Текст книги "Библиотечка журнала «Советская милиция», 6(36), 1985 г."
Автор книги: Валерий Привалихин
Соавторы: Николай Ярмолюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)
– И меня это настораживает, – признался Кузьмин. – Придется проверить всех работников правления.
– О внезапной болезни кассирши знали не только работники правления, а и добрая половина колхоза.
– Ну что ж, придется увеличить объем работы. Нам к этому не привыкать. Главное, надо внимательно отнестись к каждой мелочи. Я чувствую, что это последняя их кража. Теперь одного из двух видели в лицо. Это их должно насторожить. Да и похитили они немало: шестьдесят тысяч.
Кузьмин снова подошел к столу и заглянул в записную книжку, лежавшую там. Насколько Турчин понимал, майор сделал в ней только одну пометку во время разговора с бухгалтером. Но как Павел ни старался, не мог догадаться, что именно привлекло внимание заместителя начальника. Главный бухгалтер тогда рассказывал, что кассирша, приехав из банка, стала сразу же выдавать деньги, даже обедать не пошла, потому что у нее начинался приступ аппендицита.
– Она, конечно, крепилась, – с уважением говорил главбух. – Чтобы не стонать, до крови закусила губу. Должно быть, так и не прекратила бы работать, если бы я не вызвал машину и не отправил ее в больницу. А вечером ей уже и операцию сделали.
Высокий, с бледным, болезненным лицом главбух, очевидно, уважал кассиршу: говорил о ней только хорошее, называл Ниной Степановной. Павлу приятно было слышать добрые слова о Любиной тетке. «Как-нибудь надо выбрать время и навестить ее в больнице», – подумал он.
ВОЗВРАЩАЛИСЬ из колхоза уже за полдень. Всем хотелось есть, но когда шофер стал сбавлять скорость возле дома Кузьмина, тот решительно махнул рукой, делая знак не останавливаться. В райотделе он пригласил в кабинет Мамитько и Турчина. Даже не сняв фуражку, что на него было совсем не похоже, майор достал толстую папку, положил ее на стол и, сдвинув брови к переносице, заговорил:
– Я не хотел при всех, лейтенант Турчин, критиковать вас. Берегу, так сказать, ваш авторитет. Так вот: вашими действиями я крайне недоволен. Что вы знаете о Леониде Антонюке, кроме того, что у него есть мотоцикл «Ява» и что он собутыльник Шамрая? Я убежден... Нет, глубоко убежден, что именно его Краб избрал своим помощником. И все эти гулянки не что иное, как хитрая маскировка: выпили, поиграли в карты, побренчали на гитаре и разошлись, чтобы потом снова сойтись. Вполне возможно, что именно для этого оба они – Шамрай и Антонюк – снимают комнаты, откуда легко незамеченными выскользнуть через окно. Работы прибавляется. Помните дело об Ольшанском сельмаге?
Тот магазин был обворован почти год назад. Несмотря на все усилия милиции, напасть на след преступников так и не удалось. Мамитько и Турчин внимательно посмотрели на заместителя: неужто что-либо прояснилось?
– Вчера в соседнем районе обокрали магазин. Есть предположение, что преступники одни и те же. Этим, капитан, вы и займетесь, а вы, лейтенант, все усилия сосредоточьте на кассах. Ключ к ним – Шамрай.
– Но ведь прямых доказательств его участия в кражах у нас нет, – нахмурясь, ответил Турчин.
– А я разве говорю, что есть? Есть только предположение. А потом, лейтенант, ваша интуиция, которой вы так доверяете, разве вам ничего не подсказывает? Повнимательней проанализируйте все. Лично я интуиции доверяю мало, но за многие годы работы в органах достаточно насмотрелся на таких, как Шамрай. Многим из них отказаться от своего грязного ремесла так же трудно, как алкоголику от водки. Так что действуйте. О каждом своем шаге будете докладывать мне. И учтите, оперативность – вот что сейчас главное. От ваших усилий и способностей зависит честь всего отдела. – И немного помолчав, добавил: – Вам же, капитан, придется немедленно выехать к соседям. Вот вам дело о краже в Ольшанке. Ознакомьтесь. У меня все. Если у вас есть что ко мне, прошу.
