Текст книги "На краю государевой земли"

Автор книги: Валерий Туринов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

«Вон какими кренделями жизнь-то ходит!»...

Князь Пётр обнял за плечи Тухачевского и громко забубнил ему на ухо:

– У Абака много людей, очень много. Аблайгирим привёл ещё чёрных калмыков... И надо побить Тарлавку на Чингизке-реке. Пока он сидит там один. Врозне-то бить легче! Понятно?..

– Да, понятно! – согласился Тухачевский с ним.

– Ты как: сотником ходил, аль головой? – опять спросил Пущин его.

– Сотником. У гетмана Жолкевского в войске. Ещё 20 лет назад, – ответил Яков, внимательно глянул на него и понял, что это не произвело должного впечатления на старого сотника. – Ты слышал про такого?

Пущин поджал губы: мол, ему это ничего не говорит.

– Это коронный польский гетман, – стал объяснять Тухачевский, видя, что все в избушке стали прислушиваться. – Он разбил полки Дмитрия Шуйского, под Клушино, и ввёл в Москву польское войско... Потом, через три года, я ходил полковым головой под Смоленск.

Заметив, как тряхнул лысеющей головой и подтянулся старый сотник при его последних словах, он продолжил дальше.

– В войске князя Дмитрия Черкасского... И тот послал меня на рубеж: острог ставить. Перекрыть путь литовским людям, что подвозили хлеб в крепость, своему гарнизону: голодно там было... Послал с Михаилом Новосильцевым.

– С Новосильцевым! – вырвалось у Пущина. – Он воеводил тут, с Волынским ещё! Ишь, мир-то как тесен! Хм! – загорелся он глазами, озираясь кругом, помолодел лицом.

– Да, он рассказывал, – посмотрел Яков на Пронскою и понял по его глазам, что он всё знает про тот случай под Смоленском. Тогда под Смоленском Яков не задумывался о том, что произошло по его вине и Михаила Новосильцева. Его угнетало иное: там, на литовском рубеже, в тот ненастный день побили много его ратников, его товарищей. И он выл, пьяно матерился, глядя на горой наваленные трупы...

– Ты, Яков, поход веди скорым делом, – заговорил Пронский; ему, как воеводе, тоже надо было что-нибудь сказать в напутствие Тухачевскому. – Не то не управишься там со казаками. Вольничают тут здорово! Вот когда им дышать будет нечем – тогда дерутся зло.

Федька заелозил на лавке и махнул рукой Матрёнке, чтобы она подала на стол ещё что-нибудь. Но та, позёвывая, не заметила его знака. Она уже разочаровалась в скучном мужике, каким оказался этот красавчик: всё говорит про воинское, да про воинское...

Дарья толкнула её в бок, чтобы она не торчала хотя бы на пути, и сама подала на стол ещё брагу и с ней мясо. Всё больше сердясь на Матрёнку, она не удержала миску с мясом в руках и бухнула её прямо перед Пронским, не зная, что тот не ест мясо.

Князь Пётр маялся желудком, к концу своего воеводства позеленел лицом и держался только на водке и рыбе. Может быть, ему помогла бы шептуха Фёкла своими травками и заговорами. Но вот уже пять лет как той не стало, а другая никак не заведётся в остроге... Лекарь!.. Но тот лекарит только коней... И сейчас, в гостях, он нажимал всё время на Федькиных лещей, да ещё поставили перед ним осётра, дабы уважить его. Мясо Дарья ставила не со злого умысла, а чтобы напомнить воеводе о своей нужде. Ему же специально готовили рыбу: вяленую, чуть подсоленную, лежала и свежая, мороженая, в сенцах... «Если хочешь – Дарья приготовит», – сразу предложил Пущин воеводе, когда они уселись за стол... Но воевода отказался.

– Мать, ты дала бы хлеба, – заворчал Пущин на жену.

Дарья толкнула его в бок, показала взглядом на воеводу: мол, проси от него выдачи окладного зерна.

Пронский заметил их выразительную возню, пробормотал, что вот, дескать, с новым воеводой, с Татевым, придёт обоз с хлебом, с него и будете спрашивать.

