Текст книги "Библиотечка журнала «Советская милиция», 6(36), 1985 г."
Автор книги: Валерий Привалихин
Соавторы: Николай Ярмолюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
– Много дорог.
– Во все стороны тут их вдоль и поперек раньше было. Купцы еще колеи накатали, по глухим урманам рыскали. Сейчас уж и не найдешь многих, заросли́.
– И на Фроловку все заросли́?
– А что дорога. Без нее можно ехать.
– По тайге?
– Ну и что. Она чистая. Это туда, на север, ноги сломаешь, не продерешься, а тут хорошо. До войны на том берегу телеги держали, на конях за Коломинские Гривы ездили.
Шатохин с минуту помолчал, раздумывая.
– Слушай, Мария, если я раздобуду мотоцикл (он уже знал, у кого просить мотоцикл, вчера видел в михеевском дворе накрытый брезентом «Урал»), согласишься съездить со мной?
– Ты ешь пока, со вчера голодный, – сказала Мария, заметив, что Шатохин, оживившись, отложил в сторону вилку и хлеб. Она отодвинула допитый бокал, встала из-за стола и вышла во двор.
В одиночестве он доел вяленое мясо и пил чай, размышляя, кого пригласить показать дорогу, если Мария откажется, как вдруг в открытую дверь с улицы ворвался резкий рев мотора. Он выскочил на крыльцо.
Мария, держась за руль старенького, с облупленной кое-где черной краской, с пружинными сиденьями «Ижа», крутила рукоятку газа. Двери сарая, из которого она вывела мотоцикл, были распахнуты настежь. Нагнувшись, не выпуская руля, Мария одной рукой что-то подрегулировала в моторе, перекинула ногу через сиденье, и «Иж» резко рванул с места, затормозил у крыльца.
– Ну ты и молодец, – Шатохин был искренне восхищен. – А я хотел спросить, приходилось ли тебе когда-нибудь ездить на мотоцикле. На заднем сиденьи. – Он рассмеялся.
– У меня этому тридцать лет почти. А раньше «Харлей» был, после войны сразу купила.
– Мотоцикл водишь, а рацией пользоваться не умеешь. Что так?
– Нет. Они появились, я уж в тайгу не ходок была.
– Значит, едем?
– Не торопи. Мотор посмотрю. Путь не близкий.
– Хорошо, Мария. Я пока к Михееву зайду.
Шатохин вернулся в избу за папкой. Утренний разговор с приемщиком не был официальным, теперь нужно было записать показания.
ШАТОХИН не подумал бы никогда, что по глухой тайге так долго можно ехать на мотоцикле. Но они уже больше часа благополучно катили без остановок. Мария оказалась права: ни густого молодняка, ни высокой травы, ни завалов валежника на их пути пока не встретилось. Поверх повязанной платком Марииной головы Шатохин вглядывался вперед и видел сплошные наплывающие лапы ельника, темного, словно прихваченного сумерками. В ельнике и впрямь было темновато, хотя день в разгаре, шел четвертый час. Мария ловко поворачивала руль, направляя мотоцикл в просветы между лапами.
Ехать было легко, пока лес чуть заметно не пополз на возвышение. На сухой, засыпанной иглой земле возникли кое-где выпирающие на поверхность корневища. Мария огибала их старательно, но вскоре корни стали попадаться слишком часто, переплетаясь между собой, точь-в-точь как спутанные канаты на речном причале, они тянулись от дерева к дереву. Объезжать их не было никакой возможности, и Мария ехала напрямую. Мотор, басовито и ровно до сих пор гудевший, теперь то и дело захлебывался, переходил с истошного рева на жалобные всхлипы. От сильной тряски у Шатохина прыгало перед глазами. Как ни крепко держался, дважды едва не слетел с сиденья. Он боялся не тряски – как бы не заглох мотор потрепанного «Ижа». Вот тогда будет номер – они уже отъехали на добрых семьдесят километров. Выбираться пешком – это верных двое суток. Он не связывался с райцентром, не предупредил руководство о выезде из Черданска, и, если застрянут в тайге, будут организованы его поиски. Только этого не доставало. Однако не было иного выхода, как довериться мудрости старой таежницы: без уверенности в благополучном исходе она бы не пустилась в рискованное путешествие.