Выйдя от Кузьмина, Турчин, немного помешкав, поспешил в ресторан, работающий днем как обычная столовая. К своему удивлению, едва перешагнув порог, он увидел Шамрая, сидевшего в глубине просторного зала в обществе щуплого узкоплечего паренька и пожилого усатого мужчины. На столике перед ними стояла бутылка коньяка, очевидно, принесенная с собой.
Ожидая, когда официантка подаст заказ, оперуполномоченный украдкой разглядывал Шамрая и его товарищей. Он понял, что пожилой человек не из их компании. Краб и юнец с ним не чокались и разговаривали только между собой.
Вскоре пожилой расплатился и ушел. Шамрай направился за пивом и увидел Турчина. Однако эта встреча не произвела на него впечатления. Взяв пиво и возвратившись к столику, он спокойно продолжил беседу с дружком. И только очень внимательный человек смог бы заметить вспыхнувшие в его глазах на короткое мгновение недобрые огоньки.
Худощавый паренек рассеянно слушал Шамрая. Он то и дело поворачивал голову, окидывал зал беспокойным взглядом. В нем было какое-то неуловимое сходство с описанным сторожем грабителем. «Может, это он и есть?» – думал Турчин. Но в то же время не верилось, чтобы такой юноша, на вид мальчишка, мог обворовывать кассы. «А впрочем, кто знает...» – засомневался лейтенант.
«Может именно сейчас они обмывают удачно провернутое дельце? – мелькнула в голове мысль. – Краб – смелый мужчина и, небось, любит бросать вызов судьбе. Но если это так, надо действовать: задержать их. Не исключено, что воры в первый и в последний раз показались на людях вместе – повеселиться и с туго набитыми карманами разъехаться. Так для них безопаснее. Хотя вряд ли. Преступники, как и волки, сбившись в одну стаю, уже не разбегаются. Эта выпивка – не что иное, как хитрый маневр: мол, какой дурак станет открыто обмывать кражу. Правда, теперь уже кражу и ограбление».
Тут Турчин вспомнил о фотографиях лиц, отбывших срок лишения свободы, а также тех, которые разыскиваются. Учтя замечание майора, запасся ими. Положил планшетку на колени и осторожно расстегнул ее. Но укрыться от Шамрая, который, оказывается, следил за ним, не удалось. Встав из-за стола, монтажник ленивой походкой направился к оперативнику.
Лейтенант растерялся. Начал торопливо запихивать фотографии в планшетку, но так спешил, что одна из них упала на пол. Турчин тотчас же нагнулся, а когда выпрямился, увидел, что возле него стоит Шамрай и издевательски ухмыляется.
– Грубая работа, юный начальник, – сказал он. – И за что только вам деньги платят!
Турчин почувствовал, как у него отхлынула кровь от лица. Он был не в состоянии произнести ни слова, чувствуя свою беспомощность.
– Знаете... Вы... – наконец заговорил он, но у него перехватило дыхание и он замолчал на полуслове.
– Что же вы? Доканчивайте! – Шамрай смотрел ему в глаза, будто желая насквозь прожечь его взглядом. – Вижу, вам нечего сказать. – И, не ожидая ответа, продолжил: – Тогда я скажу вместо вас. Некрасиво получается, юный начальник. Совсем некрасиво, если не сказать – отвратительно. Мне не раз ваш брат говорил: «Мы хотим тебе добра. Добра и только». А что получается на деле?.. Что, я вас спрашиваю? Не спускаете с меня всевидящего ока. А теперь вот разрешите попросить у вас совета: как мне быть в моем положении? Спокойно любоваться тем, как вы набрасываете на меня сеть?
Странно, но именно теперь, когда Шамрай, как говорится, припер его к стене, лейтенант физически ощутил, как в него вливается спокойствие. Вглядываясь в лицо Шамрая, с которого медленно сползала маска циника, уступая место внутренней боли, он все больше и больше убеждался: человек, стоящий перед ним, обижен, и если он говорит более или менее спокойно, то это дается ему огромным усилием воли.
– Ну, что молчишь, начальник? – хрипло спросил Шамрай.
