском вращающийся цилиндр, на который при помощи специальной иглы наносилась звуковая дорожка. После того как Эдисону удалось отклонить обвинения в чревовещании, а всеобщий восторг, вызванный говорящей машиной, поулегся, возник вполне закономерный вопрос: а кому это, собственно говоря, нужно? У Эдисона было достаточно фантазии, и он придумал для своего разговорчивого детища множество вариантов применения. Изобретатель считал, что фонограф можно использовать вместо стенографистки, в качестве книги для слепых, телефонного автоответчика, музыкальной игрушки, а также для обучения иностранным языкам, ораторскому искусству, для создания семейных звуковых альбомов или же вместо будильника и т. Д.

Музыкальные записи Эдисон тоже имел в виду, но ставил их отнюдь не на первое место и едва ли подозревал, что именно они обеспечат фонографу, а затем граммофону коммерческий успех.

В одной из первых рекламных листовок говорилось, что фонограф – незаменимый инструмент для нотариуса. «Завещатель высказывает в фонограф свою посмертную волю, и наследники не нуждаются ни в каких нотариальных актах; они застрахованы от всяких посягательств на их собственность, от всяких подделок и подлогов. Стоит им пригласить свидетелей, знавших покойного, и они услышат его волю, выраженную его голосом, его собственными словами». В принципе весьма убедительно, однако следует учесть, что качество первых записей было очень низким, и идентифицировать записанный голос получалось далеко не всегда.

В одной из первых рекламных листовок говорилось, что фонограф – незаменимый инструмент для нотариуса.

Вслед за нотариусами изобретением попытались воспользоваться дрессировщики попугаев. В начале XX века существовала специальная школа, где попугаев учили говорить при помощи фонографов. Кроме работающих на попугаев спичрайтеров, новой техникой заинтересовались политики, стремившиеся увековечить свои гениальные мысли, высказанные в выступлениях. Среди пожелавших произнести пламенную речь перед аппаратом Эдисона был, например, Бисмарк. Однако политические деятели очень быстро охладели к этой машине, поскольку тиражировать валики с записью тогда никто не умел, а получать выступление в одном экземпляре публичным людям было неинтересно.

Наиболее охотно фонографом пользовались этнографы. Именно в то время впервые записали исполнителей народных песен и прочего фольклора; Николай Миклухо-Маклай, в частности, привез в Петербург записи речи папуасов.

Вскоре к этнографам присоединился и сам Эдисон, решивший составить коллекцию выступлений своих великих современников. Его сотрудники записали игру Брамса и Чайковского, голос Толстого. Кроме того, Эдисон считал, что фонограф – это домашний аппарат, с помощью которого можно самому сделать запись, а затем ее прослушать, поэтому он пытался наладить массовое производство не валиков с записями, а фонографов. Но стоили они дорого – $150, и желающих столько тратить на модную игрушку было немного.

Выдающихся исполнителей могла примирить с низким качеством записи на восковых валиках лишь надежда, что те сохранят их голос для будущего.

Умнее повела себя компания Columbia, решившая торговать именно записями. В ее первых каталогах мы находим несколько десятков военных маршей, курсы иностранных языков и 34 композиции в исполнении мастеров художественного свиста. Качество записи было невысоким, и меньше всего новым изобретением заинтересовались серьезные музыканты и артисты. Правда, Матильда Кшесинская распорядилась, чтобы аккомпанемент к ее номерам в балете «Дочь микадо» был записан на фонограф. Но все знали, что великая балерина – дама эксцентричная, и потому ее инициатива ни у кого не вызвала энтузиазма.

Выдающихся исполнителей могла примирить с низким качеством записи на восковых валиках лишь надежда, что те сохранят их голос для будущего. Однако цилиндры обладали крайне малым рабочим ресурсом. Запись на воске можно было прослушать в среднем шесть раз. В XIX веке искусство было еще обращено к вечности, и модернистская идея о саморазрушающемся объекте культуры еще никому не приходила в голову. Лишь петербургская кондитерская фирма «Жорж Борман» спустя некоторое время решила воспользоваться недолговечностью музыкальных записей и стала выпускать пластинки из шоколада, которые следовало сначала прослушать, а потом съесть. К сожалению, эта схема общения с прекрасным не вышла за пределы кондитерских магазинов, хотя, несомненно, могла бы украсить манифест какой-нибудь авангардистской художественной группировки.