Шатохин не взялся бы определить, сколько километров они протряслись по корням, но вот к его радости корни под крутящимися колесами пропали, мотор вновь перебрался на спокойную басовитую ноту. Опять замельтешили хвойные лапы, но уже ненадолго: мотоцикл вырвался из ельника, впереди на залитом солнцем просторе показались избы под тесовыми крышами с заколоченными окнами.
– Фроловка, – впервые за весь долгий путь обернувшись, сказала Мария.
– Давно деревня распалась? – прокричал Шатохин.
– Лет, однако, двадцать прошло, – снова обернулась Мария. – Как вышки поставили нефть искать, они и засобирались. Старые, однако, за Инновару, поглуше, перебрались, а помоложе – в город ушли.
Мария остановила, заглушила мотоцикл в пяти шагах от берега реки и, спрыгнув с сиденья, они оба, уставшие от езды, стояли и глядели через речку на бревенчатые темные избы заброшенной деревни, наслаждаясь наставшей тишиной.
Пронзительно зазвенел в этой тишине комар. Шатохин отмахнулся, скинул в траву рюкзак, в котором была еда и одолженная у Михеева надувная резиновая лодка, и подошел к берегу.
Река была похожа на ту, что текла под Черданском: такая же неширокая, с хорошо проглядывающимся глубоким дном. Только вода в ней поспокойнее да берега покруче. Под каменистым обрывчиком синела узкая глинистая полоска.
Шатохин спрыгнул вниз. Внимательно глядя под ноги, медленно побрел около самой воды. Не сделал он и полусотни шагов, как наткнулся на вмятину в глине – след от носа лодки. След уже немного заплыл. Так и должно: две недели минуло, как молодой пожарный мельком видел здесь двоих неизвестных. Шатохин поглядел в сторону домов: отсюда виднелась лишь крыша крайнего. Да, тут, очевидно, и причалила моторка.
След не обрадовал. Он был подтверждением, что парень говорил правду, но Шатохин и так верил. Не за этим, нет, ехал он в покинутую деревню. Если те двое причастны к ограблению, а не случайно причаливали, должны быть еще следы, свежие.
– Двое были, – услышал он рядом негромкий голос Марии.
Шатохин и не почувствовал, как старая охотница в своих лосиных ичигах, которые из-за больных ног носила и летом, приблизилась.
– Почему двое? – спросил он.
– Сапоги разные, поди-ка, – Мария пальцем указала ему под ноги.
Он отступил на полшага, опустился на колено и разглядел на глине слабые, полуразмытые оттиски подошв. Действительно, два. Первый, покрупнее, – в елочку, другой, поменьше размера на два-три, – волнистый.
Еще светило вечернее солнце, но глинистая полоска под береговым срезом уже ушла в тень. Мудрено было разглядеть старый след. Особенно тот, что с волнистой подошвой: волна больше угадывалась, нежели виделась.
Он одобрительно посмотрел на Марию, улыбнулся. Настроение поднялось. Хорошо, что Мария приехала сюда. Присутствие старой таежницы определенно кстати. Предощущение удачи быстро росло.
– Еще след искать будешь? – спросила Мария, заглядывая ему в глаза.
Он кивнул и продолжал изучать берег. Впереди, пройти шагов триста-четыреста по течению, река делала изгиб, и там, у самого берега, росла, клонилась к воде талина. Зелень ее густой кроны сливалась с зеленью деревьев, росших на соседнем берегу, и заштриховывала перспективу реки. При взгляде издали создавалось впечатление, будто реке нет дальше ходу. Те двое, которых видел молодой пожарный, заслышали вертолет и метнулись к берегу, видно, из боязни, что с воздуха заметят их моторку. Если приезжали во второй раз, ошибки не повторили, на открытом месте лодку не оставили, замаскировали. А кроме как у талины, негде спрятать, берег чистый.
Шатохин быстро направился к талине. Там должны остаться следы. Сердце учащенно билось от волнения. Он раздвинул ветки – след лодки виднелся на влажной глине. След был не похож на первый – здесь лодку чуточку вытягивали из воды, а потом сталкивали. Острый выступ по центру днища оставил глубокую борозду на глине. Около – часто-часто оттиснутые елочки подошв. Волнистых, поменьше размером, не было. Он наклонился, чтобы получше разглядеть, и услышал голос Марии.
