Текст книги "В облупленную эпоху"

Автор книги: Валерий Генкин

Соавторы: Александр Матлин,Марк Харитонов,Александр Драбкин,Дмитрий Стахов,Асар Эппель,Даниил Клеопов,Лев Воробьев,Ольга Серейская,Борис Самарханов,Михаил Занадворов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Виктор Кузнецов

БАРАНКА – ХЛЕБ НАСУЩНЫЙ,
или
ПРОСПЕКТ ШАФАРЕВИЧА

На карте Москвы он не обозначен, нет его и в каталоге столичных улиц. Однако «проспект Шафаревича» знают. В основном – те, кто с тоской пакует вещи. И не надеется на манну небесную за кордоном. Позапрошлой весной побывал среди них и я; тогда-то и дошло до меня, почему мрачное подземелье зовут именем известного математика…

* * *

Санитары заметно пошатываются, но каталки катят весело – вперегонки. Из-под развевающейся простыни на передней высунулись ступни и лодыжки, на второй – рассыпавшиеся седые волосы. Навстречу лихо едущим покойникам две немолодые женщины тяжело катят тележку с огромными кастрюлями неароматно пахнущих щей. Наверху – клиника, где на места умерших уже поступили новые больные…

– Прижмитесь к краю и остановитесь, – крикнул обучающий.

И электропогрузчик, пропахав бетон и асфальт дощатым поддоном и вилами, со скрежетом вылетел на бордюр передним колесом.

– Что вы делаете? Электролит вытечет из аккумуляторов! – взревел обучающий. – Почему жмете на педаль до отказа? И не работаете баранкой?

Подоспевшие ученики столкнули погрузчик с тротуара. Приподняли капот – осмотреть батареи аккумуляторов.

– Ничего, Владимир Федотович. Все в норме.

Из бокового тоннеля на полном ходу выскочил электрокар. И один из сидящих на нем – с большим гаечным ключом в руках – изображал автоматчика: он («та-та-та!») расстрелял толпу у прижатого к бордюру электропогрузчика.

– Что он крикнул? – спросил старший из учеников («дед», как называют его остальные).

– Они же знают, кто собирается здесь, – ответили с разных сторон.

Другие возразили:

– Не думайте так – он не нас расстрелял. Просто играет: детство забыть не может.

– Играет – в палестинского террориста, – сказал «дед». – Или в эсэсовца.

«Деда» зовут Иосиф Айзенштадт. Ему 64 года, он жилист и подтянут: ни живота, ни двойного подбородка. Зато глуховат на правое ухо и всегда просит собеседника перейти налево.

– Слушай, прочитал в «Иерусалимских вестях» о «территориях». И решил на поселение подаваться – там работа есть. Хочешь, в следующий раз принесу газету? – говорит он Юрию Бравицкому, аккуратному красавцу с седеющей шевелюрой.

– А я фотографии принесу, дети прислали из Беэр-Шевы. Они поселились в отеле «Дипломат», – ответил Юрий. – Запомни на всякий случай – может пригодиться.

– А сам-то когда?

– Я пока не спешу. Родители не транспортабельные.

– А кто раньше всех уезжает? – громко спрашивает Иосиф.

– Да я, пожалуй, – отвечает Леонид Перлов. – Паспорта уже получили.

Тоннель между корпусами крупнейшей московской клиники и есть «проспект Шафаревича». Курсы, которые открыл предприимчивый кооператив, зовутся здесь «ульпаном»: почти все, кто учится на водителя электропогрузчика, изучают иврит. Даже в здешнем полумраке стараются они запомнить диковинные буквы-крючочки, оглассовку и новые для себя слова.

– Бевакаша… Ани ломед иврит, – шепчет математик Меерович, загнавший погрузчик на бордюр.

Машина слушается его плохо. В прошлый раз Меерович поломал поддон, вклинив вилы в щель между досками. А потом, не поворачивая головы, сдавал назад, проскочил поворот и чуть не пробил закрытые на засов ворота.