Превращением грамзаписи в индустрию мы обязаны не Эдисону, а его врагу Берлинеру, предложившему записывать звук не на валиках, а на дисках, которые можно было быстро наштамповать практически в любом количестве.

Изобретенные Эдисоном валики почти не поддавались тиражированию. Певец пел одновременно перед тремя рупорами, и его голос записывался, соответственно, на три цилиндра, а оркестровые номера можно было записать сразу на десять цилиндров. Если номер пользовался популярностью у покупателей, артисту приходилось в течение нескольких дней петь одно и то же, пока не будет записано необходимое количество валиков. При такой технике о широкой торговле записями говорить не приходилось.

Превращением грамзаписи в индустрию мы обязаны не Эдисону, а его врагу Берлинеру, предложившему записывать звук не на валиках, а на дисках, которые можно было быстро наштамповать практически в любом количестве. Эдисон начал всеми доступными способами бороться с созданными Берлинером граммофонами. В ходе этой войны он не только умудрился изобрести способ тиражирования валиков, но и впервые обратил внимание на меломанов, в которых увидел потенциальных клиентов. Для них он выпустил на цилиндрах серию записей солистов Metropoliten Opera. Но победить грампластинку цилиндру Эдисона так и не удалось: штамповать валики многотысячными тиражами оказалось невозможно. В 1913 году Эдисон признал поражение. Валики некоторое время продолжали использоваться в основном для любительских записей, подобно бытовым магнитофонам.

Поскольку вокруг звукозаписи постоянно возникали патентные споры, все подробности технологического процесса были засекречены. Читатели издававшихся в те годы граммофонных журналов тщетно просили объяснить им, как изготавливаются грампластинки. Вот как отвечал журнал «Граммофон и фонограф»: «Запись для граммофона составляет секрет нескольких граммофонных компаний, но охраняется очень строго; литературы по этому вопросу нет».

А лидером производства пластинок и цилиндров стала французская компания Pathe, память о которой увековечена в слове «патефон». Именно Pathe первой пришла со звуковым товаром на российский рынок. В 1903 году компания произвела первую запись на территории России, а в начале 1904-го коммивояжеры распространяли продукцию уже по всей стране. Любопытно, что первое время на пластинки записывали объявление примерно такого содержания: сейчас таким-то артистом будет исполнено то или иное музыкальное произведение, а запись сделана для компании братьев Пате (или же просто для патефона).

Одновременно с Pathe в Европе начала действовать Berliner's Gramophon Company. В октябре 1898 года в Ганновере смонтировали четыре гидравлических пресса, которые стали печатать пластинки прямо под открытым небом. Это было первое предприятие, отказавшееся от валиков и выпускавшее только пластинки. Примерно тогда же Gramophon Company начала регулярно проводить выездные сессии грамзаписи в различных городах Европы и записывать там лучших исполнителей. А первым городом, куда приехали специалисты компании, стал Петербург.

Граммофоны были дорогими. В 1904 году аппарат «с продолжительным заводом» стоил 80 рублей, «с концертной мембраной и большим рупором» – 100 рублей, а граммофон «Монарх-Гранд» «с рупором из чистого серебра 84-й пробы» – 600 рублей. За такие деньги можно было купить небольшой дом. Понятно, что далеко не каждый мог позволить себе личный граммофон. Поэтому сначала компании отдавали предпочтение большим и громко играющим аппаратам, которые можно было установить в ресторане или парке. Тем более что задолго до изобретения фонографа в российских точках общепита устанавливали музыкальные шкатулки, способные сыграть несколько мелодий. В 1860-е годы среди московских любителей прекрасного пользовалась большой популярностью музыкальная машина ресторана «Прага», исполнявшая отрывки из опер, еще не известных широкой публике. Поэтому и первые граммофоны воспринимались как модернизированный вариант музыкальных шкатулок.

Создание аппаратов для прослушивания пластинок казалось делом весьма перспективным. В 1913 году в Петербурге было зарегистрировано крупное акционерное общество «Таксограммофон и музыка». Его учредители исходили из того, что «работоспособность пластинок при проигрывании на таксофоне дает несравненно большую выручку за каждую пластинку, чем продажа таковой в розницу». Правда, начавшаяся Мировая война не позволила развернуть производство.

