Текст книги "Граф Соколов — гений сыска"

Автор книги: Валентин Лавров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Находка

Ранним утром, когда лишь богомолки тихо тащились в церковь и небо не успело очиститься от ночной мути, Соколов, Мишин и Жеребцов вышли на улицу:

– Подышать деревенским воздухом!

Их обогнала богатая рессорная коляска, запряженная парой. Коляска остановилась возле дома Муратовых. Из нее грузно вылез Прокофий в изящном пальто заграничного покроя. Его бережно под локоть поддерживал счетовод Гордей. Они скрылись за высокой оградой.

Мишин сочувственно произнес:

– С горя пьет! Еще бы, такой невесты лишился. А Гордей возле хороводится.

Задами вышли к Москве-реке. Тихо в невесомом белесом тумане струились свинцово-тяжелые воды. Сладковато пахло прелой зеленью. Осмотрели пустынный берег. Дойдя до участка Серовых, прошли в узкую калитку, начали подниматься вверх, в гору. Стая ворон с резким нагловатым карканьем кружилась возле громадного тысячелетнего дуба.

Соколов задумчиво наблюдал эту картину:

– Эти птахи словно на пир слетелись. Чем они лакомятся?

Подошли ближе. Жеребцов пальнул из нагана. Со злобным карканьем воронье отлетело несколько прочь, разметавшись грязными пятнами на ветвях ближайших деревьев и на земле. Некоторые успели где-то урвать куски кровавого мяса и лакомились им.

Жеребцов, наступив на валявшееся бревно, залез наверх. Саженях в трех от земли ветви расходились в стороны. Жеребцов увидал в проеме между ветвей громадное дупло, выевшее чуть не всю середину дуба. Там лежал сильно пострадавший от хищников девичий труп.

Спрыгнув на землю, кивнул головой:

– Здесь...

Городские прогулки

Приехавший вскоре на вызов судебный эксперт Павловский установил: Лукерья Серова задушена стальным проводом, который сыщики обнаружили около дуба. Затем преступные руки забросили ее труп в дупло, будучи, видимо, уверены, что здесь его не найдут. Но забыли про прожорливых ворон.

* * *

Отпевали новопреставленную в церкви Андрея Стратилата, в той самой, где всего несколько дней назад она должна была венчаться. Хоронили через три дня в фамильном склепе сельского кладбища. Собралось все село – от мала до велика, и у всех на глазах были горькие слезы.

Прокофий стоял понурым, комкая в руках фасонную шляпу с большим раструбом, а неразлучный с ним Гордей то и дело сердито произносил:

– Вот что сделал инженер! Лютая зависть довела его до смертоубийства. Эх, кабы поймать, собственными руками задушил бы!

Убитая горем мать Лукерьи тем не менее нашла в себе силы утешить несостоявшегося зятя:

– Сынок, молись Господу за душу нашей Лушеньки! И сам облегчение получишь. Исстрадался, лица на тебе, голубчик, нет...

Словно выросший из-под земли, Соколов презрительно сказал:

– От пьянства, беспутной и преступной жизни почернел! Ты, сукин сын, где вчера был? Молчишь? Мои сыщики тебя проследили: опять шлялся в притон мадам Ройтер, что у Калужской заставы. И принимал ты продажные ласки известной шлюхи Машки Криворучко. Она призналась во всем. – Повернулся к помощникам: – Эй, Жеребцов, Мишин! Наручники наденьте на Прокофия и его подручного Гордея.

Повалился на кладбищенскую землю Прокофий, заголосил:

– Бес попутал!

На другой день из воды вытащили раздутый труп инженера.

Эпилог

Окружной суд давно не видел такого наплыва публики. Дело об убийстве купцом Муратовым собственной невесты вызвало исключительный интерес. Двадцатидевятилетняя Машка Криворучко, заплывшая жиром, с узкими щелками монгольских глаз, откровенно рассказывала:

– Энтот Прокофий цельный год ко мне ходил, надоедал. Буянистый, случалось, бил меня, я уж стала прятаться, да мадам приказала его принимать. Вить деньга у него водилась. Про то, чтобы он невесту извел, так это я выпимши была, ради озорства сболтнула. Говорю: “Взамен обещаю вечную любовь и предпочтение”. А он, дурак, и впрямь поверил.