– Слушай, – сказал ему тогда «дед», – зачем тебе этот погрузчик? Ты и без него не пропадешь. Математики там нужны! Лучше язык учи, не трать время! И деньги!

– Нет, Иосиф Еремеевич, работу по моей специальности сразу не найти. Придется поработать вначале где придется.

Под шляпой на голове Мееровича ермолка – кипа. Душой он уже в Израиле. Эпоха галута, как он часто повторяет, кончилась. Еврейской жизни в России больше нет. Поэтому антисемиты, считает Меерович, пусть в грубой и некрасивой форме, но все-таки делают нужное дело.

– Тебе только в общество «Память» вступать, – зло бросил ему Перлов. – Так ведь не примут!

– Вы, Леонид, думайте, что говорите! Уезжать надо всем, пока здесь не началось – вот я о чем! Когда они перейдут от слов к делу, будет поздно, – обиженно ответил математик.

– А ты, Геннадий, чего примкнул к нам? – Иосиф повернулся к Лыкову, невысокому курносому блондину. – У тебя жена еврейка?

– У меня особый случай, – нехотя ответил Геннадий.

– Обрезание сделал? – засмеялись Перлов и Бравицкий.

– Не знаю, что привело сюда уважаемого человека, – Меерович кивнул в сторону Геннадия и обратился к смеющимся: – Но вам, прежде чем хохотать, следовало бы знать, что наша религия не миссионерствует. Это не значит, конечно, что принять иудаизм абсолютно невозможно. Но его нужно впитать в себя, тщательно изучив Танах, Талмуд… Необходимо осознать готовность разделить историческую судьбу еврейства…

– Я, конечно, в религии разбираюсь слабо, – немного невпопад вмешивается Иосиф, – но внешний вид раввина – по сравнению с попом – кажется мне более одухотворенным!

Обучающий, отозвав Мееровича, закрывает теологическую дискуссию, а Иосиф отводит в сторону Лыкова:

– Я не из любопытства спрашиваю, пойми. У меня сын незаконный от русской женщины. Он на фамилии ее мужа – Скворцов. Уеду и, выходит, никогда уже не увижу сына? Не успел в свое время жениться на его матери – посадили меня. На десять лет, понимаешь? Вернулся – трудности большие возникли с жильем, с пропиской в Москве… Что можешь посоветовать, а?.. Кроме сына у меня никого…

– Я вряд ли чем помогу вам, Иосиф Еремеевич. У самого все запуталось – и жилье, и прописка… Мать их!..

– Поехали отсюда ко мне – потолкуем.

– Неудобно как-то.

– Перестань, ей-богу.

После занятий, купив у уличного торговца бутылку водки, Иосиф потащил Лыкова к себе. С ними увязался Бравицкий.

– Мужики, мне тоже охота потрепаться!..

– А я, может быть, не пойду? – грустно отпрашивался Геннадий. – Желудок побаливает и пить совсем неохота!

– Пойдешь! – решительно возразил Бравицкий. – Не зря же говорят, что евреи споили русский народ!

– Охота тебе всякую околесицу повторять. Пошли – посидим, поболтаем. Только мне нельзя много пить – давление скачет.

– Жилье у меня холостяцкое, – сказал Иосиф, распахивая дверь.

Квартира его напоминала школьный спортивный зал. Предложив гостям подтянуться («Кто сколько раз сможет?»), «дед» поплевал на руки, подпрыгнул, ухватился за кольца и застыл, напоминая распятого Иисуса Христа.

Потом уселись за стол.

– Впервые в жизни живу кум королю. Квартиру эту продал за 17 тысяч долларов. Деятель, который купил ее, треть выложил наличными. На сыр, колбаску, селедку, хлеб хватает, – Иосиф вытаскивал тарелочки и свертки из холодильника. – Перед отъездом решил отъесться – сестру двоюродную не хочу пугать своим видом… Ну, давайте, по одной хряпнем, а там – как пойдет.

