Текст книги "Граф Соколов — гений сыска"

Автор книги: Валентин Лавров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Симпатичный, с бакенбардами

– Скажите, Аня, ведь у вас есть альбом семейных фото? – спросил Соколов.

– Конечно, – вдова достала из комода кожаный переплет. – Это родители Вани, это Ваня мне подарил со своей надписью: “Дорогой невесте – любви и счастья. Целую. Иван”.

– Можно взять его на короткое время? Спасибо! А это кто?

– С бакенбардами, симпатичный? Леон Люцеранский из Петербурга, университетский товарищ Вани. Его отец важный человек. Сам Леон приезжал к нам утром рокового дня. Он куда-то за границу ехал.

С вечерним поездом Соколов отправился в северную столицу. Отец Леона, действительный тайный советник, жил в богатом особняке на Васильевском острове, со множеством слуг, ливрейных лакеев, французским поваром, двумя выездами.

Старик своей важной и благородной наружностью напоминал толстовского Алексея Александровича Каренина. Даже говорил, подобно этому литературному персонажу, неторопливым, всегда слышным голосом, с налетом едва заметной иронии.

– Граф, – старик Люцеранский говорил по-французски, чуть улыбаясь, – это весьма пикантная ситуация: я потребовался полиции. Это даже любопытно. Но прежде скажите, как ваш батюшка? Впрочем, я его встретил на минувшей неделе в Канцелярии Государя, он разговаривал со статс-секретарем Танеевым. Сдал, постарел мой друг. Увы, мы все стали стариками.

Соколов ловко перевел разговор на Люцеранского-младшего. Старик довольным тоном произнес:

– Пусть это не совсем скромно, но Леон, признаюсь, меня радует. Он ревностен к службе. Полторы недели назад министр отправил его по служебным делам в Берлин. Вот его телеграмма: —Доехал хорошо. Разместили удобно. Целую, счастья. Леон”.

– Вот как? Позвольте мне записать номер отправления. Это так, на всякий случай.

* * *

Заплатив тридцать три рубля, что составило сто семь немецких марок, Соколов в тот же день разместился в первом классе “Норд-экспресса”. Путь лежал в Берлин.

Воскрешение из мертвых

Через тридцать два часа экспресс прибыл на берлинский вокзал Фридрихштрассебанхоф. И Соколов туг же попал в дружеские объятия знаменитого криминалиста Вейнгарта. Вейнгарт, усадив Соколова в авто, докладывал:

– В своей телеграмме, Аполлинарий, вы назвали имя Люцеранского. Такой у нас не значится ни в одной гостинице. Не заходил он и в университет, где его ждали с лекциями.

– Тогда везите меня на телеграф!

На Обервальдштрассе начальник телеграфа, громадный потный человек, заявил:

– Какой номер телеграммы? Сейчас оригинал принесут. Эй, Эльза, и еще тащи нам холодного баварского...

Когда служащий положил перед Соколовым оригинал, тот жадно впился в него взором. Потом поднялся с кружкой пива, торжественно произнес:

– Вопреки тому, что в обгорелом трупе признали Трахмана, у меня всегда были сомнения в его трагической гибели. Действительно, зачем грабителю жечь труп и деловые бумаги? Когда я наткнулся на книгу о мошенниках, которые богатеют на банковских операциях, мои подозрения перешли в уверенность. И вот, господа, бланк телеграммы. Он заполнен рукой... “мертвого” Трахмана.

– Это замечательное дело надо отпраздновать, едем в “Хилл эр”!– воскликнул Вейнгарт.

– Прежде надо поймать убийцу.

– У российских преступников, дорогой Алоллинарий, дорожка накатанная. Все жулье почему-то тянет в Париж. Но эти парижские тайны шиты белыми нитками. Ваш Трахман веселится в каком-нибудь “Континентале”.

– С фальшивым паспортом на имя Иванова или Петрова! – расхохотался Соколов, и подвески на хрустальной люстре задрожали.