– Иди сюда, Алексей, – звала она. Голос звучал негромко, но в нем угадывалось нетерпение. Шатохин осторожно попятился, вышел из веток.
Мария стояла над обрывчиком шагах в пяти.
– Гляди! – пальцем указывала она.
Трава по-над берегом была сильно примята. Кто-то долго-долго топтался на пятачке. «Скорее всего в ожидании. Нервничал, прохаживался», – отметил Шатохин.
Он походил нагнувшись по утоптанной площадке, глянул вниз с обрывчика. В воде, буквально в нескольких сантиметрах от берега, краснел кирпич. Он лежал ровно, на ребре, вода едва-едва прикрывала верхушку и часть взбугривалась над приподнятым уголком. В воде, подальше от берега на полуметровой глубине, был второй кирпич. Солнечный луч доставал его, и он красиво лучился в прозрачной текучей воде.
Шатохин хотел спрыгнуть вниз, вытащить из воды кирпичи, но Мария опять позвала его. В стороне от реки она сделала еще одну находку: след протектора на еловом корневище со сбитой корой. По ширине шины след мог принадлежать легкому мопеду. Шатохин присел на корточки, рассматривал. Да, мопеду.
Он достаточно четко мог теперь очертить путь, по которому ушли украденные меха. До Черданска добрались мопедом, спрятали его около поселка, а потом, уже с мехами, через тайгу укатили на Фроловку. Не укатили – укатил. Один был. Столько шкурок – это целый тюк. Вдвоем на мопеде с такой поклажей ехать невозможно. Тем паче при сильной тряске. На двух мопедах? Нет. Это уж слишком сложно. И ни к чему. Открыть склад, забрать меха – одному вполне под силу. В гонке по тайге тем более напарник не требуется.
Да. Другой скорее всего ждал с лодкой, по берегу прохаживался. Вот как трава потоптана. Погрузились в моторку – и в Нежму. До райцентра от Фроловки водой сотня километров: девяносто по Каргале и десять большой рекой. Стоит постараться, с хорошим мотором за три с небольшим часа до Нежмы добраться можно. Михеева последний обход делала около полуночи. Если вскоре после этого проникли в склад, к утру в райцентр прикатили.
Искать мопед поблизости – бессмысленно. От него, конечно, избавились, но не тут. По пути выбрали место поглубже и утопили. Имели мопед или купили специально, или украли у кого. У кого – выяснить трудно: мопеды не регистрируются, в каждом дворе, где пацан есть, стоит один, а то и два. Но попробовать поискать можно. А лодка своя. Одалживать дважды – привлекать лишнее внимание. Значит, искать, у кого есть лодка и мопед? Нет, пустое занятие. Потратит он неделю, выяснит, а ему скажут: украли. Сезонники со сплавного участка прошлым летом четыре мопеда украли, а заявление всего одно было. А вот поспрашивать в Нежме, какие лодки на плаву были, надо. Загвоздка в том, что внимания на них не обращают. Многие лодки имеют и пользуются ими, весь берег усыпан.
Ладно, это потом. А вот кирпичи для чего тут оказались? Может, просто путались под ногами в лодке, и выкинули их? А может, давно валяются?
Шатохин снова спустился к воде, достал ближний кирпич, об колено разломил пополам. В изломах половинки оказались сухими. Значит, кинут недавно.
Он выпустил половинки из рук, и они бултыхнулись, брызги окатили сапоги. Он долго молча глядел на эти половинки. Мария не докучала своим присутствием, курила трубочку с изогнутым коротким мундштуком. Слабый запах табака долетал до Шатохина.
– Поедем, Мария. – Он оторвал наконец взгляд от кирпичей, обернулся.
– В избы не пойдешь?
Шатохин отрицательно помотал головой.
– И есть не хочешь?
– Нет, – сказал он. – Корни пересчитаем колесами, тогда поедим.
ОБРАТНО ехали помедленнее. Через час самый трудный участок дороги остался позади. Они перекусили. Отдохнули перед новым броском, теперь уж до самого Черданска. Шатохин знал, они скоро расстанутся. По возможности он улетит в райцентр нынче. Мария всегда всем помогала, он пришел, и ему помогла. Хотелось сказать ей что-нибудь приятное. Подумав, он спросил:
– Скажи, Мария, правду говорят, будто ты за войну шесть десятков медведей убила?