Турчин сказал:
– Ответ может быть один: верить! Верить в то, что мы так же, как и вы, жаждем справедливости и никогда не позволим сесть на скамью подсудимых невиновному.
– Пока солнце взойдет, роса глаза выест. Слышали такую поговорку?
– Слышал. Однако не знаю, что вы этим хотите сказать.
– Многое, юный начальник, многое. А вообще хочется мне поговорить с вами, ох, как хочется. Да уж ладно, отложим наш разговор до лучших времен. А пока... Пока я поищу на вас управу. Вот так-то, – сухо окончил он и, повернувшись на каблуках, быстро зашагал к своему столику...
Майор Кузьмин, выслушав Турчина, откинулся на спинку стула и, потушив в пепельнице окурок, протянул:
– Чего не ожидал, того не ожидал...
– Но я же...
– Что, что «я»? – оборвал его майор. – Разложили фотографии на коленях, как цыганка карты. И где вас этому учили? В школе милиции?.. Так какой же вывод вы сделали о поведении Краба? – спросил майор, выждав паузу.
– Мне кажется...
– Что вам кажется?
– Мне кажется, что ничего удивительного нет. Естественная реакция несправедливо подозреваемого человека.
– Несправедливо?
– Да. Мне кажется, что он не виноват...
В глазах майора мелькнула усмешка.
– Браво! Молодец! – воскликнул он. – Чего, чего, а этого от вас не ожидал. Чем вы можете, уважаемый, обосновать свое мнение? Или это опять интуиция?
– Считайте, что так. Я уже рассказывал вам, какое у него было лицо, глаза, как звучал голос... Краб из тех людей, которые не умеют притворяться.
– Вот вам ближайшее задание: узнать, кто был с Шамраем в ресторане, раздобыть фотографию этого человека и, присовокупив ее к тем, что у нас уже есть, показать сторожу.
Голос майора звучал твердо, уверенно, так, словно преступники уже установлены, остались лишь мелочи – взять у прокурора постановление на арест.
– И имейте в виду, лейтенант, – добавил он напоследок, – если вы не будете считаться с фактами, я буду вынужден отстранить вас от дела. Все.
НЕТ, ШАМРАЙ не настолько глуп, чтобы средь бела дня обмывать в ресторане третью удачную, теперь уже даже не кражу, а ограбление. Если бы еще один, а то вместе с напарником, которого видел сторож... Это не укладывалось в голове.
Турчину было досадно, что майор, раскрывший ряд запутанных преступлений, теперь так сплоховал. Хуже того, он навязывал свою версию. Правда, в данном случае надежды на успех мало, но как бы то ни было, а попытаться можно.
Начать оперуполномоченный решил с монтажников: Кузьмин склонялся к мысли, что сообщника Шамрая следует искать именно среди них. Для появления на стройплощадке была веская причина: несколько дней назад Павел обещал бригадиру Коротуну поговорить с рабочими, которые якобы пошли на поводу у Шамрая – пьянствуют, играют в очко...
В прошлый раз Турчин просил бригадира приглядеться к Шамраю, и в случае чего – тотчас же сообщить. Коротун согласился неохотно. Теперь же, слушая его глуховатый, недовольный голос, глядя на мясистое, мрачное лицо, лейтенант чувствовал, как в душе все сильнее и сильнее поднимается колючее раздражение, злость. Появились они, должно быть, оттого, что новость, которую сообщил бригадир, усиливала версию майора, а против нее восставало все существо Турчина. И еще потому, что Коротун, недавно хваливший Шамрая, ставивший его в пример другим, теперь чернил его. В этом было что-то неискреннее, фальшивое.
– Неужели он за несколько дней так изменился? – задал вопрос Турчин.
От этого вопроса Коротун вроде смутился: опустил глаза и какое-то время молча смотрел на свои короткие пальцы, лежащие на широких коленях, потом посмотрел в окно и с сожалением произнес:
– Сердце у меня глупое, привык всех жалеть, вот и сказал неправду... Да и когда вы были, дело еще не зашло так далеко... А теперь вот вижу: пропадает человек... А какой был вначале, когда милиция его к нам направила! Горел на работе! А сейчас... Ну будто кто-то сглазил. Надо спасать человека, а то пропадет!..