...Выяснилось, что в канун свадьбы Прокофий тайком вызвал Лукерью из дома. Он хотел ее, по совету Гордея, утопить. Но девушка, заподозрив неладное, повернула к дому. Тогда Гордей задушил ее проволокой. Убийцы без особых усилий засунули труп в громадное дупло дуба. Чтобы отвести от себя подозрения, завлекли на берег Москвы-реки инженера Тихонова. Гордей камнем стукнул по голове свою жертву, а труп спустили в воду. Тот же Гордей забрался через окно в жилище инженера и похитил все ценности. Еще прежде, отвязав лодку, отпустили ее плыть по течению, имитируя побег. Платок Лукерьи подбросили на берегу.

Знаменитый адвокат А.Ф. Конив своей защитной речи привел сильный довод:

– Ни один нормальный человек не пойдет на убийство молодой, красивой и к тому же богатой невесты ради отвратительной продажной женщины. Муратова не судить – его лечить надо!

Однако суд обоих убийц приговорил к каторге – на пятнадцать лет каждого. Криворучко “за подстрекательство” получила три года.

Прокофия и Гордея отправили в Нерчинские рудники. На другой год старик Муратов впервые за свою жизнь оставил дела и поехал навестить сына. Но встретиться с сыном ему не удалось. Уже за Уралом он простудился и умер. Его богатое хозяйство вскоре разлетелось по ветру.

Супруги Серовы взяли себе на воспитание племяшку-сироту, внешне чем-то напоминавшую Лушу. В советское время она стала известной детской писательницей.

ПАРИЖСКИЕ ТАИНЫ

Это ужасное событие, заставившее говорить о себе всю Москву, случилось за два дня до нового года. Стояла лунная морозная ночь. Тротуары опустели, но в театрах начался разъезд. Лихачи, давая разгул натуре, дико гнали лошадей по обледенелым мостовым, торопясь доставить седоков в рестораны, клубы, собрания. Как обычно, в этот час в городе наступало таинственно-праздничное настроение.

На сей раз оно было нарушено чрезвычайным происшествием. На углу Салтыковского переулка и Петровки вдруг порохом вспыхнул двухэтажный дом потомственной почетной гражданки Грудковой. Из окон первого этажа рвануло пламя, треснула и повалилась на снег новенькая вывеска

ФИНАНСОВАЯ КОМПАНИЯ И. ТРАХМАНА

С соседней Скобелевской площади, трезвоня колоколами, вмиг домчались куражные и ловкие мужички – пожарные. Они сбили пламя. На полу первого этажа обнаружили сильно обгорелый труп.

Вызвали полицию. За дело принялся сам Соколов. Началось следствие, которое дало поразительные результаты.

Широкие просторы

Иван Спиридонович Трахман был симпатичным молодым человеком в черепаховых очках. В недавние времена, пребывая студентом Императорского Санкт-Петербургского университета, своим благонравием и усердием свидетельствовал, что он не бесплодно для науки и государства обретался пять лет в стенах почтенного учреждения. На выпускном акте физико-математического факультета Трахман удостоился почетного отзыва самого министра народного просвещения, члена Государственного совета, сенатора и тайного советника Александра Николаевича Шварца.

– Я ведь на золотую медаль рассчитывал, – признался Трахман своему приятелю и соученику Леону Люцеранскому.

Однако в прочувствованном слове он горячо благодарил родную альма-матер и обещал: выходя из священных стен университета, всего себя посвятить святому делу – служению обществу!

А служить было надо: отец, акцизный чиновник, спился окончательно, и ему отказали от места. Мать билась изо всех сил, чтобы прокормить двух дочерей-подростков.

Теперь Иван через отца Люцеранского – крупного чиновника Дворянского земельного банка, что на Адмиралтейской набережной, сумел поступить учителем во 2-ю мужскую гимназию. Жизнь вроде бы стала веселей, да с годовым жалованьем в тысячу двести рублей особо не за– шикуешь. Иван вздыхал:

– Если бы на одного, а то прокорми всю мою ораву!..