– Добыла, – быстро и сердито поправила Мария. – И привирают люди. Всех сорок пять, а в войну тридцать три, что ли.
– Сорок пять... – повторил Шатохин. – Смелая ты, Мария. Мне вот ни разу живой медведь не встречался.
– И не нужен тебе. У тебя свои медведи, – старая таежница вздохнула, поправила платок на голове. – Помогла поездка? Сказать мне можешь?
– Нужно было съездить. Обязательно. Расскажи-ка лучше, Мария, про медвежью охоту. Интересно.
– Что интересного. Медведю, поди, жить нужно. Не нужда бы, не стреляла...
– Тогда просто про медведей расскажи. Что хочешь.
– Ладно, не люблю рассказывать, тебе расскажу. После войны, еще молода была, попросили для зоопарка медведя поймать. Дело, поди, и не хитрое, если знаешь, как. Эвенки на медведя мало ходят, а отец мой ходил. И ловить умел. Вырубит чурбак, накрепко привяжет к нему короткую конопляную веревку, а на конце петлю завяжет. У медведя тропа своя, пойдет по ней, в петлю мордой и сунется. Мотать башкой станет, пуще петля затянется.
И я такую ловушку сделала. Поставила, два дня проверять ходила – пусто. А потом прихожу, издалека вижу, попался. И прямо перед моим приходом. Спряталась за соснами и слежу, что же косолапый делать будет. А он потоптался, потоптался, берет в лапы чурку и вперед кидает, от себя прочь как бы. Веревка-то на что – тянет. Опять он чурку в лапы – и уж об дерево ее. А чурка отскакивает да в лоб ему. Тут мишка не выдержал и давай колошматить чурку лапами что есть мочи. Я все слежу, что дальше. А он поостыл и землю рыть под собой принимается. Вырыл ямку, чурку туда помещает и закапывает лапами старательно. Медленно пятится и во все глаза глядит туда, где чурку закопал. А она из земли ползет. Он тогда снова закапывать, и опять чурка вылазит. Мне бы сетку на него накинуть да за подмогой бежать. А я сижу в укрытии, за ним слежу и смеюсь от души. Так несколько часов он с чуркой и маялся.
– А сообразить веревку перегрызть не мог? – смеясь, спросил Шатохин.
– Не догадался, – весело закивала Мария.
– Сильно. Еще расскажи, – попросил Шатохин.
– Ладно уж, – Мария воодушевилась. – Иду как-то по лесу. А гроза недавно была. И слышу, треск раздается. Сильнейший, будто из пушки молотят. Остановилась, понять не могу, кто бы мог так. Любопытство разбирает, направилась на треск...
Голос Марии звучал оживленно. Рассказчицей она была отменной, однако Шатохин не слушал. Невольно опять припомнилась утренняя встреча с профессором ботаники. Одна из его сотрудниц видела во Фроловке двоих неизвестных; видела, парень просто не захотел ее впутывать, соврал. Но не приди парень, улети на пожар, и она единственная для оперуполномоченного помощница. А профессор не дал поговорить... С каким бы удовольствием вызвал Шатохин к себе в кабинет повесткой и профессора, и юную любительницу старины, если бы не данное пожарному обещание, если бы не убедился воочию: обладательница керосиновой лампы не могла разглядеть лиц. Значит, и рассказать больше, чем парень, не могла...
Но профессора придется все-таки побеспокоить. Да-да, о поведении Антропянского надо обязательно сообщить руководству университета и, возможно, в обком партии. И дело тут не в личной обиде.
Ну, это сейчас не самое важное. А вот кирпичи. Светящиеся из воды, они явственно вспыхнули перед глазами. Черт знает, чайник, что ли, кипятили на них, голыми руками хватались, а после скинули, на всякий случай, чтобы отпечатков не было. Незаметно опять-таки, чтобы костер разводили.
– Ты не слушал. – Голос Ольджигиной, в котором была легкая обида и укор, вернул его к действительности.