В начале XX века большой популярностью пользовались концерты, когда зрители сидели перед эстрадой, на которой играл граммофон. Рекламные объявления уверяли, что слушать механического певца намного приятнее, чем живого, поскольку артист может отойти в дальний конец сцены, а то и просто повернуться к зрителю спиной, а граммофон дает ровный и чистый звук. (Что касается чистоты звука, то здесь налицо сильное преувеличение – справиться с характерным шипением создателям граммофона не удавалось.)

Такие концерты показывали, что граммофон – это не аттракцион вроде карусели, а вполне солидное развлечение. В погоне за респектабельностью звукозаписывающие фирмы (одна из наиболее известных так и называлась – «Граммофон») были готовы привлекать к сотрудничеству прославленных артистов, несмотря на то что их записи не всегда окупались. Такая политика принесла свои плоды – аппарат, способный заменить оркестр недорогого ресторана, теперь мог составить конкуренцию консерватории и оперному театру. В газете «Санкт-Петербургские ведомости» периодически печаталось объявление, что в Таврическом саду установлен граммофон и почтенная публика может послушать в его исполнении Шаляпина, Карузо и других знаменитых певцов.

В России всегда с трепетом относились к достижениям западной техники, поэтому солисты столичных театров охотно пели в студиях звукозаписи. В 1901 году записали свои первые пластинки Шаляпин и Собинов. К этим опытам относились по-разному: одни видели в них профанацию оперного искусства, другие пытались вычислить, какой гонорар получил тот или иной прославленный исполнитель за запись. «У нас в России, – писала в 1902 году "Русская музыкальная газета", – американское общество "Граммофон" в грандиозных размерах и с невероятной материальной прибылью эксплуатирует все богатства музыкального творчества наших русских композиторов при содействии первоклассных певцов и певиц, уплачивая им баснословные суммы, доходящие до 10–15 тыс. рублей за несколько спетых ими романсов или оперных арий». Нужно сказать, что эта нещадная «эксплуатация» была весьма плодотворной – в 1902 году фирма «Граммофон» выпустила 1500 пластинок с записями русских исполнителей.

Не меньшей популярностью пользовались в России записи европейских певцов, что заставило руководство Gramophon Company резко расширить их ассортимент и повысить гонорары западным исполнителям. В начале XX века работавший исключительно на Россию рижский завод выпускал 7500 дисков в день.

Поняв, что музыкальные пластинки – это всерьез и надолго, Gramophon Company занялась разработкой единого стандарта для своей продукции. Начали с хронометража. Выяснилось, что средняя длительность звучания большинства музыкальных номеров составляет три минуты. В силу этого был избран формат диска, время прослушивания которого доходило до пяти минут. Тогда же начались первые опыты с долгоиграющими пластинками. Первые пластинки были односторонними, а позже они стали своеобразным знаком отличия, которого удостаивались лишь наиболее знаменитые артисты – звезды первой величины. В России на односторонних пластинках записывали лишь Шаляпина, Нежданову, Липковскую, Собинова, Смирнова и Дамаева. Вскоре появилось несколько серий пластинок, дизайн которых четко указывал на статус исполнителя: если обычные диски (тогда их называли «рекордами») выходили с черной этикеткой, то для звездной серии использовалась этикетка красного цвета. При этом обычная пластинка большого формата стоила три рубля, а красная этикетка поднимала цену до пяти. Однако самой престижной была оранжевая этикетка, которую помещали только на пластинки короля басов Шаляпина и короля баритонов Баттистини.

Обычная пластинка большого формата стоила три рубля, а красная этикетка поднимала цену до пяти. Однако самой престижной была оранжевая этикетка, которую помещали только на пластинки короля басов Шаляпина и короля баритонов Баттистини.

Культ знаменитостей активно поддерживался прессой, которая с удовольствием писала о том, сколько получают оперные примы и премьеры от звукозаписывающих фирм. Газеты с восторгом сообщали, что Шаляпин не берет за выступление меньше 10 тыс. рублей, а каждая нота, спетая Энрико Карузо, стоит червонец.