Коротун вздохнул, шевельнул крутыми, крепкими плечами, словно пробуя, сбросил ли весь груз. Кажется, почувствовал облегчение, потому что спокойно, как человек, до конца исполнивший свой долг, посмотрел на Турчина. Павел не был готов к ответу. Вообще, о работе с бывшими уголовниками имел довольно туманное представление, но отпускать бригадира, ничего не посоветовав, не имел права. После непродолжительного раздумья сказал общую фразу:
– Надо за него сообща браться. Всей бригадой...
– На собрании проработать или как?
– Можно и на собрании...
– Уже пробовал...
– Ну и что?
– Как с гуся вода... Если б не был дураком и тогда, сразу же, как вы явились к нам и расспрашивали про него, раскрыл карты, то, может, и была бы надежда, а так...
– Почему же все-таки вы сказали мне неправду?
– Не хотел втягивать милицию... Это, знаете, могло бы плохо подействовать на Шамрая... А тут еще история с кассами. Кое-кто начал коситься на него...
– А вы? – перебил лейтенант.
– Что я?
– Связываете перемену в поведении Шамрая с кражами?
Коротун, как всегда, когда над чем-нибудь задумывался, сдвинул брови, лицо при этом стало тяжелым, непроницаемым. Вдруг в его темных глазах что-то мелькнуло, будто какая-то радость. Турчин не успел уловить, что именно, потому что вспышка эта сразу погасла.
– Правду сказать, я и сам думал над этим и не однажды, – медленно заговорил бригадир. – Сложное дело, должен сказать. И все же, хотя психолог из меня и плохой, мне кажется, не грабил он касс. Ну, а перемену в поведении, мне думается, надо искать в другом.
– В чем именно?
– Этого я пока не могу сказать, не знаю. Знаю лишь одно, что человека надо спасать, не дать совсем скатиться в болото...
Сразу поговорить с Крабом не удалось, а теперь, когда майор заявил, что грабители действуют под руководством Шамрая, Павел не знал, как и с чего начать разговор. Конечно, лучше всего будет собрать бригаду, заодно выведать, есть ли среди монтажников тот парень, с которым Шамрай, если верить версии Кузьмина, обмывал удачное ограбление кассы.
Однако Коротун разочаровал лейтенанта.
– Не получится у нас с собранием, – хмуро сказал он, – Шамрай совсем уже обнаглел: сегодня не явился на работу.
Сейчас Шамрай не очень был нужен Турчину. Делая вид, что размышляет, как быть, Павел немного помолчал и сказал:
– Можно поговорить с людьми и без него. С ним разговор будет особый. Надеюсь, прогуливает один Шамрай.
– Если бы... А то ведь еще двое не вышли на работу. Видно, вчера перебрали, и сегодня головы болят. Вот как обернулось.
– Плохо обернулось.
– А что я могу поделать? Тут, скажу вам, уже не до собраний. Тут надо предпринимать решительные меры.
– Какие именно?
– Уволить с работы.
– Кого?
– Да его же, Шамрая.
Турчин подумал, что этого делать ни в коем случае не следует: если Шамрай действительно причастен к ограблению касс, то увольнение будет ему только на руку, ведь каждый преступник хочет оказаться подальше от места преступления, а если он не виноват, то с отчаяния может пойти на что угодно. Вон как вел себя в ресторане. Ну, а сейчас, несомненно, нервы у него натянуты еще больше, только коснись их неосторожно.
– Спешить с выводами не стоит, – посоветовал Турчин. – Сперва надо все хорошенько проверить.
– Вы же сами знаете, что кадрами ведает не бригадир.
– Но последнее слово за ним.
– Так-то оно так... Только кому же охота совать голову в петлю? Конечно, это крайность, но, скажу вам, я играю с огнем. Ребята мои приходят на работу невыспавшиеся, от многих несет перегаром. А мы – монтажники-высотники: одно неосторожное движение и – прощай белый свет. С кого тогда будут спрашивать?
– И все же прошу подождать с увольнением Шамрая.
Коротун сморщил лоб, посмотрел в окно, сжал короткими пальцами колено и с явным сожалением сказал:
– Что ж, если настаиваете, потерплю. Однако всякому терпению рано или поздно приходит конец. Как хотите, а я не могу допустить, чтобы он совсем разложил коллектив.