– Нет, нет, – запротестовал Шатохин. – Косолапый щепу разбитого молнией дерева оттягивал, ты его мелкой дробью в зад несколько раз угостила, а он думал, что его щепа так, и сердился. Так?
– Так.
– Поедем, Мария. Только давай я поведу теперь, а ты пассажиркой. Договорились?
Старая таежница согласилась.
С ВЕРТОЛЕТОМ-НАБЛЮДАТЕЛЕМ Шатохин на другой день в половине восьмого утра возвратился в Нежму и, не заходя домой, отправился в райотдел. Несмотря на ранний час, Звонарев был уже у себя, и Шатохин пошел с докладом.
– Много и ничего, – выслушав, подытожил майор. – И у экспертов не густо. Определили, пол полит уайт-спиритом.
– Будем искать, – сказал Шатохин.
– Куда денемся, будем. Вчера из края, из управления звонили. Они посылают в помощь следователя. Первым рейсом прилетит.
Шатохина задело. Как не хотел изобразить невозмутимость, а, видимо, досада проступила на лице. Звонарев поспешил смягчить:
– Ты не обижайся, не обижайся, Алексей. Я помощи не запрашивал. Дело слишком серьезное, у нас сил мало, а время идет. Товарищ прилетит знающий. Глядишь, у него подучишься. Кстати, хорошо будет, если встретишь его. Как младший коллега старшего.
– Хорошо.
Первый самолет из крайцентра прилетал по расписанию около десяти, и Шатохин решил, чтобы не терять зря времени, зайти в редакцию районной газеты, справиться о заметке.
Корреспондента Рассохина не было на месте, он вчера уплыл с катером на дальнюю леспромхозовскую вахту, и Шатохин отправился к редактору. Редактор, пожилой низкорослый человек, всполошился, стоило Шатохину назваться и заговорить о заметке.
– Три года ни звука об охотниках, – редактор быстро прохаживался по кабинету и сыпал словами, – и вот надоумило упомянуть. И так неудачно! Я как услышал о происшествии, так к подшивке кинулся. И какая удачная информация! И что все село уедет, указано, и когда, и на сколько уезжает. Заметка виновата? – Редактор в ожидании ответа замер, глядел на Шатохина.
– Почему все же Черданск? – спросил Шатохин.
– Да не корреспондент придумал. Он стажер, третью неделю у нас. Меня винить нужно. Нас ругают за петитные равнины, крупные то есть материалы даем. Я и потребовал информационные подборки. Сам темы подсказал. Велел по рации с дальними уголками связываться.
– Может, писали, что меха долго не вывозятся, хранятся в тайге?
– Да вообще три года об охотниках не упоминали. Сами убедитесь. – Редактор подошел к застекленному шкафу, вытащил оттуда переплетенные подшивки. – Это упущение наше. Край таежный, а мы о таежниках в редкий праздник упоминаем. Текучка заедает. Собрания, отчеты.
Вместе они принялись листать подшивку. Проглядев газеты за два года, Шатохин убедился, что самокритичный редактор вправду предпочитает отчеты людям тайги.
Что ж, кажется, ошибся. Глянул на часы. Он уже опаздывал в аэропорт и заспешил.
– Так что заметка? Хоть косвенная вина редакции есть? – допытывался редактор.
– Не думаю.
– Спасибо, утешили. – Редактор облегченно улыбнулся. – Не хватало, чтобы районная пресса способствовала...
К единственному в Нежме трехэтажному зданию аэропорта Шатохин подкатил на попутном газике без пяти десять, с опозданием. Издали завидел на летном поле серебристое брюхо «Як-40» и поморщился: как нехорошо вышло, обещал же встретить, что теперь Звонарев подумает.
Оказалось, волновался он преждевременно: этот «Як» – пролетный, с севера, а из края запаздывает, через четверть часа ждут, не раньше. Он походил по скверику. Там было людно. В томительном ожидании пассажиры сидели на скамейках, лежали прямо на траве. Геологи, вахтовики, таежный коренной люд из дальней глубинки. Группами, по одному, семьями. С солидными узлами и чемоданами и с тощими портфеликами.
Четверть часа минуло, и объявили по радио новую отсрочку, теперь уже на полчаса. Шатохин вздохнул: ничего не попишешь, ждать надо.