Эпилог

На этот раз Соколов ошибся. Едва Трахман оказался в Париже, как тут же сжег паспорт убитого им Леона Люцеранского. И зажил... под собственным именем в роскошном отеле “Бельвю”, что на авеню Опера. Занимал Иван Трахман, разумеется, пятикомнатные “люкс” с роялем, бассейном, персидскими коврами и картинами классиков на стенах. Его согревала теплом своих тел целая интернациональная свора алчных и развратных девиц. С Трахманом случилось то, что обычно бывает с нашими соотечественниками: едва он хлебнул свободного ветра Запада, как тут же потерял целительное ощущение опасности. За что и поплатился.

– Как же ты, человек с университетским образованием, мог убить товарища? – спросил Соколов на допросе.

Трахман невозмутимо отвечал:

– А что мне оставалось делать? Своя шкура дороже чужой. Вы, поди, уже знаете, что все эти “золотые прииски”– сказка. Чтобы понять, до какой степени наш народ доверчив, следует открыть любую контору по приему денег. Чем большую чепуху вы станете молоть про “"высокие дивиденды”, тем длиннее к вам будет очередь желающих избавиться от своих рублей. Ну а тут сроки платежей подперли. Что делать? Вдруг узнаю, что Леон в Берлин едет. Вот я все и устроил. Зазвал Леона к себе в контору – перед самым отходом поезда. Говорю: “Надень-ка мой новый пиджак, хочу со стороны взглянуть!” Едва Леон облачился, я его по голове – тюк! На палец убитого свой перстень нацепил, черепаховые очки на пол швырнул, бензинчиком – прыск! А банковские деньги я загодя в камеру хранения положил. С паспортом Леона в Берлин приехал, его папаше телеграмму отстучал. Что мне теперь будет ? Повесят ?

Судебный процесс шел пять дней. Окружной суд был забит до отказа. Ивану Трахману многие сочувствовали, в первую очередь – обманутые им. Душа российского человека – загадка. Когда жулику и убийце дали двенадцать лет, из зала донеслись крики: “Жестокость”

Но вчерашний миллионер сидел недолго. Во время этапирования в Сибирь Иван Трахман куда-то исчез. На этот раз его следы не обнаружились.

Может, под новой фамилией опять открыл банк?

ЧЕЧЕНЕЦ

Сотни людей – искренне скорбящих или просто любопытных – собрались на кладбище Донского монастыря. Хоронили, как писали газеты, “талантливого самородка, кристально чистого человека, безвременно сведшего счеты с жизнью ”, – Прокофия Шубина. Когда, в Большом соборе со стенными росписями самого Баженова близилась к концу заупокойная служба, возле загодя приготовленной могилы случилось нечто ужасное, совершенно невиданное прежде. Николай Иванович Прохоров, знаменитый миллионер и владелец мануфактуры, близкий друг покойного, заметил в могиле непорядок. Находившиеся поблизости могильщики разгребли хвойный лапник и, слегка поработав лопатами, вытащили па свет Божий обнаженный свежий женский труп.

Бригада сыщиков, которую возглавил знаменитый Аполлинарий Соколов, выяснила потрясающую историю. Ее мы вам и поведаем.

Недра биографии

Жизнь замечательных людей всегда любопытна не только современникам, но даже отдаленным потомкам. Каждому хочется из своих сереньких будней сделать нечто этакое героическое. Вот и устремляются жадные взоры к тем, кто совершил головокружительный прыжок из болота заурядности к сияющим вершинам славы, богатства, почестей.

Пытливый ум биографов не однажды обращался к загадочной личности Прокофия Шубина, пытаясь разгадать истоки его невиданного взлета. Однако их вдохновенные усилия оказались бесплодными. Даже великие проныры – газетные репортеры – не отыскали первоисточника несметных сокровищ новгородского мещанина и кавалера, почетного московского гражданина.

Но у нас есть преимущество – материалы полицейского следствия, которые были недоступны нашим предшественникам. Это и позволит нам представить штрихи его славной жизни, взлета, а затем и падения в страшную и бездонную пропасть – Вечность.