Бравицкий, чувствовалось, очень рад выпивке. Хотя он и не выглядел алкоголиком, от него постоянно пахло спиртным.

– Наливай, Иосиф, по второй, – торопил он.

Лыков вызвался поджарить яичницу.

– С ветчиной жарь, – распорядился Иосиф, – там небось свининки-то не поесть.

Через полчаса, подцепляя вилкой остывший желток, Юрий в очередной раз повторил:

– Плесни еще в рюмки, Иосиф.

– Водки больше нет, – «дед» перевернул бутылку. – Коньяк будем?

– Не стоит, – попросил Геннадий, но Иосиф все-таки выставил на стол бутылку трехзвездочного.

Захмелевший Бравицкий напоминал подбитую птицу. Красивое лицо резко постарело, в глазах застыли боль и тоска.

– Если думаешь «Ехать – не ехать?», почему с работы ушел? На погрузчика зачем учишься? – спросил его Иосиф.

– В «почтовом ящике» работал. Чтобы бывшую жену с детьми выпустили, уволился. А погрузчик – осенью на овощную базу устроюсь. Хочу и на сварщика поучиться. Федотович говорил: их кооператив открывает еще курсы сантехников и сварщиков.

– Сантехник-сварщик – это вещь! – обрадовался Иосиф. – Чай с баранками обеспечен. Я тоже хочу.

– Подойди завтра к Федотовичу. Даже этот мудак Меерович записался.

– А ты пойдешь?

– Если денег наскребу. Я сейчас на мели. Давай по последней!

– Давай, Юра. Геннадий, допей хоть налитое-то!

Скривившись, Лыков опрокинул в себя рюмку.

– Так как ты, Гена, оказался с нами? – Иосиф протянул Лыкову бутерброд, а Бравицкий положил руку на плечо.

Лыков сбивчиво рассказал запутанную историю. Про комнату в коммуналке на двоих с дочерью… Про многолетние хождения по инстанциям, в итоге которых он добился еще одной комнаты – уже в другой коммуналке… Про соседей, которые по суду отвоевали эту комнату…

Лыков успел там прописаться, но его ордер суд аннулировал. С тех пор он отовсюду «выписан».

– Если умру, – сказал Геннадий, – меня не смогут даже похоронить. Я никто, меня нет! Два года отовсюду одни идиотские отписки. С работы хоть пока не гонят. Но помочь не могут, да и не хотят – всем я успел порядком надоесть…

В отчаянии Лыков отнес копии всех документов в посольства США, Германии, Норвегии и Израиля – с просьбой предоставить убежище. Месяцев через восемь ответили только израильтяне. На Большой Ордынке его принял ответственный чиновник: «Мы репатриируем только евреев, – сказал он. – И на вас, русского по отцу и матери, закон о возвращении, естественно, не распространяется. Но, учитывая исключительность ситуации (вы назвали ее безысходной), наше правительство согласно предоставить вам политическое убежище. Вы, вероятно, не получите от Сохнута „корзину абсорбции“, но проезд до Тель-Авива обеспечим».

– Но, дорогой, тебя с таким паспортом не выпустит московский ОВИР, – удивленно протянул Бравицкий. – Я сам родился и вырос в коммуналке – у Заставы Ильича…

– У меня, – перебил Лыков, – все осложняется тем, что я не коренной москвич. Жена (это ее комната) умерла… А ко мне все цепляются: «Прав на расширение жилплощади у вас, поймите же наконец, нет».

– Слушай, – сказал Иосиф, – в России не добивают лежачих. Русские люди не звери, по себе знаю. Когда сидел…

– Я не говорю, что звери, – возразил Геннадий. – Чиновники у нас нелюди.

– Чиновники везде сволочи. В Израиле, не сомневаюсь, тоже, – ответил Иосиф. А Бравицкий добавил:

– И берут-то тебя, видимо, для пропаганды… Там, дети мои пишут, толпы осаждают российское посольство – назад просятся…

– Геннадий, не думай, что отговариваю тебя ехать с нами. Только в Израиле тебе, по-моему, делать нечего. Из всех нас охотно едет один Меерович. Потому что он правоверный еврей. Ему нужна Стена Плача, нужна Святая Земля.