В сквере бродить надоело, и он направился к высокой из частых металлических прутьев ограде, отделяющей сквер и здание порта от летного поля, посмотреть для разнообразия, как садятся и поднимаются самолеты.
Допотопные «аннушки» сновали часто.
Объявили посадку, и тотчас десятка два пассажиров прихлынули к ограде. Желающих улететь было куда больше, чем мест в «АН-2». Обычная в таких случаях суета и сутолока начались еще до подхода контролера. Шатохин стоял близко от дверцы выхода на посадку, ему пришлось передвинуться вдоль ограды шагов на восемь-десять, чтобы не мешать.
Подошел и встал неподалеку одетый в новую брезентовую робу и кирзовые сапоги мужчина. В руках – по портфелю. Он осторожно поставил портфели у ограды, покосился на Шатохина, закурил. С противоположной стороны ограды к нему приблизился рослый нескладный парень в замасленной форме техника, в сбитых ботинках без шнурков на босу ногу. Шатохин видел авиатехника минуты три назад лазавшим по хребту транспортной «аннушки». Техник изучающе глянул на Шатохина, кивнул мужчине. Тот выплюнул сигарету, наклонился за портфелями, высоко поднял их над головой. Техник через ограду подхватил один портфель, небрежно поставил себе под ноги.
– Полегче, в обоих сервизы, – не выдержал, приглушенно вскрикнул мужчина.
Словно в подтверждение правоты его слов в оставшемся в его руках портфеле звякнула посуда.
– Тяжелый, думал, породу везешь, – буркнул техник в оправдание. Второй портфель, однако, принял осторожно. Подхватил поклажу и пошел, лениво, по-хозяйски ступая, напрямик к самолету, который недавно осматривал.
Шатохин во все глаза глядел на портфель в руках удалявшегося, сильно косолапившего техника. Кажется, он вдруг нашел ответ на мучавший его со вчерашнего дня вопрос: почему на безлюдном берегу Каргалы вдруг очутились кирпичи...
Думая о своем, Шатохин потерял из виду мужчину, передавшего портфели. Когда хватился, поискал глазами, увидел его бегущим к грузовому самолету. Где и когда он проник через забор, Шатохина сейчас мало занимало. И летчики, которые шли, весело переговариваясь, к транспортному самолету, тоже не интересовали.
Он убедился, что мужчина с портфелями сел-таки в транспортный самолет, и торопливо зашагал в здание порта.
По служебному ходу поднялся на второй этаж, постучал в дверь с табличкой «Командир отряда Сидельников».
Он был немного знаком с командиром отряда. Прошлой осенью большой компанией ездили на рыбалку на Дальний остров. Спиннинговали рядышком, сидели у одного костра. Разница в возрасте помешала сближению, Шатохин выбрал общество помоложе. С тех пор они не встречались, но Сидельников должен был помнить напарника по удачной рыбалке.
Командир отряда действительно не забыл его. Сначала коротко вспомнил о поездке, вздохнул, что на большую рыбалку нет времени, а потом уже спросил, чем может служить.
– Меня интересуют все рейсы четырнадцатого июня. Пассажирские и транспортные, – сказал Шатохин. – Утренние особенно.
– Пожалуйста, – охотно согласился командир отряда. – Пассажирских с утра два рейса на север по расписанию, но оба до обеда были задержаны: мало пассажиров, ждали, пока подойдут. У нас горючего перерасход, экономить приходится. А транспортные шли, сейчас запрошу сводку. – Он потянулся к кнопкам селекторной связи.
– Минуту, – поспешно остановил Шатохин. – Вы сами не помните, какие куда летали?
– Знаю, что в Чугуны первый улетел, – ответил командир отряда. – В семь тридцать. Потом, кажется, в Новоярск в восемь с минутами. Вас ведь не удовлетворит, что я вспомню? До полудня грузовых не меньше шестнадцати было. Как все упомнишь.
– Хорошо. Попросите, пожалуйста, сводку. Самую подробную. Но не за один день – с седьмого по четырнадцатое.
– Хорошо, – кивнул Сидельников. – Я все сделаю, как просите. Но вас интересует все-таки четырнадцатое или все дни?
– Четырнадцатое.