Однако существовала еще и эстрада. Портреты тогдашних звезд не сходили со страниц прессы, а рассказы об их туалетах, домах, собачках и супругах интересовали всех не меньше, чем личная жизнь известных оперных певцов и певиц. Самой яркой фигурой в масскультуре начала XX века, несомненно, являлась Анастасия Вяльцева. Газеты называли ее «ярой жрицей пошлости», но успех ее концертов был колоссальным. Публика и благожелательно настроенная часть критики неизменно сопровождали ее имя эпитетом «несравненная». Пресса писала об огромном состоянии артистки, о годовом доходе, зашкаливавшем за 100 тыс. рублей, о собственном вагоне, в котором она, подобно императрице, путешествовала по стране, а также о том, что генерал Куропаткин взял на войну граммофон с коллекцией вяльцевских пластинок. Газеты, например, сообщали, что она отказалась от концертов и, бросив все, отправилась на Дальневосточный фронт к раненому мужу (что только способствовало ее популярности). Однако даже Вяльцева, чьи пластинки расходились фантастическими тиражами, не могла конкурировать с Шаляпиным.

Подделок в начале века было немало, но считается, что первый контрафактный звуковой товар появился именно в России.

Шаляпина записывали очень много, тем не менее известно, что его первое посещение студии звукозаписи закончилось бесславно. В 1901 году одна из газет писала, что знаменитый певец отказался петь в металлическое «ухо»: «Успешно прорепетировав несколько романсов, артист приготовился петь. Аппарат был пущен в ход, но Федор Иванович молчал и только слабо шевелил губами. Когда аппарат был остановлен, артист заявил, что петь для граммофона он никогда не будет. В этот раз в самом деле он сел на извозчика и уехал». Однако Шаляпин быстро нашел общий язык с техникой. К тому же гонорары за выступление перед рупором были на порядок выше, чем за концерты, и Gramophon Company выпустила целую серию шаляпинских пластинок. Их успех был оглушительным, и вскоре рынок наводнили пиратские перепечатки и просто поддельные диски, на которых под Шаляпина пел неизвестный имитатор. В результате на каждой шаляпинской пластинке стали помещать специальное свидетельство о подлинности вроде такого: «1910 ноября 18-го дня я, нижеподписавшийся артист Федор Шаляпин, сим удостоверяю, что граммофонные пластинки я напечатываю исключительно для акционерного общества „Граммофон“ (по нотариальному условию), а потому всякое появление граммофонных пластинок с напетыми мною пьесами в других каких бы то ни было обществах мною признаются за подделку».

По всей стране граммофоны агитировали за советскую власть голосами Ленина, Троцкого, Калинина, Зиновьева, Коллонтай. Единственное, чего граммофоны не умели, так это отвечать на вопросы из зала.

Подделок в начале века было немало, но считается, что первый контрафактный звуковой товар появился именно в России. Уже в 1902 году «Музыкальная газета» затеяла дискуссию об авторском праве на грамзапись. Однако пираты в дискуссии не участвовали, зато стремительно наращивали производство, и к 1910 году рынок был завален «левыми» записями. Правда, в отличие от нашего времени пиратские пластинки стоили почти столько же, сколько и легальные. Дело в том, что материал, из которого изготовляли диски, был очень дорогим, его стоимость составляла основную часть их цены.

Пиратство приобрело такие масштабы, что в 1911 году Государственная дума приняла закон об авторском праве, которым среди прочего регулировался и выпуск пластинок. Вскоре после принятия этого закона ряд пиратских фирм объявили о самоликвидации.

После революции производство грампластинок прекратилось. В 1919 году магазины и мастерские, выпускавшие и продававшие граммофоны, фонографы, пластинки и валики, были национализированы и переданы в ведение музыкального отдела Наркомата просвещения. Тогда же восстановили и один из заводов грампластинок, где развернули производство агитационной продукции. Интерес большевиков к говорящим машинам вполне понятен: рассылать по всей стране пластинки проще, чем агитаторов, а проведение митинга удобнее поручать «товарищу граммофону». Впервые в мировой практике пластинки стали выпускать для целей пропаганды. Каждый большевик, мнивший себя трибуном, считал своим долгом увековечить свое ораторское искусство. По всей стране граммофоны агитировали за советскую власть голосами Ленина, Троцкого, Калинина, Зиновьева, Коллонтай. Единственное, чего граммофоны не умели, так это отвечать на вопросы из зала. В 1919–1921 годах были записаны 13 выступлений Ленина. После вождей пришла очередь эстрадных певцов (их печатали в основном с дореволюционных матриц). В отличие от речи Ленина «Что такое советская власть» на эти пластинки у крестьян было можно выменять хлеб.