Предки Прокофия мыкались в Белокаменной, но его папаша Егор, человек беспокойный и выпивающий, по неизвестной причине приперся на берега Волги и Оки – в Нижний Новгород. На его руках вскоре оказался младенец, герой нашего повествования.

Никто и никогда не видел женщину, пославшую в этот прекрасный мир младенца Прокофия. Нет, такая, судя по предыдущему опыту человеческого развития, видимо, была. Но ни ее имени, ни возраста и вероисповедания выяснить не удалось.

Лишь однажды, крепко, по обыкновению, напившись, когда загулял с крючниками, Егор коротко и выразительно отозвался о своей бывшей подруге:

– Протистутка! – И этот пьяница и грубиян никогда ничего к сей характеристике не добавлял.

Это и правильно. Женщины лишь по внешности похожи на людей. На самом же деле это существа совершенно необычные, явно божественного происхождения, а потому легко ранимые даже на большом расстоянии. Сам того не подозревая, Егор обладал первейшим из благородных качеств: о женах, какими бы они нам ни казались, следует говорить исключительно приятное или вовсе молчать.

Уроки жизни

Папаша-одиночка поменял много занятий: вывозил нечистоты, был уборщиком трупов павших на улицах животных, чернорабочим на каком-то селёдочно-коптильном производстве, дворником в имении графини Ольги Васильевны Кутайсовой, где размещался приют для малолетних. Наконец, обрел пристанище в качестве уборщика бесплатного ночлежного дома имени купца Бугрова (с его портретом в вестибюле) на восемьсот сорок коек на Нижнем базаре.

И через все эти годы и мытарства рядом с Егором шел его ребенок. В этой серой жизни он нагляделся много такого, что и взрослому видеть было бы отвратительно. И следствием этого стало то, что поначалу он выбрал неправильный путь жизни. Свел дружбу с худшей частью постояльцев ночлежного дома. Эта рвань наладилась посылать мальчишку на базар – за добычей. И Прокофий крал все подряд: круг вареной колбасы, шматок сала, гирю с прилавка, кошелек из чужого кармана. Добычу он честно приносил в ночлежку. Оборванцы хвалили Прокофия и учили пить водку.

Однажды, когда Прокофий спрятал под сатиновую рубаху головку козьего сыра, был застигнут врасплох. Торговцы повергли его в теплую базарную пыль и долго валтузили ногами и кулаками по разным частям юного тела.

Папаша, разделявший со своим отпрыском крошечную клетушку под лестницей, не снабженную даже окошком, тоже все чаще впадал в гнев и при помощи обрывка веревки возмещал его на Прокофии.

Что подействовало спасительным образом, сказать теперь трудно. Но однажды Прокофий, ставший уже ладным белокурым парнем, как бы враз поумнел. Он ушел от папаши-пьяницы, снял у купчихи Ольги Назаровой чердачное помещение с отдельным входом и начал зарабатывать себе кровавые мозоли в нелегком качестве “мартышки” на Сибирской пристани.

“Мартышками” за их исключительную неутомимость и социальную ничтожность народ прозвал лодочников.

Работа трудная, но зато веселая. Кого только возить не приходится! И купца с тугой мошной в кармане и с девицей на коленях, и загулявшего чиновника, желающего “выпить на воде”, и темную личность в клетчатой кепке, конфузящуюся идти через мост, где полицейские дежурят о его честь.

...Так трудился Прокофий два лета. Силу в руках и спине обрел большую, даже бурлаки на кулачках с ним биться остерегались.

Полезные знакомства

“Трудом праведным не заведешь себе палат каменных”, – справедливо заметил русский народ. И хотя трудился Прокофий изо всех сил, но богатства себе не составил. Однако деньги на хлеб-соль водились да на развлечения еще оставались. Впрочем, самым главным удовольствием Прокофия стало одно – чтение книг.