– Это он мимикрировал, – вставил Бравицкий.

– Что это значит?

– Окраску защитную принял, приспособился.

– Как же тебе помочь, Геннадий?.. Если бы я эту квартиру не продал, тебе бы ее оставил… Давай завтра потолкуем с Леонидом Перловым. Он юрист и мужик, кажется, толковый… А теперь махнем еще по рюмке – из резерва главного командования.

– Иосиф, – спросил Лыков, – ты говорил сегодня, что сидел и немало… За что же?.. Как это получилось?

– …На дверях университета в Уфе объявление: «Татар и велосипедистов не принимаем». Слыхал такую историю?

– А велосипедистов-то за что?

– Вот ты сам себе и ответил!

Иосиф вытащил бутылку портвейна, и вскоре трое пьяных голосов нестройно запели:

– Окрасился месяц багрянцем…

…Назавтра Лыкова в подземелье не оказалось. Улучив минутку, Иосиф отозвал Перлова и рассказал услышанную вчера историю:

– Что можешь посоветовать?

– Прописаться обратно к дочери проблем серьезных не будет – если она сама, конечно, не воспротивится. Но раз уж ему выделили комнату, которая оказалась нереальной к заселению, взамен обязаны предоставить другую. В решение суда, аннулирующее ордер, как правило, вносится такая запись… Это, скажем так, теория. А в реальности все гораздо сложнее – вот Лыков и мучается… Моя очередь, извини.

Перлов уверенно управляет погрузчиком.

– Вам, Леонид, можно доверить даже перевозку хрусталя, – хвалит его Владимир Федотович. – Но учтите: в складских помещениях места всегда мало, проходы узкие… Но отчаиваться не надо никому, навыки придут со временем.

– Осталась всего неделя занятий. Какие уж тут навыки, – уныло отозвался Меерович.

– Приходите чуть пораньше – позанимаюсь с вами индивидуально.

Иосиф остановился у метро позвонить Лыкову – подбодрить и узнать, почему его не было на занятиях.

– Кто спрашивает? – отозвался женский голос.

– Знакомый. А вы его дочь или соседка?

– Дочь.

– Передайте, пожалуйста, что звонит Айзенштадт Иосиф Еремеевич.

– Айзенштадт?! Понятно… – В голосе вибрировал агрессивный вызов.

– Иосиф, Иосиф!.. Марина, положи трубку! (В коммуналке, по-видимому были два аппарата.) Я приболел немного, но завтра буду. Спасибо, что позвонил, – Геннадий закончил разговор.

– Нашел, с кем связаться! – кричала отцу Марина. – Все беды на свете от христопродавцев. Мало они русской кровушки попили?

Иосиф не слышал, что кричала дочка Лыкова, но ему все стало ясно. Он поежился, закурил. В клубах дыма – будто на потускневшей фотографии – перед ним всплыли лагерь в Зубовой Поляне в Мордовии и ссылка в Удерейский район на устье Ангары (тамошние остряки прозвали его Иудейским).

…Мать работала процедурной медсестрой. Как-то в послевоенную зиму соседка привела к ней гадалку:

– Хочешь, она кинет тебе карты?

– Да не верю я в них. Разве что шутки ради.

Тузы, короли и валеты уверенно тянули трефовую даму в казенный дом.

– Посадят тебя, Фаня! Совсем скоро! – ужаснулась гадалка, а мать Иосифа расхохоталась:

– За что?

Через несколько дней на узеньком топчане в кабине электрофореза – с гальваническим воротником на шее – неожиданно умер нестарый еще пациент.