Стемнело. Матрёнка засветила у печки жирник, поставила ещё один на стол, подле гостей. Гришка же, поев, снова ушёл в свой угол, за печку.

Харламов прислонился к тёплой бревенчатой стенке избёнки, уронил на грудь голову и задремал. Изредка он всхрапывал и тут же испуганно открывал глаза и мутным взором водил вокруг.

Васька Свияженин, от нечего делать, стал пробовать силу Федьки. Он завозился с ним за столом, стал сгибать ему руку, пытаясь положить её на стол.

Федька упёрся, а Васька нажал, выкручивая ему руку... Силён же бес... Федька покраснел, запыхтел, сопротивлялся... И вдруг он вывернулся из-под него – рывок на себя... И Васька полетел на пол, потянул за собой и его, опрокинул лавку. Так что Пущин едва успел вскочить с неё.

Федька с Васькой сцепились и покатились по полу. В тесной избёнке затрещали лавки, с грохотом попадали около печки ухваты. Там что-то загремело. Избёнка вздрогнула. Взвизгнула Матрёнка...

– Федька, Васька, да перестаньте же! – закричала на них Дарья.

Иван пересел на другую лавку: на ту, что была пришита гвоздями к стене. Сшибить её было невозможно. На ней сидели Пронский с Тухачевским.

Фигурой Федька, повзрослев, вышел не в отца, а в деда, со стороны Дарьи. Тот-то мужик был так мужик, невысок был ростом, но кряжист. Сани ворочал в одиночку. Бывало, подхватит их сзади за полозья, крякнет – хоп – и одним махом опрокинет. Да так, что сани трещат, как под иным конягой.

Пронский уставился было пустыми глазами на драчунов. Затем он стал тыкать Якову в грудь пальцем с изуродованным ногтем, что-то заговорил, вяло ворочая языком.

Из-за грохота в избёнке ничего не было слышно.

И князь Пётр повысил голос, крикнул ему, чтобы поговорил с кем-то...

– A-а! Ядновский! – понял Яков.

– Да, да, со ссыльным, «шляхтичем»!.. Не простой мужик!

Пущин тоже полез к нему же, к московскому боярскому сыну, но уже со своим советом, чтобы идти им, пешим, ранней весной, когда коню лихо будет...

– И степняк вот он тебе – тёпленький, без коня-то!

А Яков в ответ ему, криком на ухо:

– Федьку возьму сотником!.. Как на то глядишь?!

– Да ничего, справится! И я водил в его годы отряды! Только ты, Яков, – понизил Пущин голос, видя, что Федька с Васькой унялись и поднимают лавки и ухваты, раскиданные по избе, – держи его! – с силой сжал он пальцы в кулак. – Норовистый он. Всё по-своему хочет делать, а ума и навыка ещё мало... Вот и выходит всё наперекосяк!..

Наконец, Пронский поднялся с лавки, собрался уходить. За ним поднялся и Тухачевский. Он крепко пожал на прощание руку старому сотнику и обещал заглянуть ещё к нему перед походом.

Гости ушли. С ними, провожая их, вышел из избы и Федька. Иван походил по избе, бездумно прибирая поломанные пьяными мужиками вещи. Затем он снова сел за стол и стал вполуха слушать как что-то толковала Дарья с неразумной Матрёнкой. Ему ни о чём не хотелось ни думать, ни говорить. В груди поселилась тоска, к горлу подкатил комок, смочил влагой глаза. Благо, в полумраке избы это было незаметно. Ему было горько оттого, что оказался уже никому не нужен, ни на что не годен. Его же, по старинке ещё, тянуло в поход. Хотелось хотя бы на время покинуть избёнку и тесный острожёк. Душа просила простора, как и прежде, как бывало. Он ведь всё тот же. Вот только ноги уже не те. Далеко не уйдёшь, разве что верхом, по летнему пути... Но какой воевода пустит его сейчас сотником?.. Не-е! Не возьмут! А в рядовых он и сам не пойдёт. Зачем? Чтобы тот же десятник Демка Орлик, губошлёп, поизмывался над ним?.. Не-е! Этого он не даст. То ж не поход будет!.. Да и Федьке-то потом как смотреть в глаза. Тот в гору идёт, только-только в сынах боярских начал ходить, обвыкает. И уж точно скажет, что под дых влепит: «Батя, ты почто меня вниз утягиваешь? Срамоту наводишь на Пущиных!»...