Но обстоятельства жизни приготовили вчерашнему студенту приятную перемену судьбы.

Богатство

В Москве, в тихом Перуновском переулке, что в Сущевской полицейской части, в собственном домишке жил-поживал дядя Ивана Трахмана. Дядя был трезвым, богомольным, скуповатым, да к тому же держал москательную лавку. Так что денежки у дяди водились.

На третий день Масленицы, вернувшись с обедни в соседней церкви Казанской Божией Матери (окошки дядиного домишки как раз выходили на сей храм), он сел трапезовать. Кухарка Анна, голенастая и смазливая девица, из мещан, поставила на стол блины и сметану, потому как икру дядя не ел из экономических соображений. После третьего блина дядя вдруг налился багровой кровью и грохнулся на дощатый пол. Прибывший доктор определил наступление смерти от апоплексического удара в голову.

Скупердяя похоронили. Огласили завещание. Всего капиталу наличными в процентных бумагах оказалось без копеек пятьдесят тысяч рубликов. Двадцать пять тысяч покойный отписал церкви Казанской Божией Матери – на вечный помин души, и столько же и домишко – любимому племяшке Ивану.

Наследник испытал сложные чувства. Свалившееся на голову богатство весьма обрадовало, но жаль до слез было всего остального. “На помин и ста рублей хватило бы, – с досадой крутил головой Иван. – А мне, по молодости, деньги на пользу бы пошли!”

Однако по совершении необходимых формальностей наследство принял. Домишко вначале хотел продать, но несколько дней прожив в нем, испробовав блинов, испеченных ловкой Анютой, и густо покрыв их черной икрой, решил вдруг остаться в Москве: “Делать карьеру и затеять на имеющийся капитал какое-нибудь дело!” Отца и мать с обеими сестренками он оставил в Петербурге: “На время, пока обживусь в Белокаменной!”

Признаемся, что на такое решение повлияли и красота Анюты, и желание избавиться от родительской опеки: “Уже не маленький!”

Поначалу Анюта была в роли горничной и кухарки, а через полгода молодые обвенчались и сыграли свадьбу. За столом сидели нетрезвый папаша Трахман, частенько утиравшая умильные слезы мамаша, Леон Люцеранский – чиновник министерства просвещения с белой гвоздикой в петлице хорошо сшитого фрака, подаривший жениху бриллиантовый перстень, и ужасно всего конфузившиеся бедные родственники Анюты.

И супруга, и новая жизнь поначалу весьма пришлись по душе Ивану. Он вполне ощущал себя – после полуголодной юности – богачом-барином. Перстень он носил на среднем пальце правой руки и приобрел привычку этим пальцем почесывать кончик носа – чтоб окружающие понимали силу его достатка.

А вскоре ему приперло принимать важное решение.

Проценты

Люцеранский довольно часто наведывался в Москву по делам службы. И каждый раз он приезжал в уютный домик в Перуновском. Анюта, оказавшаяся верной женой и хорошей хозяйкой, накрывала стол. Под водочку-селедочку друзья вспоминали золотые студенческие годы, строили планы на будущее. Люцеранский как-то сказал приятелю:

– Надолго ли, Иван, тебе хватит наследства? Деньги надо поместить в надежный банк под хорошие проценты. Тем более, что ты обретаешься пока без службы.

Анюта, как раз притащившая пыхтевший самовар, встряла в разговор:

– Я ему то же самое твержу. Вот, к примеру, взять гимназического учителя Цветкова, что в желтом флигеле живет. Он купил эти, как их, ну, акции в банке...

Иван задумчиво почесал средним пальцем кончик носа и неопределенно промычал:

– Да уж, денежки мои тают: то свадьба, то вот Анюте шубу беличью справить пришлось. Надо обдумать тщательно.

