Текст книги "RUтопия"

Автор книги: Вадим Штепа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Музыковеды, к примеру, давно уже бьются над загадкой сибирского рока, весьма отличающегося и от «питерского героического», и от «московского шутовского».[72]72
  Характеристики последних принадлежат Виктору Цою.


[Закрыть] Сибирский рок скорее подобен шаманскому трансу. Он углубляется в древнейшие мифологические архетипы, легко делая их естественным атрибутом сегодняшнего дня («Калинов мост»). Даже сибирский панк – это не самоцельный эпатаж, как у английских родоначальников этого стиля и их русскоязычных подражателей, но несет в себе трансцендентные измерения («Гражданская оборона», Янка Дягилева, «Инструкция по выживанию», «Теплая трасса» и др.). При этом он вполне сочетается с новейшими электронными технологиями («Ят-Ха», сборник «Транссибирский экспресс»…) Так что, вполне возможно, в Сибири вскоре возникнет своя Ибица. (→ 2–5) Постколониальное развитие Сибири означает радикальное изменение ее имиджа – из «сырьевой провинции» в «место паломничества».

* * *

Все великие сибирские реки текут на Север – как бы ни пытались их «развернуть» московские антиутописты. Именно по этим рекам ныне плывет Зевс, совершая очередное «похищение Европы»…

3.4. Северославия

В крушеньях царств, в самосожженьях зла

Душа народов плавилась и крепла:

России нет – она себя сожгла,

Но Славия воссветится из пепла!

Максимилиан Волошин

Имя, данное при посвящении, человеку не принадлежит. Это категория метафизическая – знак открываемой сущности, нить из времени в вечность, из мира в миф. Это знают все носители новых имен – христиане и язычники, революционеры и разведчики, поэты и неформалы. Есть у них конечно и обычные имена, «как у людей» – но пользуются они ими лишь вынужденно, на общепринятом языке случайных видимостей…

«Реальность» того или иного посвящения обсуждать смысла нет – это вопрос веры, неразрешимый извне. Но главное, с чем, наверное, согласятся представители любой традиции – обретение нового имени оказывает колоссальное трансформирующее влияние на личность неофита. У него меняется психология, образ мысли, стиль жизни… И напротив – утрата или забвение нового имени обрывает эту сакральную нить, возвращает человека в профанический мир «паспортных данных».

Аналогично – и с именем той или иной страны. Его перемена влечет за собой глубокую трансформацию национального менталитета. Имя, возникающее в результате такого «посвящения», сменяет этническое самоназвание и становится символом глобальной исторической миссии. Владычица Морей, Новый Свет, Третий Рейх – именно такие символы. Таким же именем-символом был и Советский Союз – название страны, взявшей на себя миссию глобального построения коммунизма. Оценивать этот опыт можно как угодно, но любой непредвзятый исследователь непременно отметит резкий контраст между менталитетом «советского народа», ощущавшего себя субъектом мировой истории, и уровнем мышления сменивших его «дорогих россиян».

Хотя с 1917 года Россия существовала чисто «метафорически» – как и Византия после 1453-го. Извне конечно можно было по-прежнему именовать Стамбул Константинополем или Царьградом, но это была уже совершенно другая цивилизация. В ХХ веке Россия аналогичным образом превратилась в СССР. А поскольку история не знает буквальных реставраций, то попытка в 90-е годы «превратить ее обратно» не могла быть ничем иным, кроме пародии. Бывшие коммунисты, занявшиеся «возрождением России», лишь заставили воспринимать ее прежний герб как жертву биологической мутации.

Но почему же Россия не может называться просто Россией, безо всяких «новых имен»? По инерции, конечно, может, но это инерция мавзолея, непрерывная «борьба с распадом». Сегодня мы имеем дело не с кризисом «российской государственности» – ее нет с 1917 года, есть лишь сместившийся в архаику осколок советской. Но – с кризисом самой «российской идеи» как таковой, которая исторически складывалась на основе Орды и Московского царства. Она фактически уже исчерпала саму себя, отказавшись от всякого исторического творчествав пользу самоцельного удержания и укрепления существующего порядка. Но в сущности, в ней этого творчества никогда и не было – за исключением Петровской эпохи. Все остальное время она лишь сочиняла всевозможные изоляционистские и охранительные идеологии. А для творения истории необходима утопия.