Вернулся Федька и о чём-то стал препираться с Матрёнкой.

«У Федьки с Матрёнкой детей не будет, – занятая своими мыслями, подсела Дарья к мужу на лавку, наблюдая за сыном и своей нелюбимой снохой. – Надо поговорить с Иваном... Да что это изменит? Федька всё равно никого не послушает... А уж тем паче отца!»

В глубине души она радовалась, что у сына всё так повернётся. Не одобряла она его семейной новины. Правда, хотелось внучку и от сына. Но раз такое дело, то пока можно повозиться и с Варькиными, подождать, может, всё уладится и у Феденьки. Бросил бы он только эту – тёлку-то...

Матрёнка была бабой в теле, обошла в этом даже Настюху. Это было бы полбеды, да вот к тому же она была глупа. И это тоже ничего: ум-то бабе вроде бы не к чему. А вот что беда – так это её нутро: как что – так заведётся. Поколотить может, даже их, стариков. Добро, пока достаётся только одному Федьке.

«У них совсем как у Яцки Высоцкого с Литвинихой, – подумала она о своей старой соседке по Сургутскому острожку. – А уж словами несёт: тут хоть уши затыкай – и в погреб!»

Она усмехнулась, вспомнила: по старой памяти ещё, подкатил как-то раз Федька к Маше. И та отхлестала его какой-то грязной тряпкой, что попалась ей под руку. А потом вышла драка ещё и с Чеусом, её мужем: Федьке ещё раз всыпали. И скандал разнесло по всему острогу... А что тут вытворяла Матрёнка-то!.. Ужас!..

О Васятке, о малом, они уже давно забыли в их семействе. Да и зачем? С тех пор прошло добрых полтора десятка лет. Всё давно отболело, даже у Ивана. Тот вон уже перестал вспоминать о Баженке-то. Ещё как-то посокрушался, когда умерла Катерина, пережив своего атамана всего-то на пару годин... И Зойка где-то сгинула, в схимницах, говорят. А где – никто не знает.

Глава 10. Разгром Тарлавкина городка

– Эх-ха!.. Эх-ха! – хрипло дышал Яков, пуская изо рта пар и ритмично перебирая лыжами. Тяжко ему было. Он так и не привык к ним: путался, волочил ноги. Но всё же бежал, бежал в полную силу со всеми, хотя и на пределе. Время было в обрез. Он чувствовал это обострённо, достаточно повоевав уже за свою беспокойную жизнь. И чем-то она у него, порой приходила к нему мысль, стала напоминать жизнь Валуева. О ней тот, как-то раз бражничая, поведал ему. Давно уже то было, во времена Скопина, вспомнил он большого воеводу, князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Тем всегда восхищался Валуев... А вот уже нет в живых и самого Валуева, как ему поведали знакомые того... В его младшую дочь Татьяну, красавицу, Яков влюбился с первого взгляда. Увидел он как-то её и сразу отошёл сердцем. Ожил он и стал забывать свою первую жену, Матрёну: та отпустила его на волю... И он был за то благодарен Татьяне. Она вернула его к жизни, пусть и не досталась ему: вышла замуж за Никиту Карамышева. А тот, оказывается, был как-то при Валуеве вторым воеводой... «Эх-ма! Увели девку!»...

– Яков, передохнуть бы надо! – подбежал к нему Федька.

– Терпи, Фёдор, терпи, – пробормотал он, стал подбадривать его. Хотя подбадривать надо было его самого. Федька-то был свеж, как из баньки, не то что он сам. Тому, здешнему, хоть бы что, а его аж до самых кишок пронимают эти окаянные сибирские морозы. И вроде бы половина марта уже позади.

– Казаки стонут!

– Ничего: постонут – легче побегут.

Федька что-то проворчал, усмехнулся, откатил от него и дунул, ну совсем как лось, здоровущий. Вспахивая лыжами тонкую пушистую порошицу, припудрившую ночью наст, он побежал так, будто и не было у них позади двух недель изнурительного пешего перехода по закованной в лёд Оби.