На другой день друзья вместе отправились на Ильинку, в Русско-Азиатский банк. Постояли у окошка, где акционеры доходы получают – четыре процента годовых. Прошли в Учетно-ссудный Персидский банк – это рядом, в Верхних торговых рядах. Тут процент еще ниже – три с половиной. И все равно желающих купить акции – множество великое, так денежки и текут рекой, только кассиры успевают получать.

– Очень для банка дело прибыльное, – со знанием дела произнес Люцеранский. – Ведь платят клиентам лишь самую незначительную часть прибылей, которые имеют банкиры.

Тяжело вздохнул Иван:

– Нет, даже на пять процентов мне не прожить. Ну, на двадцать две тысячи рубликов я могу купить акции, это толку мало. Следует что-то другое придумать.

– Свое дело организовать?

– Только не москательная торговля! Надо обмозговать. Люцеранский вечерним поездом укатил в Петербург, а уже на другое утро Иван получил то ли весточку судьбы, то ли совет нечистого.

Сафьяновый переплет

После приезда в Москву Иван приобрел привычку посещать сухаревскую толкучку. Среди палаток, раскинутых по случаю воскресной торговли, и сотен колыхающихся голов толкались мазурики, фармазоны, подмосковные крестьяне, наивные провинциалы. Одни продавали, другие покупали, третьи обманывали или воровали. Но здесь по случаю можно было порой за бесценок купить нечто фантастическое – старинную картину замечательного мастера или за пятак взять первопечатную книгу.

На этот раз Иван остановился возле книжного развала. Лениво перелистал одну книгу, другую. И вдруг жадным взором впился в страницы изрядно потрепанного тома в сафьяновом переплете. Не торгуясь, заплатил и по студенческой привычке сунул том за пазуху.

Дома он в этой книге перечитал что-то – раз, другой. Взяв красный карандаш, подчеркнул на полях, поставил знак нотабене. И, почесывая кончик носа, надолго ушел в себя, глубоко задумался.

И вновь отправился за книгами – теперь уже навестил известных торговцев: Шибанова, Старицына, Чуйко, Фадеева. Домой вернулся на извозчике, держа внушительную связку томов, разложил их на столе. Тематика была определенной направленности: от изящного издания Д. Батюшкова “Банки. Их значение, операции, историческое развитие” до громадного тома, вышедшего еще в 1859 году, – “Сведения о банковых и других казенных долгах”.

Две недели ушло на изучение литературы, потом еще два месяца мотался Иван Трахман по различным учреждениям, взятки раздавал. Наконец, двухэтажный дом на углу Салтыковского переулка и Петровки украсила вывеска “Финансовая компания И. Трахмана”.

Возле изящного отремонтированного подъезда появился ливрейный швейцар, за окошком поблескивал лысиной кассир, из дверей, снабженных табличкой “Бухгалтер”, выходила приятной наружности особа с кожаной папкой и входила в дверь с табличкой —Директор”, где за громадным столом восседал сразу сделавшийся важным Иван Трахман.

Газеты запестрели рекламными объявлениями:

“Акции высшей категории надежности! ”, “Самые высшие прибыли!” “Финансовый риск застрахован!”, “Принимаем денежные средства под вексель– минимальный вклад один рубль, максимальный– миллионы!”, Ваши вклады идут на развитие золотых приисков в Западной Сибири! Ваш доход будет невиданным– до 15,5% годовых!”, "“Путь к вашему богатству– это путь в финансовую компанию И. Трахмана!”и т.д.

Народ, еще непуганный аферистами во фраках и манишках, понес рубли в двухэтажный дом на углу Салтыковского переулка. Здесь швейцар с низким поклоном отворял двери каждому – простолюдину с тем самым рублем и генералу с солидным капиталом. На стенах висели красочные рекламные проспекты, картинки, диаграммы. Они наглядно показывали, куда идут средства вкладчиков и откуда спустя уже полгода начнет бить золотой фонтан дивидендов.

Чтобы не заставлять вкладчиков томиться в очереди, их обслуживал целый штат клерков и кассиров.