Русь как трансисторический код (→ 3–1) может проявиться лишь в новой утопической цивилизации с новым именем. Относительно недавний и близкий опыт создания такой цивилизации есть – у европейских славян. Знакомство с этим опытом и его уроками представляется нам не просто поучительным, но и провиденциальным.

* * *

Югославский проект был абсолютно трансцендентен истории, которая разметала южных славян по разным конфессиям и противопоставила родственные народы друг другу. Сербы и черногорцы веками пребывали под духовным влиянием Византии, тогда как хорваты и словенцы – Ватикана. О необходимости преодоления этого раскола славянской культуры говорили многие выдающиеся люди с обеих сторон. Ярче всех, пожалуй, высказался известный хорватский писатель и путешественник XVII века Юрий Крижанич:

Мы должны хранить то, что приняли, но до ссор греческих и римских нам дела нет; пусть патриарх и папа хоть в бороды вцепятся за свое первенство, а мы не должны из-за них вести между собой раздоры.

Практическое преодоление раскола началось в конце Первой мировой войны с возникновением Югославянского комитета, созданного сербскими, хорватскими и словенскими общественными деятелями. Химерическая Австро-Венгерская империя, тиранившая южных славян, рухнула, но мир не стал более безопасным. И в переломном для российской истории 1917 году на греческом острове Корфу произошло не менее знаковое событие: сербский премьер Никола Пашич, хорват Анте Трумбич и словенец Антон Корошец подписали Декларацию о создании единого Королевства славянских наций Южной Европы. В 1918-м оно было провозглашено официально, а в 1929-м получило новое имя – Югославия.

Уникальность этого объединительного проекта состояла в том, что он впервые не предусматривал никакой конфессиональной унификации (к чему стремился православный прозелитизм Москвы и католический Рима и Польши), но был нацелен на создание новой общеславянской цивилизации. Обращение к единству культурных и языковых истоков, к общей южнославянской мифологии и совместной европейской политике существенно смягчало конфессиональные противоречия.

Южное славянство, сумев породить свой собственный цивилизационный проект, из постоянного объекта влияния извне стало самостоятельным субъектом истории, фактически – аналогом «романо-германской цивилизации», столь же конфессионально двойственной (католически-протестантской), но при этом считающейся общей культурной матрицей народов Западной Европы. В синтезе этой новой славянской цивилизации, преодолевшей конфессиональные барьеры, состоял колоссальный исторический вклад балканских народов в мировое развитие славянской культуры, которая как раз тогда в стране, считавшейся ее «главным защитником», изводилась под корень. Центр мирового славянства в 20-е годы ХХ века фактически переместился в Югославию – и неслучайно, что множество русских эмигрантов нашли себе самый добрый и надежный приют именно там.

Если выйти за рамки привычных клише, можно воспринять югославскую цивилизацию как «зеркальное отражение» западноевропейской. Если Сербия – это «Франция» славянского мира, то Хорватия – «Германия», а Словения – «Англия». (Это странное «отражение» можно прослеживать сколь угодно глубоко – например, аналогом ирландских католиков, отрезанных от Рима протестантской Англией, здесь будут обитающие на крайнем западе славянского мира, в итало-австрийских Альпах, православные словенцы – белокраинцы.) Такое сопоставление, при всей его условности, дает однако весьма наглядную картину культурного многообразия славянского мира, ничуть не уступающего западноевропейскому.

Возникновение Югославии означало появление Славянской Европы – исторически родственной, но мультикультурной и полицентричной цивилизации. Это было первое воплощение доктрины «славянской взаимности», которая творчески и теоретически разрабатывалась с XIX века в основном чешскими и словацкими мыслителями (Ян Коллар, Людевит Штур, Павел-Йозеф Шафарик и др.), пытавшимися найти формулу исторического примирения раздиравшего славянский мир православно-католического конфликта, избавить братские народы от роли заложников этой межконфессиональной войны.

И когда Югославия была создана, разумеется, что у такого масштабного проекта нашлись жесткие критики – в основном это были узкие националисты того или иного народа, что, однако, странным образом совмещалось с их откровенным обслуживанием интересов какой-нибудь крупной зарубежной державы в ущерб общеславянским. (Такое поведение на литературном языке иногда и называется «геополитикой»). В основном речь шла о Германии, обретавшей в 30-е годы доминирующее значение в Европе. Хотя у славян, которые помнили историю, вроде бы не было поводов для особых симпатий к германцам – с тех пор, как те еще в XII веке уничтожили прообраз такой общеславянской цивилизации – Полабские княжества, и насильственно онемечили их население – лужицких сербов, бодричей и лютичей. Их столицы назывались Липск и Драждяна, но мы теперь знаем их по «ремейкам» – а-ля Любляна/Лайбах.