К городку Тарлава, на Чингизке-реке, они подошли на исходе семнадцатого дня гонки по зимнику. Шли они с нартами, запасом зелья, картечи и медными пушками скорострелками. Городок выдавал себя ещё издали: по изрытому скотом снегу в окрестностях, куда его выгоняли на скудный подножный корм. А затем выплыл из степи и он сам, обнесённый земляным валом и деревянным тыном. Перед тыном намело огромные и твёрдые, как камень, сугробы. Ну хоть въезжай по ним на коне за стены. Оттуда, из-за стен, тянулись к небу жиденькие струйки дыма из юрт и избушек, рубленых по-русски, в охряпку... Сейчас, среди унылой зимней пустыни, городок смотрелся гостеприимно, манил, обманчиво суля тепло и сытый отдых. А вот попробуй-ка подступи. Тут же со стен ударят стрелы: «Вжиг, вжиг!»... И только считай покойников.

И не пошёл, не кинулся Тухачевский сразу на приступ.

– А ну, Бурлак, давай поглядим, что Тарлавка нагородил тут! – хлопнул он по плечу джагатского мурзу и крикнул Пущину: – Федька, ты с нами!.. Баженка, ставь лагерь! – приказал он Карташову, боярскому сыну, под началом которого была сотня стрельцов. – По-скорому, не возись! С утра на приступ... Ты, Бурлак, поведёшь своих! Тарлавка с Аблайгиримом разорили тебя! Вот и посчитаешься!

Джагатский мурза Бурлак, уже старый, но ещё в силе татарин, выступил против своего соплеменника, мурзы Тарлава, после того как тот сделал на него набег вместе с тестем Абаком. Они сожгли его городок и запасы хлеба. Побили они и многих его людей. Обозлились же они на него из-за того, что им пришлось повернуть назад, когда вести об их походе на Тоянов городок дошли вперёд их до Томска. А дошли-то они из улусов Бурлака. И воеводы послали туда казаков. И между Бурлаком и Тарлавом залегла тропа войны. Теперь Бурлак уже в свою очередь побил людей Тарлавки, а пленных привёл в Томский... Тогда была вторая половина мая. Казаки вышли в поход на стругах, а Бурлак двинулся вместе с ними вдоль реки конным ходом. На землях Тарлава, на переправе через Обь, они накрыли мурзу Казгулу. Тот был в сговоре с Тарлавкой. Бой был коротким. Казгула бежал с переправы, потеряв много убитыми от самопалов казаков. Бурлак кинулся преследовать его. Два дня шёл он по его сакме, изогнал в степи, посёк самого мурзу и его людей. Но душа болела у него. Всё ещё ходил где-то на кочевьях у своего тестя Тарлавка. И, по слухам, он сговорился с Аблайгиримом и калмыками на новый поход в землю джагатов и на Томский... Поэтому-то и пошёл Бурлак на его городок, когда дознались, что Тарлавка окопался на Чингизке: зимует, спрятался за валом и стенами, надеется отсидеться, если на него придут из Томска.

Как не торопил Яков сотников, не подгонял, а всё равно раньше, чем к полудню следующего дня, подготовиться не успели.

Позади уже был Василий тёплый, но по утрам над заснеженной степью всё также холодило, и под ногами хрустел крутой наст.

После двухнедельной гонки казаки и стрельцы с трудом поднялись с ночной промёрзлой степи на городок. И они пошли, пошли с самопалами, загорячились, толкая впереди себя нарты с огромными деревянными щитами, сшитыми из досок. И поплыли щиты по степи, как паруса над стругами... Не зря всё-таки заставил волочить доски Тухачевский из-под самого Томска... А по снегу глубоко, тяжко, истомно...

Яков остановился, вскрикнул: «Слушай меня!» – захлебнулся, харкнул: «Ха-ха!» И снова в крик: «Готовься!.. Поджигай!.. Пли!»

Стрельцы и казаки положили на щиты самопалы и ударили по городку свинцом и дымом. Назад отдало селитрой! Едко, прямо в нос...