Два расторопных молодца в расшитых по вороту шелком кумачовых рубахах и подпоясанных поясками о двух кистях, подавали – по свершении сделки – чашечку кофе, чая или рюмку водки – по желанию самого клиента.

По Москве пошла гулять легенда (которая, как известно, самая сильная реклама), что “у Трахмана можно разбогатеть”. И людской поток к двухэтажному дому под зеркальной вывеской и с картинками на стенах с каждым днем все более густел: каждому хотелось получить доходец, лежа на печи.

Друг народа

Сам Иван Трахман раздобрел на глазах, взгляд карих глаз сделался величественным и строгим. Одежду теперь он шил только у знаменитого Жака. Обедал в дорогом “Славянском базаре”. По вечерам его часто видели у “Яра”, где он щедрой рукой одаривал цыганок из хора. В газетных киосках по пять копеек за штуку быстро раскупались открытки с портретом Трахмана. Простой народ, сдавший банкиру рубли, боготворил его. Дамы мечтали о знакомстве с ним. Деловой мир удивлялся и даже восхищался еще невиданной ловкости.

* * *

Газетчики пронюхали: на 2 января “первый день выплаты дивидендов”. Трахман заказал в “Славянском базаре” большой зал, где для пятисот различных вкладчиков – по лотерее – банкир давал обед.

Газеты опубликовали рождественское интервью Трахмана. Подобно доброму Деду Морозу, он обещал только хорошее: “Деньги вложены в самое высокодоходное предприятие” – золотые прииски Западной Сибири. Приглашаю любого желающего убедиться, сколь наше дело прибыльно. И вот в канун триумфа – страшная трагедия.

Головешки

Сыщики прибыли на пепелище быстро – угли еще не успели остыть. Соколов в свете электрических фонарей увидал выгоревшее помещение. Сейфы были открыты и опустошены. На полу операционного зала, поджав руки и ноги, в так называемой “позе боксера” чернел обуглившийся труп. Веки обгорели, глаза, словно белесые бельмы, дико выпучены, зубы оскалены.

Доктор Павловский склонился над трупом:

– Повреждена вся толща кожи, ткани и внутренние органы, очевидно, сильно уплотнены. Судя по хорошему состоянию зубов – это молодой человек. Не старше двадцати пяти – тридцати лет. Одежда практически вся сгорела.

Соколов возразил:

– Нет, со стороны спины выглядывает кусочек ткани Тонкое сукно. Похоже, что сгоревший был одет в пиджак. А вот пуговица желтого металла, другая. На пальце – золотой перстень, кажется, с бриллиантом.

Жеребцов наклонился, поднял с пола очки:

– Вот, черепаховая оправа обгорела. Аполлинарий Николаевич, на темени зияет рана.

– Да, сначала злоумышленник стукнул жертву топором, затем обложил его бумагами, видимо, отчетной документацией, облил бензином и – чиркнул спичкой! – сказал Соколов. – Канистра за дверями стоит, мы мимо нее прошли,

– Стало быть, – задумчиво произнес Кошко, – убит сторож,

– Никак нет, – живо откликнулся Соколов. – Где видели бедных сторожей, носивших на пальцах бриллианты? Эй, Гусаков-старший, хватит лясы точить, отыщи сторожа – дворник наверняка его адрес знает. И заодно уточни, где Трахман живет.

Горькие слезы

Через полчаса Гусаков притащил не пришедшего в себя после вчерашней пьянки сторожа Карабанова. Это быт крепкий в плечах мужик с угреватым красным лицом, хранившим неизбывную печать тупости.

– Ты, паразит, почему ночь провел не на службе? грозно спросил Соколов.

– Дак, это вчерась барин, ну, господин Трахман, изволили выдать мне на водку “зелененькую” и сказали; “Иди, дескать, выпей праздника ради! А я как бы вместо тебя подежурю – мне, дескать, с бумагами следоват разобраться. До утра буду стараться!” Ну, я и пошел к Мартемьянычу, это трактир на углу Столешников. Домой лишь за полночь доставился.

Соколов позвал Жеребцова:

– Едем к Трахману!