Однако если германофилия хорватов – явление достаточно традиционное, имеющее массу историко-культурных обоснований, то удивительно, что в 30-е годы она порой захлестывала и сербских национал-радикалов, и даже докатилась до 90-х, эпохи полного распада Югославского проекта. Так, по версии современного идеолога сербского национализма Драгоша Калаича, Югославия была создана масонами и атлантистами в противовес Германии, и поэтому ее развал «можно рассматривать как своего рода следствие торжества правды над этим неправедным и искусственным образованием».

Высшей степенью «торжества правды» по этой логике, видимо, стала бомбардировка упрямых белградских масонов в 1999 году истинными арийцами Клинтоном и Олбрайт!

Именно в силу нарастания таких узкоэтнических настроений, подхлестнутых германской оккупацией в 1941-м, становление некоммунистического Югославского проекта было прервано. И во время войны югославянская цивилизация вновь распалась на отдельные этносы – произошло возвращение «профанических имен»… Возникли этнически чистые (по терминологии Калаича, надо полагать, «праведные и естественные»), одинаково прогерманские государства – Хорватия и Сербия, а их боевые отряды (усташи и четники) развязали невиданный взаимный геноцид, которому поражались даже нацисты – документально зафиксированы случаи, когда им приходилось выступать между ними в качестве аналога «голубых касок ООН». Общее славянское происхождение и один язык перестали быть препятствием для этой, сугубо конфессиональной вражды. Националисты обеих сторон проклинали Югославский проект как «утопию» – но взамен его добились лишь самой кровавой антиутопии, которая когда-либо была на Балканах. Позднее христианство (→ 2–6), в облике обеих враждующих конфессий, продемонстрировало на Балканах свое настоящее лицо, став единственным оправданием их небывалой взаимной ненависти…

В условиях тотальной межнациональной войны утопический Югославский проект был преемствован партизанами Антифашистского веча народного освобождения Югославии, руководил которым лидер коммунистов Иосип Броз. (Это личное лидерство, кстати, поначалу вызывало сомнения, и его партийное новое имя порою расшифровывали как аббревиатуру – Третья Интернациональная Террористическая Организация.) Тито был единственным из главнокомандующих Второй мировой войны, кто вступил в нее без регулярной армии (государственная разбежалась по национальным уделам) – но за 2–3 года его армией стал почти миллион партизан всех южнославянских наций, вроде бы навсегда стравленных националистической пропагандой (загадка южнославянского менталитета!). Это была самая мощная армия сопротивления в европейских странах, превосходящая и по количеству, и по «науке побеждать» даже англо-американские десанты, и потому вызывавшая наибольшую панику и беспокойство у оккупантов. Партизаны Тито освободили свою страну практически самостоятельно, и изо всех стран Восточной Европы Югославия была единственной, в которой коммунисты победили в результате народной поддержки, а не потому, что пришла советская армия. Именно в этом кроются истоки вспыхнувшей позже «битвы двух Иосифов». А также то, что в титовской Югославии слово «партизан» всегда было более популярным, чем «коммунист».

Таким образом, возникла «вторая Югославия» – только уже в новой, социалистической форме, предусматривавшей жесткие репрессии против любых «проявлений национализма». Но, видимо, только таким образом можно было укротить разбушевавшиеся во время войны этнические стихии, грозившие южным славянам тотальным взаимоистреблением. Позже, в 60-70-е годы этот проект существенно смягчился и обрел довольно гармоничную форму федерации шести равноправных республик, премьеры которой назначались по принципу ротации. В «Союзе республик свободных» такого не было никогда. А в Югославии этот закон соблюдался еще 10 лет после смерти Тито…