Когда, по мнению Сталина, в СССР «жить стало лучше, жить стало веселее», правительство озаботилось приобщением широких масс пролетариата к музыке. В августе 1933 года производство граммофонов и пластинок было переведено из слабосильного Наркомата легкой промышленности в могучий Наркомтяжпром. И, надо сказать, в соответствующий художественный совет вошли не только партийные функционеры, но и люди искусства – Гольденвейзер, Ипполитов-Иванов, Качалов, Шостакович, Собинов, Нежданова. Тиражи пластинок резко выросли. Во дворах играли новенькие патефоны, а жители коммунальных квартир танцевали танго под песню про утомленное солнце. Начали выходить и записи классической музыки. Дмитрий Шостакович вспоминал, что однажды Сталин услышал по радио выступление Марии Юдиной и потребовал ее пластинку. Записей пианистки тогда еще не было, однако ради вождя тираж напечатали за одну ночь.

В середине 1950-х в Советском Союзе стали делать гибкие грампластинки, которые изготовляли полукустарным способом и полулегально. Они активно продавались на курортах Крыма и Кавказа. А в столичных городах появившиеся в те годы стиляги собирали джазовые записи, выполненные на старых рентгеновских снимках (сквозь звуковые дорожки были хорошо видны вывихи и переломы). Правда, эта «музыка на костях», как называли такие пластинки, просуществовала недолго и вскоре была вытеснена магнитофонами.

Технология изготовления грампластинок совершенствовалась (как и техника для их проигрывания), и тиражи росли с фантастической скоростью. В 1970-е годы во всем мире ежегодно выпускалось порядка 200 млн пластинок. Однако этот расцвет был кануном забвения. Грампластинка, которая почти полстолетия являлась фактически единственным музыкальным носителем, потом долгое время жила параллельно с магнитной пленкой, пока не начала гибнуть под натиском «цифры». К концу XX века «винил» постепенно стал экзотикой (хотя до сих пор существуют фирмы, выпускающие проигрыватели и грампластинки для меломанов – поклонников «правильного» аналогового звука). Что поделаешь, прогресс движется по цифровому пути – такова реальность.

II
Вещи на все времена

13
Камушки за пазухой

Бриллианты доступны немногим. Между тем алмазы, из которых их делают, в природе распространены ничуть не менее, чем, скажем, каменный уголь. Так почему же уголь дешев, а алмазы дороги? Потому что их специально добывают по чуть-чуть.

Первым этот секрет открыл Сесил Родс, основатель компании De Beers. Он сократил количество алмазных копей – и его компания стала процветать. Процветает и сейчас, потому что все последующие владельцы алмазного гиганта свято блюдут заветы Родса.

В 1870 году Сесил даже не предполагал, что спустя всего 21 год он возглавит компанию, контролирующую 90 % рынка алмазов. Его первое предприятие было всего лишь скромной фермой.

В 17 лет будущий основатель De Beers Сесил Родс узнал, что жить ему осталось максимум года два-три. Так, по преданию, считали лечившие его многочисленные врачи. Мать, к счастью, была настроена оптимистично. Чахоточного юношу отправили в Южную Африку. И буквально через пару месяцев «умирающий больной» настолько окреп, что открыл собственное дело.

В 1870 году Сесил даже не предполагал, что спустя всего 21 год он возглавит компанию, контролирующую 90 % рынка алмазов. Его первое предприятие было всего лишь скромной фермой. Сесил собственноручно собирал на своих полях хлопок и сам же отвозил его на железнодорожную станцию.

Там, ровно в тех же составах, в вагоны которых Сесил Родс сгружал хлопок, следовал куда более ценный груз – золото и алмазы.

Бесценная алмазная пыль буквально витала в воздухе Африки. Всего несколькими годами ранее путешественники обратили внимание на маленький блестящий камешек, с которым играл в пыли абориген. При ближайшем рассмотрении камешек оказался алмазом. Незадачливый местный житель за чисто символическую плату показал бледнокожим туристам место, в котором он нашел камень.