Засвистели стрелы... Нет. Не достают, ещё далеко. А казаки подтолкнули вперёд щиты, подошли ещё ближе и снова: «Бац!»... Ударили разом, по бревенчатым стенам, по щелям, где виднелись физиономии, бледные, но храбрые: смели тех, что торчали, первых, здесь лишних...

В крепостишке крики, гомон, вопли. Женщины, дети!.. А казаки ещё туда же свинец и жар, как громом. Оттуда же стрелы, тихо, по-змеиному, с шипением: «Дзинь, дзинь!»... Не углядел, тут уже она – торчит из шубы!.. Недолёт! А если бы?.. Ужалила! Запрыгал!.. Чуть ближе, чуть выше... И всё!

– Яков! – подбежал Федька к Тухачевскому. – Бурлак жмётся позади! Ты давай его...! Ах, пёс! Своих жалеет! А может, с Тарлавкой снюхался?! По вечеру что-то зело много у них в становище бродило не ихних!

– Ладно тебе! Не углядел разве его на походе! Аблайгирим с Тарлавкой его здорово побили! Самый лютый он для них... А ты иди к своим! Сейчас подскочим ещё на пару саженей, снова ударим! Дуй, Фёдор, дуй!

Федька улыбнулся ему, этому московскому боярскому сыну. Нравился тот ему: походка, уверенность, решительный голос, тонкий изящный нос, и глаза, шальные какие-то, как у него самого. Он чувствовал свою близость по духу к этому уже немолодому мужику.

Казаки и татары остановились, затоптались на месте за щитами: ни туда, ни сюда. Из крепости летят стрелы, в ответ на свист стрел бухают самопалы туда, где мелькают за сугробами чёрные башлыки. Скок! Ударил – спрятался, скатился за брёвна, за сугроб. Не видно, не достать, не двинуться вперёд: они уже на прямом выстреле из лука... Не подставляй грудь, не то ударят десятком оперённых, калёными. Глядишь, врежут и кремешком, а то достанется и рыбьим или костяным наконечником, да всё туда, куда не надо...

Яков задёргался, занервничал, оглядывая своё невеликое войско. Затем он выхватил из рук у какого-то татарина лёгкий кожаный щит и, прикрываясь им от стрел, добежал до Харламова.

– А ну, Остафей, давай своих! Не жмитесь к доскам, что к бабам на полатях!

И они пошли по сотням: ругались, уговаривали, подталкивали, помогали тащить вперёд щиты, бодрили, смеялись над засевшими за щитами.

– Не прячься, не прячься! Достанет...!

И войско Тухачевского снова зашевелилось и двинулось к стенам. Ещё на сажень, на шажок, чуть-чуть!..

– Не надо! Не надо назад!..

– Яков!.. Яков! – снова сунулся к нему Федька, зацепился за какие-то кусты: острые, колючие, обглоданные, торчали из-под снега... Ну, точно – зайцы обкорнали...

Он споткнулся, упал, заляпал лицо снегом, вскочил, подбежал к нему.

– Яков, колмаки! На подходе! Ивашка донёс! Конные, с тыщу! А то и более! Аблайгирим пришёл!

– Кончай ныть! – прихлопнул Тухачевский ему рот ладошкой, чтобы не услышали другие, шепнул: – Пошли к Важенке... Живо!

Хоронясь от стрел, перебегая от щита к щиту, они добрались до Карташова.

– Важенка, поставь за щитами Бурлака, а сам беги с казаками навстречу колмакам! Останови, задержи, не пускай сюда, пока не возьмём Тарлавку! Не то зажмут с двух сторон, да ещё конными-то, – худо будет!.. Скорей, скорей!.. Да, вот Фёдора возьми с его казаками! – показал он на Федьку, который переминался нетерпеливо рядом, готовый бежать куда угодно, только бы не сидеть тут, за этими чёртовыми щитами.

Карташов и Пущин убежали к казакам. И там, слева от сотни Тухачевского, зашевелилась вся масса атакующих: поползли, задвигались, одни сменяли других... Сзади подтянулись, замелькали башлыки джагатов Бурлака.