Когда-то еще в бугровской ночлежке мальчишка свел доброе знакомство с одним из обитателей ее – дворянином по происхождению, химиком по образованию. Эту науку тот когда-то преподавал в гимназии, а еще ставил опыты, печатал труды и даже премиями ученых обществ отличался. Но алкоголь низвел старичка в ночлежный ад. Прокофий тянулся к бывшему педагогу. Тот с удовольствием занимался с ним. Мальчишка с удивительной легкостью выучился читать, писать, постиг начатки знаний. Особую тягу получил к химии. Однажды у “холодного букиниста”, торгующего с лотка на улице, купил за семик – две копейки – “Основы химии” Дмитрия Менделеева. Педагог помог овладеть ему премудростями формул и внушил:

– Только познав химию, можно достигнуть успехов в промышленности, земледелии и физиологии!

Про земледелие Прокофий не думал, а любил науку вполне бескорыстно, хотя и горячо. Во всяком случае, отыскав на свалке старый шкаф, Прокофий его привел в порядок, втащил на чердак и забивал покупаемыми и читаемыми книгами. Более того: приобретя реактивы и колбы, ставил опыты. Нередко дом заполнялся гнусными запахами, а однажды едва не случился пожар.

Домовладелица Назарова, смазливая вдовушка лет тридцати пяти, добрыми выпуклыми глазами глядела на юношу и мягко увещевала:

– Ты, Прокоша, только домишко мой не взорви! – и, потупив взор, добавляла: – И когда Семенов приходит, ты того, не ставь опытов. А то загребет тебя, как какого-нибудь бомбиста. Сейчас много этой шпаны, этих самых революционеров развелось.

Речь шла про жгучего усатого брюнета с шашкой и эполетами – квартального надзирателя, нежно надзиравшего вдовушку раза по три в неделю.

Благое дело

Нижний Новгород со своим водопроводом, трамваем, двумя скотобойнями, телефонной станцией и конножелезной дорогой, с садами и бульварами существовал, казалось, ради единственного дела – ради своей ярмарки, гремевшей на всю Европу.

Едва вода очищалась ото льда, как на Петербургской и соседней Сибирской пристанях начиналось движение. Подъезжают одна за другой десятки подвод, тяжело груженных товарами. Нетерпеливо покрикивают возчики, переминаясь возле своих поклаж, часами ожидая своей очереди, дабы сдать на хранение то, что предназначено для ярмарочной торговли. Возле складов бегают, суетятся приказчики, артельщики, конторщики. Щелкают костяшки счетов, без устали пишутся накладные и фактуры, нагружают широкую платформу весов, горой вырастают выгруженные и уже просчитанные и взвешенные товары.

Растет караван речных судов, тесно жмутся друг к другу па пристанях пассажирские и товарные пароходы. Конторские здания, нарочно построенные хозяевами для ярмарочной торговли, начинают отворять ставни, окна. Высланные вперед приказчики наводят в своем царстве порядок. Весь город обновляется, прихорашивается. Наемные рабочие ремонтируют булыжные мостовые, красят деревянные заборы и изящные чугунные ограды, переклеивают обои в присутственных и общественных местах.

Особое усердие – хозяев гостиниц, номеров, меблированных комнат, трактиров, ресторанов, харчевен: белят потолки, выколачивают пыль из ковров, натирают паркет.

В тот год, 15 июля – день поднятия флагов ярмарки – выдался жарким. Сотни людей пожаловали в Старый собор. Здесь шло торжественное богослужение. В первые ряды молящихся среди членов губернаторской семьи, среди блестящих офицеров, украсивших широкие груди царскими орденами, среди именитого купечества затесался белокурый парень в простонародной одежде. Молился он истово, так что сам митрополит заметил его и подумал: “Ишь, добронравный какой! А говорят, что у нынешних вера покачнулась. Ан нет!” И умиленный, махнул кадилом возле Прокофия.

...Уже поздним вечером, когда небо вызвездилось бриллиантами далеких и холодных звезд, Прокофий возвращался из “Американского электрического театра” Галисия домой, на свое прогретое до великой сухости чердачное помещение. Повернув уже на Похвалинскую улицу, он едва не грохнулся, споткнувшись о кого-то валявшегося на тротуаре.