Конфликт Тито со Сталиным – это было столкновение утопии и идеологии. Тито еще в 1944 году заявил советскому вождю: «Прежде всего мы хотим сильной и независимой Югославии, построенной на демократических принципах». У Сталина же были на этот счет другие планы – и от «братьев-славян» постепенно, но все более настойчиво стали требовать буквального следования советским стандартам в политике и экономике. И даже создания «Балканской федерации» – южноевропейского аналога СССР. Поначалу югославы даже сами продвигали эту идею, пока вдруг не осознали, что шаг за шагом утрачивают свою с таким трудом и кровью завоеванную свободу, а требования и приказы Кремля становятся все жестче и ультимативнее. Наконец, когда Югославия оказалась перед угрозой полной потери своего национального суверенитета, Тито с соратниками нашли в себе смелость отвергнуть крепкие объятия «старшего брата». Для мировых наблюдателей это было невообразимым нонсенсом – самый ближайший европейский союзник СССР посмел не просто ослушаться всесильного Сталина, но и заявить, что тот, в угоду своим великодержавным амбициям, предал идеалы коммунистического интернационализма. И постепенно эти, поначалу сугубо идейные, разногласия внутри коммунистического движения переросли в острейшее политическое противостояние, оказавшееся даже сильнее, чем между коммунистами и антикоммунистами!

И хотя разрыв с СССР, своим главным «братом по оружию», не был выбором Тито, ему для сохранения независимости Югославии пришлось останавливать «евразийскую» экспансию Сталина. Иначе бы его не поняли свои же партизаны. А служившие и работавшие после войны в СССР югославы уже ставились перед выбором – либо присягать Сталину, либо отправляться в сибирские лагеря. И ответ мог быть только зеркальным – в 1949-53 годах на адриатическом острове Голи Оток существовал лагерь для сталинистов. Югославские коммунисты называли их «москвичами». За что и получили в советской прессе стабильное клеймо «фашистов».

Вообще же, личность Тито полна таких парадоксов, что неудивительно его неприятие и западными, и восточными догматиками. Западные либералы привычно упрекали его в «авторитаризме» – но почему-то напрочь забывали оглянуться и увидеть, что в те же 50-60-е годы западными странами также управляли далеко не «голуби», продолжались колониальные войны, молодежи навязывались архаичные принципы жизни, что в конце концов и вылилось в «бунт» 1968 года.[73]73
  А «авторитарный» Тито в те годы первым в Европе узаконил такой либертарианский вид отдыха, как нудистские пляжи.


[Закрыть] Советские идеологи, напротив, обвиняли Тито в «отступлении от социализма» – хотя именно он единственным в «соцлагере» воплотил именно социалистические, по Марксу, принципы коллективного самоуправления предприятий, экономической децентрализации и даже частного землевладения для крестьян. До такого в СССР не дошла не только горбачевская «перестройка», но и позднейшие российские «реформаторы»…

Политика Тито, несмотря на его разрыв со Сталиным и налаживание отношений с Западом, тем не менее не привела ко вступлению Югославии в НАТО. Вождь югославских партизан упорно отказывался от этого не раз предлагавшегося ему выбора, заявляя, что «в случае новой европейской войны мы поддержим обороняющихся». Казалось бы, Югославии грозила полная политическая изоляция в условиях начавшегося в Европе складывания двух противостоящих блоков. Однако дипломатический талант Тито обнаружил совершенно неожиданное «третье решение», ставшее, наверное, важнейшим вкладом этой личности в политическую историю ХХ века, и поднявшее мировое значение Югославии на небывалую высоту. Вместе с лидерами Индии и Египта, Неру и Насером, Тито стал соучредителем Движения Неприсоединения. Это было важнейшее событие – в мировую политику вошли недавние колонии, которые до этого никто не рассматривал в качестве «серьезных игроков», но заставили считаться с собой лидеров обоих блоков. Именно это альтернативное международное Движение, защищавшее интересы народов, а не идеологий, можно считать предтечей современного альтерглобализма. (→ 1–7)

Воплощенная утопия Тито состояла в том, что ему, в условиях жесткого двуполярного мира, удалось создать уникальную, реально независимую и экономически развитую европейскую страну, которая могла себе позволить свободу одновременно выступать против советского вторжения в Чехословакию и американской агрессии во Вьетнаме. При этом там кипела бурная интеллектуальная и культурная жизнь, формировались новые поколения, гордо именовавшие себя «югославами» – не забывая о своих этнических корнях, но и не замыкаясь в них, а мысля совершенно глобально. Критериев для понимания такой политики тогда просто не находилось. А международному авторитету Югославии в 60-70-е годы завидовали другие европейские страны по обе стороны «железного занавеса».