Сыщики легко вспрыгнули в поджидавшие их сани. Застоявшиеся кони резво понеслись по ночной Москве. Над головой бездонная чернота неба уходила в провальную космическую беспредельность. Одинокая звезда лила на землю золотую слезу. Угадывался скорый рассвет.

В Перуновском переулке Жеребцов постучал в окошко. В глубине комнаты вспыхнула свеча. Заспанный женский голос зевнул:

– Вань, ты, что ль?

Дверь отлипла, и на пороге сыщики увидали молодую красивую женщину в одной ночной рубахе и босиком. Она вскрикнула:

– Ой, кто вы?

– Не пугайтесь, сударыня! – с возможной деликатностью произнес Соколов. – Мы из полиции. Где ваш муж?

– Вчера утром он сказал, что будет на службе готовить годовой отчет и приедет лишь нынче. Что-нибудь случилось? – Вдруг женщина спохватилась: – Вы проходите, я сейчас.

Через минуту она явилась в простеньком платьице. Соколов показал ей перстень. От воздействия жара золото покрылось цветастыми разводами.

– Это перстень мужа! – воскликнула женщина.

– А вот это? – Соколов достал из кармана черепаховые очки.

– Иэто его! Но почему оправа обгорела? Что произошло?

– На муже что вчера было надето?

– Пиджак из английского сукна с золотыми пуговицами...Узнав о случившемся, женщина зашлась в безутешных рыданиях. Но впереди ее ждало еще одно испытание. Труп был уже отправлен в морг, находившийся рядом с пожарным депо – на Скобелевской площади. Когда женщина вгляделась в обугленные черты лица, то лишь успела прошептать:

– Это он... – и потеряла сознание.

Солнце поднялось над горизонтом и весело сияло на высоких маковках церквей. День занимался морозным, солнечным, праздничным.

Друг бедняков

Хоронили Ивана Трахмана на Миусском кладбище. За гробом шло несколько тысяч человек. Те, кто вчера нес ему свои рубли, сегодня клали на гроб цветы и венки. “Благодетель!”, "Друг простых людей!”, “Защитник бедных!” – то и дело доносилось из толпы. В народе громко роптали: “Ивана Спиридоновича убили за то, что он хотел несчастных и обездоленных сделать богатыми и счастливыми!” И все, не таясь, ругали предательское правительство и требовали отыскать и покарать злодеев, а также вернуть вклады с процентами.

Вдова уже не плакала. Черными кругами глаз она глядела на гроб, и пересохшие губы шептали слова отчаяния и горя.

Соколову было жаль молодую красивую женщину. На девятый день смерти он приехал в Перуновский. Анна была во всем траурном. Она встретила сыщика спокойно и молчаливо, предложила помянуть мужа. На комоде в обрамлении траурной ленты стоял фотографический портрет Ивана Трахмана.

Пока Анна ставила на стол нехитрую закуску, Соколов задумчиво перебирал на полке книги. Его особое внимание привлекла одна – в сафьяновом переплете. На титульном листе прочитал: “Париж во второй половине XIX века... Злодеи. Полиция. Тюрьмы. Гильотина”. Издана книга в Петербурге в 1875 году.

Страница 324 была заложена ножом для разрезания бумаги. Соколов стал читать строки, подчеркнутые по полям красным карандашом: «Самый многочисленный и, быть может, самый опасный класс преступного мира представляют так называемые дельцы. Мы встречаем их всюду, не подозревая об их профессии: в театрах, на скачках, на гуляньях. Они всегда вежливы и вкрадчивы. Они не крадут часов из кармана и не разбивают запертых лавок. Они предоставляют это другим, более мелким воришкам... Поселяются они всегда в центральных кварталах и там заводят свое бюро – с реестрами, с красивыми витринами и решетками, над которыми красуются вывески: “Банк” или “Касса”. Они часто печатают объявления на четвертой странице газет, в которых предлагают принять капиталы под громадные проценты, сулят невиданные барыши. Некоторые легковерные идут на эту приманку, разоряются, сожалеют, что пустились в неверную спекуляцию...»

Соколов задумчиво покачал головой:

– Вот оно что!