– Что-то не верится, чтобы это было под силу одному человеку.
– Э, вы еще мало знаете наших монтажников, – вздохнул бригадир. – Как говорится, гоп-компания. Работать с ними, ох, как тяжело. Брось только искру, такое пламя охватит, что куда там...
– Правда, вам не позавидуешь – коллектив небольшой, а на работу не выходят по три человека в день... Многовато. Между прочим, вчера тоже не все были.
– Как? – удивился Коротун.
– А так, что Шамрая я после обеда видел в ресторане.
– Значит, второй день прогуливает. У меня перед обедом схватило живот, и я пошел домой, вот он и воспользовался... Нет, так дальше продолжаться не может, я должен что-то делать. Это ведь два дня прогула!
– С ним еще один был... Парень такой узкогрудый... Тоже, может, ваш? – осторожно поинтересовался Турчин.
– А черт его знает. Может, и мой. У нас трое парней тощих. Надо будет разобраться.
– Непременно. Действительно, надо что-то делать.
– Теперь сами убедились. Так что решайте с этим Крабом в ту или иную сторону.
– Решим. А сейчас мне еще хотелось бы посмотреть дела ваших рабочих. Заинтриговали вы меня своей гоп-компанией.
– Думаете, кто-то из них брал кассы?
– Все может быть...
– Я, должен вам сказать, тоже так думаю. У меня нет уверенности в моих подчиненных... Сами видите, что за народ подобрался. Только, чтобы изучить их дела, вам придется ехать в Киев.
– Что ж, съезжу... Все же хотелось бы поговорить с монтажниками... И с Шамраем, конечно. Может, и договоримся до чего-нибудь... Если все соберутся под вечер, позвоните в отдел. Ну, а если сегодня ничего не получится, тогда перенесем на завтра.
– Пусть будет по-вашему. Но я не уверен, что и завтра не сорвется. Если уж пошло под откос, так будет катиться и катиться, пока не перевернется. Я эту братию уже изучил. Конечно, все сделаю, чтобы собрать... Как только соберу, сразу же и позвоню.
– Можно и без Шамрая. С ним разговор будет отдельный. Как вы смотрите, если мы сейчас наведаемся к нему?
– Не советую.
– Почему?
– Пьян, должно быть, если не явился на работу, а с пьяным какой разговор. Так что давайте уж вечером или завтра.
– Пусть будет так. Заранее вам благодарен.
– За что? Я сам больше вашего заинтересован, чтоб у меня в бригаде был порядок, а то уже гниль завелась. Настоящая гниль! И все по моей доброте сердечной. Ну, ничего, в другой раз наука будет.
В голосе Коротуна проскальзывали нотки раздражения, хотя он вел себя очень вежливо: вышел из бытовки, проводил Турчина до мотоцикла, обещал все сделать, что в его силах; поинтересовался, не будет ли еще каких указаний; попросил, чтобы быстрее решали дело, потому что он больше не может тянуть с увольнением Шамрая, уже и докладную начальству послал и все проклинал свое доброе сердце, которое, мол, одно во всем виновато.
– Теперь я уже научен... Теперь я не буду играть в кошки-мышки. И вообще, не хочу их видеть в бригаде, пусть хоть даже сам прокурор республики мне их навязывает. Сами видите, как получается: милиция, которая направила ко мне Краба, в стороне, а за то, что бригада разваливается, план горит, приходится отвечать мне. А тут еще и вы схватили меня за руку и держите...
Турчин молчал – ему нечего было сказать. Он сам убедился, что положение с дисциплиной на стройплощадке крайне плохое. Если не предпринять решительных мер, то бригада действительно развалится. Он также понимал, что во всем этом немалая вина бригадира: где-то недосмотрел, что-то упустил, может, и виноват его мягкий характер, хотя, правда, в последнее Турчин верил мало. Как-то ему случайно пришлось слышать, как Коротун за что-то пробирал своего монтажника.