Наклонившись, в неверном свете дальнего электрического фонаря Прокофий разглядел человека. Тот слабо простонал:

– Ради Аллаха, помоги! Эти свиньи избили меня... Напали шакалы на льва.

Прокофий сморщил лоб: “Что делать? Не бросать же здесь!” Махнул рукой:

– Подняться можешь? Ну, опирайся на мою руку. У меня заночуешь. Тут рядом.

Дома Прокофий помог гостю умыться, постирал его одежду. С трудом двигая челюстями, гость ел пшенную кашу. Перед Прокофием сидел восточный человек лет тридцати, узкое лицо было обрамлено короткой курчавящейся бородкой, с узким разрезом небольшого рта. На Прокофия глядел единственный глаз, черный и блестящий, как спелая смородина после дождя. Правого ока не было. Его переполосовал толстый шрам бурачного цвета.

Камиль (так звали одноглазого) расстелил у дверей свою немыслимую, много раз латаную бурку, приготовился спать.

Прокофий лег на узкую кровать. Ночью он вдруг пробудился. В мертвенном свете луны, проникавшем в оконце, он увидал Камиля. Тот сидел на голых пятках, надев феску и молитвенно воздев руки:

– Альхам дриляги раббим альлями...

На другое утро Камиль сказал:

– Спасибо за приют! Я чеченец. Мой дед был наибом самого Шамиля. Слыхал про такого? Отца убили русские собаки... – Он тут же поправился: – Солдаты убили, отец промышлял в горах на дороге. Нас было тринадцать детей. Кормить надо было. Я ушел из дома в десять лет. Сейчас убежал из казанской тюрьмы, там меня звали Юлбосаром. Паспорта нет.

Прокофий тяжело вздохнул:

– Поживи несколько дней у меня, поправляйся.

Золотой дождь

Прокофий утром рано уходил на Сибирскую пристань, возвращался вечером, приносил еду. Камиль мыл полы, вытирал пыль, готовил ужин. Уставившись глазом-смородинкой в переносицу Прокофию, участливо спрашивал: “Как сегодня дела? Много возил?” И внимательно слушал, никогда не перебивая. Раны Камиля зажили. И Прокофий все чаще задумывался: “Что делать с чеченцем? Отпустить? Пропадет!”

И вдруг пришла спасительная идея. Дождавшись воскресенья, он, отстояв в церкви позднюю обедню, зашел к хозяйке, протянул ей коробку шоколадных конфет:

– Это, Ольга Васильевна, вам – от чистого сердца! Есть у меня дельце... – и он поведал ей всю историю про Камиля, присовокупив к рассказу пятьдесят семь рубликов – все, что скопил. – Это для вашего квартального надзирателя. Пусть Семенов поможет...

Дня через два хозяйка вручила Прокофию паспорт на имя Элдара Галеева, в котором были описаны приметы самого Камиля: “От роду ему ныне тридцать лет. Росту двух аршин шести вершков. Лицо узкое, рябое. Нет правого глаза.

Наискось по лицу большой шрам. Нос длинный. Волосы на голове и бровях темные, густые. Вероисповедания мусульманского ”.

Камиль прижал паспорт к сердцу, торжественно произнес:

– Я твой кунак, Прокоша! Пока я рядом, ни один волос не упадет с твоей головы. Клянусь!

...Следующим утром, совсем в ранний час, когда над Волгой стоял плотный ночной туман, Прокофий торопился на свой извоз. Пробегая Петербургскую пристань, он вдруг заметил сверток, валявшийся возле мучного склада. Он поднял его, развернул, и сердце учащенно забилось: в клеенке лежала кипа крупных ассигнаций, все больше с портретом Екатерины Великой – сторублевые. Засунув деньги под рубаху, он устремился прочь от этого места.

Пароход бежит по Волге

Про свою находку Прокофий никому не сказал. Лишь навестил отца, заметно постаревшего, ослабшего, с трясущимися руками. Прокофий притащил большую корзину с едой, оставил сколько-то денег.

– Вам, батюшка...

Прослезился папаша, обнял трясущимися руками чадо свое, хотел что-то сказать, да сипло голос сорвался, так ничего сынок и не понял.