Мать арестовали. Она сгорела в лагере от чахотки. Случилось это в феврале 53-го в Потьме – совсем недалеко от Зубовой Поляны, где месяцем раньше оказался двадцатичетырехлетний Иосиф. А в августе в Москве у него родился сын – Константин Скворцов…

Лыков догнал Иосифа у входа в тоннель:

– Извини, если можешь! Девка моя свихнулась: день и ночь борется с жидомасонами. Журнальчики да газетенки идиотские почитывает, «День» распространяет… Меня иначе как агентом сионизма не называет…

– Тем более – не надо тебе никуда ехать!..

– Как же не ехать?.. Вот смотри: в квартире кроме нашей еще три комнаты – в каждой по одному жильцу. Позавчера ночью один сосед – нестарый еще мужик – умер. Я сам «Скорую» вызвал, но до больницы живым его не довезли… Грех, конечно, но я прямо с утра – в райжилкомитет со всей своей папкой. А мне: «Выписались из квартиры – значит, права на присоединение комнаты умершего у вас нет! Очередники наши по восемь-десять лет ждут!.. И обратная прописка к дочери не поможет – жилплощадь освободилась, когда в квартире не было претендентов!» Заколдованный круг!.. А ты говоришь – не ехать!

– Сейчас подойдем к Леониду!

– Если у покойного нет родственников, придется ждать полгода, – ответил Перлов. – А если есть: как только они вывезут вещи, смело занимай комнату. Даже дверь можешь ломать… Квартирный замок смени сегодня же и дай по ключу всем соседям. А на свой жилкомитет подай в суд. Помочь составить исковое заявление? Нажимай на воссоединение семьи!

…Свидетельства об окончании курсов Владимир Федотович вручал торжественно, вначале отличникам – Перлову и Айзенштадту… Последним, двенадцатым, корочки получал Меерович.

– Я тоже сдал на «хорошо»? – спросил он. – Это, наверное, суммарно – по практике и теории?

Владимир Федотович улыбнулся, поднял руку и объявил:

– Через неделю открываем курсы газоэлектросварщиков. Занятия неподалеку – при бойлерной. Но чтобы не путаться, давайте в первый раз встретимся здесь…

– Деньги когда вносить? – спросил Бравицкий.

– Укомплектуем подгруппы и соберем плату… Заниматься будем через день.

– Ты, Геннадий, держи меня в курсе. Может, помочь чем будет нужно, – сказал Иосиф на прощание.

Дня через три Лыков позвонил ему:

– Зять покойного вывез вещи. Но РЭУ комнату опечатало. Бумажку с печатью приклеили прямо на ключевину… Приезжай ко мне, когда сможешь. Марины, между прочим, нет.

– Сейчас приеду.

Сухонькая старушка на кухне варила щи.

– Сынок, – сказала она Иосифу, – подсоби соседу-то. Ну что за жизнь с взрослой дочкой в одной комнате? Ни раздеться, ни переодеться… Мужик он еще молодой, жениться надо… Да и нам в квартире новые люди ни к чему.

Иосиф осмотрел дверь. Она распахивалась в коридор. Ни отжать, ни выбить ее не получится.

– Что там за замок?

– Накладной. Отсюда открывается ключом, изнутри – рукояткой.

– Выход, думаю, один. Возьми острый топорик, выруби вот так и заселяйся. Леонид же сказал: дело верное. В худшем случае – оштрафуют тебя за испорченную дверь. Тогда уж точно вместе поедем.

По пути к автобусной остановке Геннадий показал Иосифу окно своей будущей комнаты:

– Найди девятый этаж – предпоследний. Вот она – смотрит на глухую стену.

– Там форточка приоткрыта, – рассмотрел дальнозоркий Иосиф. – Ну, бывай. Желаю тебе удачи. – Он втиснулся в переполненный автобус.

– Звони.

Через неделю Иосиф сам позвонил Лыкову. Телефон долго молчал, наконец старушечий голос произнес:

– Але! Кого вам?

– Мне бы Геннадия, бабуся! Я был у вас на днях.