– Чурбан ты неотесанный! – кричал бригадир. – Врезать бы тебе, чтоб искры посыпались, тогда знал бы, почем фунт лиха! А то видали франта: покемарить ему захотелось. Да если все так будут, плану труба! А потом сами пристанете с ножом к горлу: где премиальные? Так что смотри у меня: еще раз сачканешь – рога пообломаю!
Слушая тогда бригадира, Турчин думал: «Нет, не зря говорится, с кем поведешься, от того и наберешься».
Монтажники щеголяли блатными словечками, которых набрались, видимо, от Шамрая, а теперь и бригадир туда же.
Конечно, требовательность, хотя и выраженная в данном случае в хамской форме, сама по себе еще не говорит, что человек озлоблен, никого не любит и вместо сердца у него камень. Настоящий руководитель, как отец, и наказывает, и жалеет своих подчиненных. Может быть, и Коротун из таких начальников и доброты у него больше, а злость напускная. Об этом знают его подчиненные, поэтому и не слушаются, что хотят, то и делают.
– Надеюсь, все будет хорошо, – попробовал лейтенант утешить бригадира. – Думаю, порядок восстановится.
– Вашими бы устами да мед пить, – ответил Коротун и горько усмехнулся.
Когда мотоцикл тронулся, Турчин оглянулся на бригадира и неожиданно увидел в его глазах ничем не прикрытое раздражение. «Не потерпит он долго Шамрая», – подумал оперуполномоченный.
Когда Турчин передал разговор с бригадиром монтажников участковому инспектору лейтенанту Тарасюку, тот с минуту помолчал и заявил:
– Сгущает он краски.
– Как это?
– Не такая уж и распущенность в бригаде, как он изобразил. Есть, правда, двое парней – любителей выпить, но в основном народ работящий. Большинство по полторы нормы выполняет.
– А Шамрай?
– Я уже как-то докладывал: до недавних пор он был образцовым рабочим.
– Почему же так внезапно изменился?
– Не знаю, – пожал плечами Тарасюк.
– А вы все же попробуйте выяснить. Постарайтесь войти в контакт с его друзьями, квартирными хозяевами. И еще меня, как, должно быть, и вас, интересует: почему Коротун чернит свою бригаду?
– Я думал над этим...
– Ну, и к какому выводу пришли?
– Хочет побыстрее избавиться от Шамрая. Он, скажу вам, в последнее время и правда стал плохо влиять на бригаду. А Коротун воздействовать на него не может. Мне кажется, он даже боится его. Ну, а тут еще это подозрение. Если окажется, что Краб действительно обокрал кассы да еще втянул кого-то из монтажников, то репутация бригадира подмокнет. Вы же знаете, руководитель за все в ответе.
– В этом что-то есть, – задумчиво произнес Павел.
На следующий день Турчин убедился, что бригадир имел основания злиться и на Шамрая, и на милицию, которая направила Краба в бригаду, а теперь не разрешала уволить его. Один из монтажников, будучи навеселе, сорвался со стометровой башни и разбился насмерть. Оперуполномоченный сразу же хотел выехать на стройплощадку, но Кузьмин сказал, что там уже находится представитель милиции – участковый инспектор Тарасюк.
Вскоре следователь прокуратуры Скрипка пригласил Турчина вместе съездить на строящийся объект. Когда они вышли из машины и подошли к башне, неторопливо взвешивая каждое слово, Скрипка сказал:
– Конечно, я был бы рад, если бы все это оказалось ошибкой. Только все свидетельствует о том, что тут не несчастный случай, а умышленное убийство. У меня возникло подозрение...
Он не успел докончить свою мысль, потому что подошел высокий седой человек – председатель комиссии из производственно-монтажного управления, занимающийся расследованием чрезвычайного происшествия. Поздоровался с Турчиным, кашлянул и, глядя на башню, поднявшую в небо свое ребристое тело, мрачно сказал:
– Работы осталось на каких-то две недели, однако придется вызывать другую бригаду.
– Может быть, этот случай отрезвит всех? – сказал Турчин.
– Вы о чем? – повернул к нему голову председатель комиссии.
– Я имею в виду – перестанут пить... Мне тут бригадир рассказывал...
– Думается, перестанут... Только ведь дело не в этом.
– А в чем же?