Главная причина трагического крушения Югославского проекта в 80-90-е годы – утрата той самой интегральной субъектности, которая когда-то и вызвала его к жизни. Эта субъектность не сводилась к личности Тито – в последние десятилетия ее выражали миллионы южных славян, определявшие свою национальную принадлежность как «югославы». Особенно глубоко ее чувствовали люди стратегического и творческого мышления, экономисты и дипломаты, деятели науки и культуры, все те, кто и обеспечивал высокий международный статус Югославии. Вся эта элита оказалась просто «лишней» в условиях нового внутреннего раскола на «Великую Сербию», «Великую Хорватию» и т. д., где это «величие» сводилось к сугубо этническим категориям. Вновь началось массовое и зачастую насильственное переселение людей по «своим» национальным республикам. Это регрессивное упрощение означало утрату южными славянами своего нового имени, их историческую самопрофанацию.

Корни этого события состоят в том, что официальная идеология «Братства и Единства» стала противоречить самому этому братству и единству в реальности. Братские чувства возникают только между самими братьями, их нельзя навязать со стороны. Единство без уникальности его элементов вырождается в единообразие. Официальная же идеология, механически затвердившая это «братство и единство», тем самым начисто выхолостила его, перестав различать самих «братьев». Вышло в точности по Мангейму (→ 1–2): живая утопия, некогда объединившая южных славян искренней волей к созданию общей цивилизации, превратилась в абстрактную идеологию, «не достигающую реализации своего содержания». Содержанием здесь явилась бы «цветущая сложность»[74]74
  Формула Константина Леонтьева


[Закрыть] всех национальных культур, а ее подменили упрощенной схемой, «общим знаменателем», который все более стремился к нулю…

Наиболее подавленными такой политикой себя чувствовали сербы, самая крупная нация в Югославии, которая, однако, не имела достойных возможностей культурного самовыражения, поскольку ее представители, при углублении в свою национальную традицию, неизменно обвинялись официальными идеологами в «шовинизме». Такое целенаправленное подавление сербской культуры официальным «интернационализмом» после его исчезновения породило сверхмощный национальный ответ. Однако трагический парадокс состоял в том, что именно это «национальное возрождение» явилось основным фактором разрушения всей Югославской цивилизации.

Это «возрождение» действительно вскоре обрело шовинистические черты – отвергая югославский коммунистический интернационализм, радикальные сербские деятели желали, тем не менее, удержать за собой всю территорию Югославии, объявив в 1991 году хорватов и словенцев «сепаратистами». Но фактически это было уже не «подавление сепаратизма», поскольку официальная белградская пропаганда уже вещала не о «многонациональной Югославии», а о «Великой Сербии», в которой эти республики никогда не состояли. Некогда многонациональная Югославская народная армия стала чисто сербской, и, предав свои освободительные антифашистские традиции, обрушилась с карательной агрессией на Словению и особенно Хорватию, невзирая на жертвы и культурные памятники – так, длительной осаде и артиллерийским обстрелам подвергся знаменитый средневековый Дубровник, «славянские Афины». Позже, по такому же, этно-конфессиональному принципу началась и боснийская война, в ходе которой боевики Караджича (вызывающие чрезмерный восторг у русских националистов) практически стерли с лица земли все олимпийские объекты 1984 года в Сараево – последнее напоминание о мировом значении южнославянского единства. Однако перед ответным кровавым варварством по отношению к сербам со стороны также «возродившихся» хорватских усташей и боснийских мусульман (которые этнически те же самые сербы!) померкли даже иные картины Второй мировой… Такова оказалась цена отказа южных славян от своей единой цивилизации.

Можно сколько угодно обвинять любые внешние силы в нагнетании этой войны и поддержке той или другой стороны – но это лишь следствие, главная причина катастрофы состояла в том, что в самой Югославии уже не нашлось лидеров, способных подняться над узкоэтническими интересами и выступить миротворцами от лица нового «Югославянского комитета». «Третья Югославия», созданная в 1992 году из Сербии и Черногории, уже не преемствовала эту цивилизацию, а являлась ее чисто номинальным осколком. Сербский юрист Воислав Коштуница, позже ставший ее президентом, еще тогда справедливо заметил, что «после выхода из состава Федерации хорватов и словенцев название «Югославия», то есть «государство южных славян», потеряло тот смысл, который вкладывали в это понятие его основатели».