Подтащили ближе на санках и пушки, пристроили прямо напротив ворот городка. Пушкари изготовились, ожидая сигнала Тухачевского, замерли над казёнками жагры, зашипели, с треском рассеивая искры.

Яков сорвал с головы ушанку и махнул ей пушкарям.

Пушчонки рявкнули, изрыгнулись огнём, ударили по воротам железными ядрами. Снова засуетились пушкари... И ещё раз дымом и гарью опалило ворота строптивого городка. А под шум и грохот вперёд рывком скакнули щиты, за ними казаки и татары Бурлака... Совсем близко ворота, но всё ещё крепки, на запорах. Но уже летят от них щепки, раз за разом, от залпов. Вот-вот рухнут...

– Подойти бы поближе, да подложить под стену два лагуна с порохом, да запалить бы! – громко забормотал Яков.

– Не подпустят! – запыхтел Харламов рядом с ним в снегу.

– Пали, ещё, ещё! – завопил Тухачевский пушкарям. – До разрухи, до разрухи!

А те упарились и взмокли, сбросили на снег шубы и сермяги. Тасуются и бегают они подле раскалённых стволов, подкидывают и подкидывают лопатами снежок на них. Он шипит на жерлах, уходит паром... И снова жагра туда, к казёнке: прижал, отскочил, зажал уши... Опалило, дохнуло гарью, громом оглушило, метнуло снежной пылью по глазам. А санки, подпрыгнув, дёрнулись назад, ударили кого-то по ногам и сшибли. И тут же вскрик!.. «Не лезь! А лезешь – так крутись! Гляди на все четыре стороны!»... Сомнут и покалечат!..

Всем жарко, тяжко, но тут же и весело, а в голове темно и тупо...

От ворот уже летят щепки, но они ещё висят на чём-то. И качаются, качаются. И никого не видно: ни у ворот, ни за ними, ни за валом, где лишь белеет снег...

Тухачевский снова замахал пушкарям ушанкой: «Стой!.. Стой!»

У пушек перестали метаться. И на округу упала тишина и загудела, отдаваясь в голове ушедшей канонадой.

– Вперёд, за мной! – закричал Тухачевский и бросился из-за щита к воротам с саблей в руке. Мельком заметил он, как повыскакивали из-за щитов тёмные фигурки и покатились рядом, сбоку, сзади, впереди него по снегу. И всё туда, к воротам, разбитым. Уже качаются они на ветру. Вот-вот, глядишь, и упадут... Нажать, ещё нажать – и упадут!

Ворота задержали штурмующих на какую-то минуту. Их раскачали всей массой и сорвали с петлёй... Они рухнули, обнажили городок. В суматохе кого-то придавили... И вскрикнул он... А там, в городке, сновали, бегали, мелькали тени. Испуг и страх везде, и вопли о пощаде. Но тут же навстречу им стрелы! Да жиденько: тук-тук... Одна, две!.. «Ах! Вы так!»... А Тарлавкины джагаты бегом туда, куда уходил с малым числом нукеров и сам мурза: строптивый, вольный, из последних вольных... И там, через ров, забитый снегом, мурза пошёл верхом по щитам из досок. За ним ещё и ещё: десяток, его нукеры... Щит проломился. И рухнул в ров один нукер, за ним другой... Из снежной глубины они полезли, срываются обратно... А кто-то кинулся назад – и угодил под сабли казаков...

Шум в городке пошёл на убыль. И теперь издали, куда убежал Карташов, явственно донеслись звуки выстрелов.

– Васька, останься здесь! – приказал Яков Свияженину. – Очисти городок от тарлавкиных! Живо!.. Детей и жёнок – не трогать!.. Я до Карташова! – крикнул он и бросился с полусотней стрельцов из городка.

Они выбежали за ворота и увидели как там, где степь подступала к сосновому бору, расползались, собирались и снова расползались, под крики и выстрелы, всадники и пешие.

Тарлав же, вырвавшись из городка, пошёл в степь, к калмыкам, которые теснили казаков Важенки. За ним ушёл Харламов с казаками. Нахлёстывая лошадок, они пошли намётом по неглубокому снегу, заметно таявшему под тёплым ветерком, дохнувшим с полуденной стороны: оттуда, где в неведомой дали цвела садами Бухара...