– Теперь никого на башню и калачом не заманишь. Психология... Я сам был монтажником и знаю, что это такое – работать на объекте, где произошел несчастный случай с твоим товарищем. Пропадает вера в свои силы, а без нее монтажник-высотник работать не может.
Павел посмотрел на башню. На ней и возле нее не было видно ни души. Солнце зашло за тучи, и окружающая тишина казалась напряженной и настороженной. Лейтенант закурил и бросил взгляд на следователя, ожидая от него продолжения разговора.
– Вы тут говорили о подозрении, – Скрипка поднял глаза на председателя комиссии, – которое появилось сначала у вас, а потом и у меня...
– Боюсь, что это не подозрение, а факт.
– Будьте добры, расскажите подробнее, мне необходимо знать, – сказал Турчин и весь напрягся.
– Тут дело простое: на маршевой лестнице кто-то ослабил крепления, а без них она качается, как маятник. Если ее, конечно, толкнуть, – поправился председатель комиссии.
– А как и чем она крепится?
– Сверху гайками, снизу обыкновенной проволокой. Сама она никогда не раскрутится. Можете посмотреть, если хотите. Товарищ следователь и он, – председатель показал глазами на Тарасюка, который все время молчал, – проверяли и полностью согласны с нашими выводами.
– Разрешите еще один вопрос, – сказал лейтенант.
– Пожалуйста.
– Погибший лез на башню первым?
– Да, – ответил вместо председателя Скрипка и после короткой паузы добавил: – А за ним Шамрай.
Турчин вдруг ощутил, как по всему телу прошла горячая волна. В сознании вспыхнуло: значит, Шамрай. Так вот какой ты, голубчик. Заметаешь следы, спасаешь свою шкуру и какой ценой... Хотя цена тебя не интересует. Собственная шкура превыше всего. Только почему так примитивно и грубо?
– Именно это обстоятельство и заставило меня пригласить вас, – объяснил Скрипка. – Теперь, когда вы вошли, так сказать, в курс дела, продолжим следствие. Мне кажется, надо хорошенько допросить бригадира. Он должен знать больше всех...
– О чем?
– О связях Шамрая с погибшим Антонюком.
– И я тоже так думаю. Только мне хотелось бы предварительно ознакомиться с материалами, собранными комиссией.
– Пожалуйста. Они к вашим услугам.
КОРОТУН вошел в небольшую комнату, которую почему-то называли прорабской. Он был мрачен, мясистое лицо расползлось, глаза потемнели еще больше и в них горели злые огоньки, а крутые сильные плечи опустились.
– Я чувствовал, что это пьянство до добра не доведет, – пожаловался он чуть ли не с порога. – Теперь вот на тебе, дождался ЧП на свою седую голову.
Говорил он долго и жалобно. Как и вчера, клял свое доброе сердце, готовое каждого жалеть, каждому прощать, ругал на чем свет стоит Шамрая, обещал впредь быть умнее и осторожнее. Слушая его, Турчин все больше убеждался – бригадиру ничуть не жаль погибшего парня. Просто он боялся за себя.
– Послушайте, – перебил он его, – что, Леонид Антонюк вышел на работу в нетрезвом состоянии?
– Если б я знал... Если б я знал... Я б тогда и на пушечный выстрел не подпустил его к башне.
– Вы что, нечувствительны к запаху спиртного? – вмешался следователь.
– Почему же, чувствителен...
– Так как же случилось, что вы допустили его к работе? Вы же видели его, разговаривали с ним?
– Какой там разговор... Перекинулись несколькими словами. Монтажники свой объем работы знают на неделю вперед. Так что нарядов на каждый день я не даю. А Шамрай с Антонюком еще и опоздали. Они, кстати, всегда опаздывали, когда перебирали.
– А откуда вы знаете, что они вчера пили?
– Во-первых, их обоих вчера не было на работе, вот я и уверен, что не просто выпили, а поднабрались прилично. Во-вторых, разве не видно по лицу? Шамрай, к примеру, всегда, когда переберет, на следующий день ходит, как сыч – лицо опухшее, глаза красные, голос хриплый, ну и, конечно, перегаром несет.