Так было открыто одно из крупнейших в мире месторождений алмазов в районе Кимберли под названием «Большая дыра». Все неудачники Европы поспешили в Южную Африку в надежде разбогатеть. Шахты по добыче золота и алмазов росли, как грибы. Если бы не здоровье, Сесил Родс давно бы забросил ферму и устремился на поиски богатства. Пока же ему ничего не оставалось, как наблюдать за деньгами, неспешно проплывающими перед его носом под размеренный стук колес…

«Спешить нужно медленно», – любил повторять Сесил Родс и определенно знал, о чем говорил. Годы раздумий об алмазной пыли не прошли для него даром. К 1881 году Родс уже был не только фермером, но и заметной политической фигурой в английских колониях. Тот факт, что Сесил не блистал красноречием, не мешал ему влиять на людей. Точнее, навязывать им свою точку зрения. За время работы в парламенте колоний Южной Африки Сесил приобрел немалый опыт лоббирования законопроектов. Теперь Родс мыслил стратегически.

Вместо того чтобы купить на свои деньги несколько участков для добычи алмазов, он решил оккупировать весь рынок этих драгоценных камней. Для этого следовало лишь скупить все шахты Кимберли, разорив предварительно их владельцев, конечно. После этого можно было бы диктовать цены.

Осуществлению грандиозного плана препятствовало лишь одно обстоятельство – деньги. Сумма требовалась не менее грандиозная, нежели сам проект. Такими деньгами в конце XIX века располагали лишь Ротшильды.

Именно к ним и отправился Сесил Родс.

В отличие от других просителей Ротшильдов, Родс на практике показал, что умеет доводить начатое дело до конца – на примере тех же законопроектов. Кроме того, до него столь отчаянный план завоевания рынка алмазов никто не предлагал.

Ротшильд сразу же оценил идею: контроль над алмазными копями Южной Африки означал мировую монополию над ценным сырьем, что обещало сказочные прибыли. Через три дня Родсу выдали кредит.

Он вернулся в Кимберли с миллионом фунтов стерлингов. Теперь ничто не мешало Сесилу приступить к завоеванию рынка.

Используя все доступные средства (в том числе поджоги шахт и запугивание рабочих), Сесил скупил все без исключения мелкие алмазные шахты.

В области Кимберли, где сосредоточены основные шахты по добыче алмазов, трудились немало старателей. Родса это нисколько не смущало. При деньгах Ротшильда и поддержке влиятельных парламентариев мелкие золотодобытчики не могли даже претендовать на звание конкурентов Сесила. Его главными и в общем-то единственными противниками оказались Исаак и Генри Барнетты – сыновья лондонского раввина. Они семь лет разрабатывали месторождение. К моменту схватки с Родсом братья успели захватить несколько перспективных участков и получали вполне приличный доход.

Используя все доступные средства (в том числе поджоги шахт и запугивание рабочих), Сесил скупил все без исключения мелкие алмазные шахты. После этого он выбросил на рынок рекордное количество камушков. По рекордно же низкой цене. Компания Исаака и Генри Барнеттов не смогла выдержать многомесячного падения цен на алмазы и разорилась всего полгода спустя.

Это был настоящий триумф. Родс более чем оправдал ожидания Ротшильда: в 1888 году он объединил все рудники Кимберли в одну компанию – De Beers Consolidated Mines. В 1891 году она взяла под контроль 90 % рынка алмазов.

Казалось бы, прибрав к рукам крупнейшее в мире месторождение алмазов, Сесил Родс должен был заполнить рынок камнями своей компании. Он же, напротив, сократил их добычу. Свою рыночную политику Родс сформулировал на первый взгляд в простой фразе: «Если бы на всем свете было только четыре человека, алмазов следовало бы продавать столько, чтобы хватило лишь для двоих».

Для успеха требовался дефицит. Вычислить его оптимальные размеры оказалось не так сложно. Основные покупатели бриллиантов – женихи. Согласно переписи населения тех лет, в Европе и Америке происходило примерно восемь миллионов свадеб в год. Следовательно, алмазов нужно было продавать примерно столько же. Или чуть-чуть больше.

Сделав эти нехитрые подсчеты, Родс распорядился сократить продажи на 40 %. Часть шахт пришлось закрыть. Тысячи горняков остались без работы. Из-за нехватки сырья из 10 тыс. гранильщиков Амстердама 7 тыс. оказались не у дел. Однако Сесила это беспокоило мало. Цены на необработанные алмазы в течение месяца выросли в полтора раза.