Яков собрал полусотню казаков и двинулся было на помощь Карташову, но тот уже отходил назад, к городку... «Слава богу, что его-то взяли!»...

Сдержать натиск более тысячи калмыков и телеутов они не смогли и, огрызаясь огнём самопалов, скрылись за стенами городка.

Казаки же с Харламовым, догнав, убили мурзу, перебили и его воинов, не дали им дойти до калмыков. Вскоре они вернулись назад.

К ночи они наскоро укрепили разбитые ворота и сели в осаду. У ворот же на помостах уже стояли пушки. Убитых на штурме казаки стаскали и сложили под соломенным навесом. Женщин и детей Яков велел согнать в одну юрту и приставить к ним стражу, стариков заперли отдельно.

Утро, морозное, туманное. Тихо подошли, подкатились под городок кочевники, облепили его со всех сторон. Их было много, конные, лучники Аблайгирима. Был там же и его брат Девлет-гирей.[67]67
  После падения Сибирского ханства царевичи Кучумовичи не имели никаких возможностей восстановить былое могущество и только мечтали о восстановлении царства Кучума с помощью ойратских или казахских феодалов. Нередко с ойратами их объединяли родственные связи (например, царевич Ишим, отец Аблайгирима, был женат на дочери главы торгоутов Хо-Урлюка). В 1635 году, т.е. через четыре года после описываемых здесь событий, похода Тухачевского на Тарлава, царевич Аблайгирим со своим братом Тевкой (Девлет-гиреем) устроили набег на Уфу. Набег был неудачным. И воеводы из Уфы послали служилых на поиск бежавших от города царевичей. Вверх по реке Уфа, у её истоков, в 10 днях езды от города, служилые наехали на стан царевичей, разгромили калмыков, которые были с ними, взяли в плен Аблайгирима и Тевку и отправили в Москву. Аблайгирим попал в ссылку на Белоозеро, где через пять лет умер. А Тевка был отправлен в ссылку в Каргополь.


[Закрыть] Калмыки и телеуты, натянув на себя по два куяка, сунулись было приступом на городок, но откатились от ружейных залпов. А потом заговорили пушки, и на том всё закончилось.

Тухачевского позвали в избу, где лежали раненые. Их было много, как никогда.

Яков заглянул в глаза лекарю.

– Дотянут до Томска?

Тот отрицательно покачал головой:

– Не все.

– Яков, тебя Богдашка зовёт, «шляхтич»! – сунул нос в рубленку Федька.

– А где он?

– Как где? Лежит в соседней юрте! – отозвался лекарь, удивлённо посмотрел на воеводу... «Память отшибло, кажись?»

– Что – ранен?

– Да, и тяжело... Давай, сходи. Вот-вот отойдёт.

– Ну, пошли! – сказал Тухачевский, подхватил Федьку под руку и поволок в юрту.

Там, в юрте, подле раненых возился и как мог лекарил городовой травник Николка Косой с дьячком Нехорошкой. В поход они взяли с собой ещё и шамана, для татар, но не Айтуганку. Тот стал совсем дряхлым: плохо ходил, его не держали ноги. И он послал своего сына, немного обучив его всему, что нужно было знать шаману. Да не идёт к тому наука, жаловался как-то на сына Айтуганка воеводе. Он заглядывается на пищали и самопалы русских. Ему больше по сердцу они, воинские.

Богдашка лежал на спине, прикрытый лосиной шкурой. Из-под неё торчали его ноги: большие, неестественно скрученные, в бахилах...

«Аа-а, это же его!» – мелькнуло у Якова.

Он вспомнил, что на приступе, под самыми стенами, Богдашку и ещё двух или трёх казаков сняли лучники Тарлавки. Там, когда они подошли вплотную к воротам, вдруг зашевелились снеговые шапки... И Богдашке не повезло: его подстрелили. И он тут же угодил под ворота, тяжёлые, из брёвен. Его переломало всего ниже пояса. И Нехорошка уже доносил ему, что «шляхтич» не выживет. Может быть, в Томске кто-нибудь взялся бы, выходил. Но до Томска три недели хода, да по зимнику.