Турчин неожиданно подумал о бригадире: «Интересно, каким бываешь ты, когда переберешь?» Он знал, что Коротун тоже не святой, но пьяным его никто не видел, даже хозяйка дома, где он снимает отдельную комнату. Запирается в ней и не выходит, пока не протрезвеет. Боится уронить свой авторитет.
Оперуполномоченный посмотрел на Коротуна внимательнее. Кажется, никаких признаков того, что вчера был пьян: лицо свежее, только сердитое. Но кто же в такой ситуации будет не мрачен и не сердит?..
– Так вы все-таки чувствовали запах от Антонюка? – продолжал допрос Скрипка.
– Чувствовал.
– Так почему же допустили его к работе?
– А черт его знает! Не разобрался, думал, что отдает вчерашним. А оказалось, ошибся. Шамрай сам признался, что они с Антонюком успели опохмелиться.
– И часто они опохмеляются?
– Этого я не знаю... А вот с похмелья последнее время на работу появлялись частенько. Случалось, и совсем не выходили. И все из-за него, этого проклятого Шамрая! И откуда он только взялся на мою голову! – перешел на излюбленную тему Коротун.
– Шамрай пьянствовал только с Антонюком? – перебил его следователь.
– Ежели бы так!.. Он разложил всю бригаду.
– Так уж и всю?
– Ну, почти всю. Разве это теперь имеет существенное значение?
– Несомненно. Но сначала разрешите спросить вас: где были вы? Почему мирились с таким явлением?
– Прежде всего надо сказать, что Шамрая мне подсунула милиция. Опять-таки она же и запретила увольнять его.
– Позвольте, – лейтенант глянул на бригадира. – Но ведь разговор об этом был только вчера.
– Разве у нас милиция – это только вы? – раздраженно ответил Коротун. – Если бы не милиция, его бы давно и след простыл. А то ведь нет, воспитывай. А у меня и без воспитания забот выше головы. На моих плечах вся стройка, а знаете, каково сейчас строить: этого не хватает, а то есть, да не такое, как нужно... Вертишься как белка в колесе. Бывает, по нескольку дней не являюсь на объект. Что они тут без меня вытворяют?.. Я докладывал обо всем этом начальству и письменно, и устно... А толку никакого. Теперь же, когда случилось несчастье, все в стороне, а ты, бригадир, подставляй шею.
– Конечно, хлопот у вас много, – согласился следователь, – но вы хоть раз говорили с ним по-человечески?
– Говорил и не раз. А главное – терпел его, не выгонял. Другой на моем месте давно бы вытурил его в три шеи. И милиции не послушался бы. А я – нет. Мирился, защищал, даже вот перед товарищем лейтенантом. И теперь получил. Как говорится, у Фили пили, Филю и побили.
– Никто вас пока не бьет.
– Это правда, сегодня не бьют. А завтра всыплют по первое число. Вот уж не везет, так не везет. Ежели бы не эта история, я имел бы благодарности и премию, ведь что ни говори, а башню мы сдаем на месяц раньше.
Турчин снова закурил. На душе у него было невесело. Он никак не мог смириться с фактами, свидетельствующими, что именно Шамрай, а не кто иной, избавился от Антонюка. Среди преступников подобное – не диковина.
– А чем объяснить, что маршевая лестница оказалась плохо закрепленной? – задал очередной вопрос Скрипка.
– Виноват, недоглядел.
– А вы не допускаете, что все это было подстроено?
– Не только допускаю, а и уверен в этом. Одно только не укладывается в голове: кому Антонюк мог мешать? Парень тихий, скромный, никого не обижал. Даже под хмельком был смирный, как ягненок.
– А давно он стал попивать?
– С тех пор, как подружился с Шамраем.
– Кто еще с ними дружил?
– Как вам сказать?.. Шамрай ладит со всеми. По характеру он – человек компанейский, вот ребята к нему и тянутся.
– А вы с ним ни разу не выпивали?
– Был грех. Давно, правда, когда он еще не начал пить регулярно. Я ведь такой же рабочий, как и все остальные, – принялся оправдываться Коротун. – И отрываться от масс мне как-то не с руки. Знаете, какие теперь люди? Начнут ославливать: мол, задрал нос, подумаешь – начальство! Вот и должен, как говорится, крутиться, как уж на сковороде.