– Простите, я догадываюсь, ваш визит, наверное, связан с кражей в Черданске. Мне показалось, вы не хотите, чтобы (командир отряда кивнул на дверь) мои работники знали о вашем интересе. Можно откровенно, вы подозреваете кого-то?
– Можно. Боюсь, кто-то из ваших замешан в этом деле.
– Вы подозреваете летчиков?
Шатохин промолчал.
– Я не выспрашиваю, – продолжал Сидельников. – Хочу просто уточнить. Начальник ваш отдает распоряжение тщательно проверять багаж и документы у всех вылетающих. Если при этом не доверять летчикам... где же логика? – Лицо Сидельникова порозовело. – Может, вы скажете, кто-то из летчиков и взломал склад?
– Нет. Хотя и этого исключить не имею права...
– Слава богу, – вздохнув, перебил Сидельников.
– Зато они могли перебросить проходимцев. Невольно, возможно, не догадываясь.
– Ни-ни-ни, – энергично потряс головой, оживился командир отряда. – Есть инструкции, запрещающие брать в грузовые самолеты пассажиров. Конечно, исключения допускаются, но с моего ведома. Вот, – он открыл папку, – три дня назад отправили одного геолога в Шаламановку. Фамилия указана. Прибытков.
– Прибытков?
– Да, Прибытков.
– Мне кажется, вы чересчур доверяете инструкциям. Минут десять назад я сам видел, как один гражданин перемахнул через ограду и нырнул в самолет. В «аннушку». Не пассажирскую. Не думаю, чтобы вы разрешали. И это при строжайшем запрете. (О технике Шатохин пока решил умолчать.)
Командир отряда посмотрел недоверчиво, щелкнул кнопкой селектора, чуть повернув голову к микрофону, спросил:
– Кто у вас только что улетел на «Ан-2»?
– Селезнев полетел в Новоярск. За строительной бригадой, Георгий Всеволодович, – раздался в ответ женский грудной голос.
– Пусть ко мне зайдет, как вернется.
– Он не скоро вернется, Георгий Всеволодович. До конца дня не будет, – ответил тот же голос.
– Все равно, пусть зайдет.
– Хорошо, я передам, Ге... – Командир выключил связь, и голос, не забывающий в каждой фразе повторить имя-отчество Сидельникова, оборвался.
– Он надолго запомнит этот рейс, – Сидельников откинулся на спинку стула, выпрямился: – Простите, вы же просили сведения. Сам принесу сейчас.
Назвал наугад или точно помнил Сидельников количество рейсов, но действительно до обеда четырнадцатого июня из Нежмы вылетели шестнадцать транспортных самолетов.
Половину Шатохин отбросил сразу. Они летали в отдаленные точки. Выбраться оттуда трудно, как из глухого скита, летом исключительно по воздуху и, главное, только обратно в Нежму. Еще два рейса отпали в связи с тем, что самолеты не садились на чужих аэродромах: опрыскивали прошлогодний очаг поражения тайги шелкопрядом.
Оставалось шесть рейсов. В колонку Шатохин выписал:
7.30 – Чугуны,
8.20 – Новоярск,
9.10 – Шаламовка,
9.40 – Чугуны,
10.50 – Плотниково,
11.00 – Шаламовка.
Протянул листок Сидельникову.
– К рейсу, уходящему в Новоярск, я сам подходил. Не было там посторонних, – сказал командир отряда. – А на Чугуны монтажники полной загрузкой летели, им еще мест не хватило. После обеда довезли.
Итак, второй и четвертый рейсы отпадали.
Первый – слишком ранний, последний – поздний. Его Шатохин вычеркнул сам. Подумав, зачеркнул и предпоследний. Тоже поздно. Дальше из Плотниково улететь невозможно.
Оставалась Шаламовка. Да! Он уверенно поставил крупную галочку против третьего рейса, из диспетчерского журнала выписал номер машины.
– Колесников и Серегин, – назвал фамилии пилотов командир отряда, наблюдавший за каждым росчерком пера. – Молодые ребята, исполнительные. Комсомольцы. Второй год как после училища.
– В полете? – спросил Шатохин.
– В общежитии должны быть. По скользящему графику работают, – ответил командир отряда, огорченный тем, что оперуполномоченный не обратил внимания на их характеристики.