– Добрый мужик, однако, – сочувственно произнёс дьячок.

Он, Нехорошка, не раз пил медовуху со «шляхтичем» у того на дворе. Пили они по православному, до риз, так как «шляхтич» уже давно окрестился и забыл думать о возвращении на свою родину. И вот теперь он, дьячок, уже причастил Богдашку и теперь разрывался, бегал из юрты в рубленку, успокаивал, выслушивал покаяния отчаявшихся. Грехов хватало, и хватало не на одну жизнь. Казаки спешили, жили зло, не оглядывались, некогда было, только вперёд, тащили всё за собой...

– Как ты, Богдан? – спросил Яков «шляхтича».

Наклонившись над ним, он заметил, что тот лежит без кровинки в лице, уже землистом.

«Да-а! Отходит. Не жилец»...

Богдашка открыл глаза, посмотрел на него, повёл бровями, мол, что об этом говорить. Он поморгал глазами, что-то размышляя... Всю дорогу в походе он приглядывался к Тухачевскому, да ещё и раньше, в остроге, но никак не решался заговорить с московским боярским сыном. В своё время он скрыл, что был когда-то при гетмане Жолкевском, хорошо скрыл, объявил только, что был шляхтичем, из рода королевских шляхтичей. Да высоко-то не вышел рылом...

– Присядь, воевода, – попросил он Тухачевского. – Я поведаю тебе кое-что. На расставание... Из того, что и ты знаешь, по прошлому. Недолго это, но присядь. Куда спешить: Тарлавке-то конец... Я мыслями прощусь с тем, что ушло уже. Мы с тобой, оказывается, когда-то сталкивались.

Яков недоумённо повёл плечами: дескать, этого не было.

– Да, да, ты-то и не помнишь. И помнить того не следовало. А вот я тебя запомнил... Ты мужик-то видный, издали заметный... Жолкевского-то, коронного гетмана, не забыл ещё?

– Как его забудешь? Хм! – даже хмыкнул Яков от такого вопроса. – Под Царёвым-Займищем с него всё и началось для меня! Как с Валуевым он подписал договор.

– А меня при нём, пожалуй, и не приметил?

– Нет.

– Да, всё так, – согласился Богдан и усмехнулся. – Кто глядит на дворовых девок-то, подле панночки?.. Кхе-кхе! – глухо кашлянул он, придерживая рукой грудь, из которой лекарь так и не смог вытащить застрявший там наконечник стрелы: тот отломился под самый корешок. – Так вот, – продолжил он отдышавшись, слабо прижимая белой, с крупными тёмными венами рукой к груди шкуру и ознобно вздрагивая всем телом в жарко натопленной юрте. Он потерял много крови, пока его выдирали из-под ворот и тащили до юрты, и ему уже не хватало собственного тепла. Жизнь уходила из него по каплям, но он ещё цеплялся за неё. – Я служил при Жолкевском... Рассказывать не буду, что он после, как ушёл из Москвы, делал. Воевал, а воевал-то он всю жизнь... А поведаю об его последних днях. Они стоят того, чтобы о них знать. А тебе, воевода, послушать, как люди свой долг исполняют, честь блюдут... На Руси-то много о ней говорят, судятся. Но это не та честь...

Богдашка говорил медленно и долго, вспоминал что-то, что произошло где-то в неведомой Цецоре с гетманом. В жарко натопленной юрте Яков совсем сомлел с мороза, клевал носом и уже не слушал, что тот говорит... Богдашка замолчал и прикрыл глаза: не то утомился, не то потерял сознание.

Заметив это, Яков поднялся на ноги и вышел из юрты.

Кочевники не долго топтались под городком, неся ежедневные потери от вылазок казаков. Вскоре они ушли от него. Яков проверил дозорами, что те действительно ушли далеко в степи, и двинулся со своим войском назад, к Томску, всё также по зимнику. Уходя, они подожгли городок, и их ещё долго провожал столб дыма над горизонтом позади них. Убитых они везли с собой. Среди них везли они и «шляхтича» Богдашку, чтобы похоронить его в сибирской земле, далеко от его родины, которую он забыл, как и она забыла о нём.