И вовремя мальчишка отца навестил. Вскоре тот в одночасье Богу душу отдал, наследнику лишь алтын стертый оставил. Но Прокошка, хитрый лис, слушок пустил: “Покойный Егор большие деньги перед смертью сыну передал!”

Народ у Прокошки любопытствовал:

– Это чего, правду, что ль, бают, что у твоего покойного отца денег капитал был?

Прокошка отшучивался, но не говорил ни да ни нет.

Все-таки народ сомневался:

– Странно сказать: капитал! Откуда он у него? Пятачки на косушку стрелял!

И вдруг народ ахнул: купил Прокошка пароходец – двухпалубный, с громадным колесом, с капитанской рубкой и салоном для первостатейных пассажиров! По рекам все больше баркасы бегали парусные, а тут такая техника заграничная.

Вот тебе и раз! Кто бы мог подумать, что у пьяницы Егора такие деньжищи водились! Коловращение судьбы: мальчишка Прокошка возле флачной часовни “мартышкой” у пристани стоял, а теперь большими тысячами помахивает!

– Это безусловно! – соглашались другие. – Только все богачество Прокошкино, конечно, темное. Да и сам еще сопливый, как бы в трубу не вылететь.

– В собственную! Глянь, как раз его приобретение по воде дым пущает. Дай-ко табачку понюхать!

– Не жалко, заряжай оба ствола! Апчхи!

– Уф, хорош! За нутро хватает. С фиалкой?

– Табачок-то? С ней самой.

– В трубу, говоришь? Беспременно вылетит. Молодой, да и закваска в нем не та.

– Точно, жидель все. Нам бы этот пароход, мы деньгу хорошую на нем выгоняли бы. А этого Прокошку окрутят какие-нибудь хитрые людишки.

– А как же, вон вокруг него хороводится смуглый такой. Небось татарин...

– Камиль Одноглазый? Сказывают, с острова Сахалина бежал.

– Каторжная морда! Ишь, дружбу свел.

– Связался черт с младенцем. Он его на этот пароход в карты обыграет, а потом зарежет. У них с этим быстро.

* * *

Однако Прокофий завистников разочаровал. Дела его в гору шли. Деньги так и текли к нему в карман. И трех лет не прошло, как по воде бегали пароходы, баржи, баркасы, принадлежавшие Прокофию Егоровичу Шубину. И Камиль стал правой рукой его, многими делами заправлял.

– Ты и впрямь мой кунак – самый надежный человек! – говорил Прокофий и секретов никаких от него не держал.

Свел однажды случай Прокофия со знаменитым человеком – владельцем Трехгорной мануфактуры Николаем Ивановичем Прохоровым.Это был блестяще образованный человек, ходивший в английских смокингах, владевший иностранными языками и прекрасными манерами. И еще он был одним из богатейших людей России. Было ему далеко лет за сорок, и трудно понять, что привлекло Николая Ивановича в Прокофии. Потомок крепостных крестьян, Прохоров, может быть, подсознательно чувствовал что-то родственное в этом симпатичном юноше.

Две недели, пока Николай Иванович был на ярмарке, друзья почти не расставались. Каждый вечер, едва фиолетовая мгла спускалась на землю, “Св. Георгий” зажигал на верхней палубе огни и отваливал от причала. Симфонический оркестр количеством семнадцать маэстро играл Чайковского, Мусоргского и Брамса. Друзья сидели за обильным столом и вели нескончаемые беседы на самые различные и высокие темы. Узнав про увлечение Прокофия химией, Николай Иванович воскликнул:

Сейчас с молотка идет фабрика лаковых красок Клюнге, это в Москве. Вот и приобрети! Дело доходное, перспективное.

– Справлюсь ли? – засомневался Прокофий. – У меня и знаний нет.

– А у кого они есть? – расхохотался собеседник. – Все мы на деле учимся. А я тебе дам отличного консультанта, девица у меня в химической лаборатории – ученица самого Менделеева. Ну? Вот и хорошо. В субботу едем в Москву.