– Сынок! – заволновалась старушка. – Его «Скорая» увезла в больницу. Сердечный приступ…

Соседка назвала Иосифу знакомый номер больницы – той самой, где в подземелье они осваивали электропогрузчик.

– А дверь-то он успел вскрыть?

– Нет. Как тебя проводил тогда, сел в кухне на табуретку, схватился за сердце и упал…

– Юрий, – Иосиф звонил теперь Бравицкому, – срочно нужна твоя помощь.

На чердак они проникли из соседнего подъезда, осмотрели крышу на стороне окна Геннадия. Надежно закрепив капроновый фал, Иосиф отправил Бравицкого вниз:

– Проследи, чтобы веревка проходила строго напротив окна. Не дай Бог в чужую квартиру залезть!

По сигналу снизу Иосиф начал снижаться – ловко и уверенно. И все-таки ему не удалось отпрянуть от окна десятого этажа, откуда вдруг просочилась тоненькая полоска света. «Финиш. Сейчас милицию вызовут», – промелькнуло в его голове, и тревожно забилось сердце. Он невольно всмотрелся в щель между шторами и успокоился: в неярко освещенной комнате голые мужчина и женщина на полу самозабвенно занимались любовью. Все происходящее за окном в безлунной ночи их не касалось. Иосиф подтянул начавшие мешать брюки и повис на уровне девятого этажа. Как ни старался, дотянуться ногами до подоконника не удавалось.

«Чего он так вцепился в фал?» – думал Иосиф про Бравицкого.

«Чего он там застрял?» – думал Бравицкий про Иосифа. И вдруг догадался, что от него требуется. Отступив на два шага, Юрий отпустил веревку, и Иосиф почти мгновенно и бесшумно нырнул в форточку.

Повернув рукоятку, он вдвинул ригель в корпус замка. Теперь дверь держалась лишь на наклеенной бумаге с печатями.

«Завтра после собрания сварщиков навещу Геннадия и сообщу, что вход свободен», – решил Иосиф, вставая на подоконник, вылезая в форточку и спускаясь на землю.

Юрий вызвался в одиночку подняться на крышу и отвязать фал. Иосиф курил, присев на скамейку.

– Я завтра на сварку не приду, – сказал Бравицкий. – У меня денег пока нет.

– Жаль. А я пойду! Сварщик – нужная профессия.

В знакомом тоннеле между корпусами – по «проспекту Шафаревича» – движение не прекращалось. Подвыпивший санитар лихо катил тележку с покойником. Прикрывавшая мертвое тело простыня сбилась – под ней лежал Лыков.

Иосиф вздрогнул, прислонился к стене и почему-то подумал: «Так вот кто из нас первым уехал!»

* * *

Казалось, я навсегда потерял своих героев. Но Юрий Бравицкий вдруг… объявился в Москве. Он нелегально бежал из Израиля: в Хайфе – за трудно заработанные баксы – проник на российский теплоход, в трюме приплыл в Одессу и в одних плавках спрыгнул в открытое море. Вышел на городском пляже – там в условленном месте положили его брюки и рубашку… В московском ОВИРе он порвал свой теудат зеут (израильский паспорт) и теперь, восстанавливая российские документы и прописку в комнате матери, обивает пороги инстанций. А на хлеб зарабатывает за баранкой электропогрузчика на овощной базе (пригодилось!). От него я узнал, что Леонид Перлов, бывший московский адвокат, работает подсобником в одном из супермаркетов Тель-Авива. Иосифа же, несмотря на возраст и незнание языка, приняли в кибуц – у самой ливанской границы…

Отыскались следы и Бориса Мееровича, который каким-то образом попал не в Израиль, а в Штаты. Его (теперь он Барри Майерс, консультант знаменитой фирмы) недавние коллеги встретили в Хаммеровском центре. Расчувствовавшись, он закатил в ресторане гостиницы «Славянская» банкет персон на тридцать. И щедро одарил на нем дирекцию и профком бывшего своего НИИ сигаретами, авторучками и жевательной резинкой…