Шатохину было сейчас не до характеристик. Нетерпение подгоняло. Он встал.
– Можно с вами? – спросил командир отряда.
– Пожалуйста, – согласился Шатохин.
Барачного типа бревенчатое здание общежития летного состава находилось буквально в трех сотнях шагов от аэропорта. Они молча дошли до общежития. На спортивной площадке около здания группа парней в трусах и майках азартно играла в волейбол через сетку.
– Тут парни, – кивнул командир отряда. – С мячом – Серегин. Второй пилот.
Они обогнули штакетниковую ограду, вышли к спортплощадке.
– Колесников, Серегин, – позвал командир.
Запыхавшиеся, разгоряченные игрой парни тотчас же подбежали. На Шатохина едва обратили внимание, вопросительно глядели на командира. Шатохин решил дать первое слово ему. Разглядывал парней, одинаково рослых, умудрившихся за несколько погожих солнечных дней загореть до шоколадного отлива.
– Вот сотрудника милиции привел к вам, говорит... – начал Сидельников.
– Я говорю, – перебил его Шатохин, – про позавчерашний рейс в Шаламовку. В девять десять. Четырнадцатого. Вспомните-ка подробно. Особенно момент загрузки.
По тому, как тревожные тени пробежали по лицам, как переглянулись парни, понял: попал в точку.
– Ну-ну, парни, – не давая опомниться, торопил, наступал Шатохин. – Дело не шуточное. Пока только перед своим командиром ответственность несете.
– Вас ведь интересует не груз какой везли, не теодолиты, – пробормотал Колесников.
– Нет, не теодолиты, – строго отрубил Шатохин.
– Про ограбление пушного склада слышали? – спросил Сидельников.
– Георгий Всеволодович, она ведь просила... – не выдержал, заговорил первым Серегин, сильно бледнея.
– Кто – она?
– Диспетчерша наша, Смокотина Ольга Евгеньевна, – хмуро пояснил Колесников. – Попросила мужика одного подсадить...
– И вы подсадили?
– Конечно, – упавшим голосом сказал Серегин.
Колесников мрачно кивнул, подтверждая.
– Давайте-ка поподробнее, – велел Шатохин.
– Что подробнее-то, четырнадцатого утром, минут за десять до вылета, мы вышли из комнаты техников... – начал рассказывать Колесников.
– Вдвоем? – уточнил Шатохин.
– Да, вдвоем, без бортмеханика летали. Подходит наша диспетчерша и говорит: «Ребята, хорошему человеку в Шаламовку попасть нужно. Не в службу, а в дружбу, выручите. Он у самолета ждет». И пошла.
– Мы ей и не обещали, – сказал Серегин.
– Да, ничего не обещали, – подтвердил Колесников. – В пилотской минуты три побыли и к самолету пошли. Подходим, а он стоит около люка. «Уже летим, парни?» – спросил. Витька ему отвечает: «Да». Он в самолет и полез...
– Сел сам, а вы только везли, – угрюмо съязвил Сидельников.
Шатохин жестом попросил пока не вмешиваться.
– Подождите, ребята, по порядку. Смокотина, когда просила увезти мужчину, никак его не называла, не говорила, почему за него хлопочет?
– Да нет, – ответил Колесников.
– А раньше она обращалась к вам с подобными просьбами?
Колесников украдкой посмотрел на командира отряда, коротко кивнул:
– В апреле. Мы в Плотниково летали, тоже мужика одного везли...
– И так же он у самолета ждал?
– Не-ет, того она сама подвела, – вставил Серегин.
– А других летчиков просила?
– Откуда знать, – пожал плечами Колесников. – Не говорят же об этом.
– Верно... К пассажиру вернемся. Какой он из себя? Одет во что?
– В костюм. В плащ коричневый незастегнутый, прохладно с утра было. Лет сорок, с нас ростом. Волосы темные...
Шатохин вопросительно посмотрел на второго пилота: дескать, твоя очередь.
– Свежевыбритый, – неуверенным голосом добавил Серегин.
– Может, усталым выглядел? Одежда слишком новая или помятая? Не бросилось в глаза? – уточнил оперуполномоченный.
Колесников перекинулся взглядом с другом, ответил за обоих:
– Да вроде нет. Он у люка стоял.
– У открытого?