Следующим стратегическим шагом Родса стало создание первой в мире корпорации по продаже алмазов —

Diamond Syndicat. После ее появления в 1893 году гранильщики стали получать лишь столько камней, сколько считал нужным Родс. De Beers держал рынок на голодном пайке, что позволяло методично поднимать цены.

Не помешало этому и появление новых поставщиков. В первое время De Beers в силу авторитета компании удавалось регулировать цены на рынке и после открытия месторождений в Анголе, Конго и в Юго-Западной Африке. Однако чем больше участников приходило на рынок, тем более хрупким становилось равновесие. Новые алмазные магнаты стремились к быстрой прибыли и мало заботились о будущем. Результатом стали периодические кризисы, сопровождавшиеся резким падением цен.

Эрнст Оппенгеймер начал свою карьеру с должности помощника торговца алмазами. Здесь, собственно, он и узнал, каким образом формируются цены на этом капризном рынке.

Возможно, Сесил Родс и нашел бы какой-то баланс интересов всех сторон. Но в 1902 году он умер, не оставив преемника. Большую часть своего состояния Сесил завещал Оксфорду. Три миллионов фунтов ушло на стипендию его имени.

Спустя два года со смерти Сесила Родса руководству некогда могущественной компании пришлось уступить контроль над добычей алмазов совету директоров нового месторождения «Премьер». 1907 год ознаменовался крахом на биржах США. Добычу алмазов пришлось сократить. К огромному огорчению руководства De Beers, в 1912 году на территории немецкой колонии в южноафриканской пустыне (сейчас Намибия) были найдены новые богатые алмазные россыпи. Всего говорили о том, что De Beers пришел конец.

В качестве спасителя компании суждено было выступить Эрнсту Оппенгеймеру – давнишнему конкуренту De Beers.

Сын мелкого торговца сигарами из городка Фридберг, Эрнст Оппенгеймер начал свою карьеру с должности помощника торговца алмазами. Здесь, собственно, он и узнал, каким образом формируются цены на этом капризном рынке. В 1917 году его перевели в филиал фирмы Дункельсбулера в алмазную столицу мира – Кимберли. Тут уже было где развернуться. Эрнст начал приторговывать камешками. Ему удалось стать партнером в нескольких артелях алмазодобытчиков – прежде всего в тех, которые действовали в германской части Юго-Западной Африки. В его голове зрел честолюбивый план – возродить могущество De Beers. Естественно, после того как в его руках окажется контрольный пакет компании.

Конец Первой мировой стал для молодого Оппенгеймера звездным часом. Сначала он организовал Англо-Американскую корпорацию Южной Африки (ААК), специализировавшуюся на добыче золота, платины и других драгоценных металлов. В 1919 году, заручившись поддержкой финансового магната Джона Моргана, основал компанию Consolidated Diamond Mines of South-West Africa. Это позволило Эрнсту скупить большую часть алмазных концессий, принадлежавших ранее немецким монополиям. Причем в CDM Оппенгеймер занимал всего лишь пост одного из членов наблюдательного совета. Тем не менее вся компания контролировалась созданной им ААК. По манере ведения бизнеса Эрнст Оппенгеймер ничем не отличался от Сесила Родса.

Новый экономический кризис оказался на руку честолюбивому предпринимателю. Резкий спад цен в 1921 году привел к развалу всей алмазной промышленности. Новые производители сырья – Ангола, Бельгийское Конго, Золотой Берег – просто подорвали рынок. Когда охваченные паникой промышленники этих стран стали продавать свою продукцию по бросовым ценам, De Beers уже не смог сдержать натиск: у компании не хватало средств для приобретения избыточного сырья. Гранильщики и ювелиры, пользуясь небывало низкими ценами, кинулись скупать камни и вскоре начали разоряться – они не находили сбыта своему товару. Потребители с огромным подозрением отнеслись к рекордному снижению цен и просто перестали приобретать драгоценности.

Пока покупатели размышляли, стоит ли вкладывать деньги в то, что постоянно падает в цене, а ювелиры переквалифицировались в оценщиков краденого, Оппенгеймер не спеша собирал акции De Beers, которые теперь стоили дешевле ценных бумаг свечных заводов.