Ныне слова «Югославия» на карте мира уже не существует. Утопический проект единого государства южных славян, с его интересной и неоднозначной историей, окончен. Хотя виртуальные государства КиберЮгославия и NSK (→ 1–5) обретают все больше «граждан». Это значит, что вкус к утопии здесь безусловно остался – но требует новых, актуальных форм и измерений…

* * *

Корень славия в названии страны исторически возник не в решениях Югославянского комитета. Еще в Х веке арабские географы называли Новгородские земли «Ас-Славия» (→ 3–1), и по всей вероятности, новгородцы действительно именовали свою страну «Славия».[75]75
  Одна из ведущих телекомпаний в современном Новгороде также носит это название.


[Закрыть] При внимательном исследовании культурных и языковых параллелей между северными и южными славянскими землями приходит парадоксальное понимание, что в Новгородской цивилизации словно бы отражается и фокусируется вся Южнославянская.

Прежде всего, аналогом самого Новгорода в южнославянском мире, хоть и меньшим по масштабу, но большим по историческому времени, была Дубровницкая республика – независимый «город-государство» на Адриатике, просуществовавший с IX по XIX век. Дубровник создал столь же уникальную славянскую культуру, как новгородская, со всем литературным и архитектурным великолепием. Имея мощный флот, он также свободно общался и торговал со всем окружающим миром, но его знаменитые крепостные стены, в отличие от Новгорода, оставались неприступными для врагов до наполеоновских времен. И на этих стенах было гордо, «по-новгородски» написано: «Свобода не продается за все золото мира».

Управлялся Дубровник, как и Новгород, выборным князем и вечем. Словом «вече», кстати говоря, именуются и властные органы современной Хорватии. Более того, хорватская валюта называется «куна» – как и в Новгороде, где одной из главных мер цены также были шкурки куницы. В таком культурном контексте выглядит неудивительным, что в Хорватии есть и свой город Novigrad.

Не меньше, а по названию – просто-таки напрямую напоминает Новгород и другая югославская нация – словенцы. Новгородцы определяли свою национальную принадлежность практически идентично – «словене». Вряд ли это просто созвучие…

Наконец, еще одним историческим «зазеркальем» Новгородской республики выглядит Черногория. Когда равнинная Сербия была еще под властью турецких султанов, Черногория являла собой суверенное православное княжество, управлявшееся выборной династией Петровичей-Негушей.[76]76
  Вероятно, именно традиция вольного воинства сказалась в том, что в Парижских событиях 1968 года принимал активное участие студент Никола Негуш – внук последнего короля Черногории.


[Закрыть] Причем эта династия имела давние и прочные связи с другими европейскими престолами. Это в точности напоминает суверенитет Новгородской республики в те времена, когда остальные русские земли были под татарским игом.

Но Черногория выглядит «зазеркальем» не только Новгорода, но и всего Русского Севера. Черногорцы, считающие себя «большими сербами», чем жители Сербии, по своему менталитету весьма напоминают поморов, у которых похожее отношение к жителям российской «средней полосы». Более того, у них, живущих на самом Юге славянского мира, «окающий» говор, как ни странно, практически тот же, что и у поморов Севера!

Черногория – это скорее некое мистическое отражение Беловодья, уникальное символическое взаимодополнение. Неслучайно в этой стране есть город с названием Bijela Voda. Черногорцы на протяжении своей истории и «матицу-Русию» воспринимали всегда не столько как общественно-политическую реальность России, сколько как некое сакральное «северное царство», именно как Беловодье…

Россия, кстати, в лучшие времена весьма ценила любовь своих южных славянских братьев. И безо всякого позднейшего высокомерия сама училась у них. Петр I отправлял русских учеников на кораблестроительные верфи черногорского Пераста (у нас почему-то уверены, что корабельному делу Петр учился исключительно у голландцев и англичан).

Если же вернуться к вопросу о «странной» взаимосвязи Новгорода с европейскими славянами, то она не исчерпывается только южными (хотя именно в них проявляется максимально). Пражский славист Александр Исаченко выдвинул интересную гипотезу о том, что и само крещение Новгорода могло состояться совсем иным путем, нежели тот, что описан в российских учебниках:

Мы решительно ничего не знаем о христианизации Новгорода и о каналах, по которым христианство попало на восточнославянский Север. Есть основания думать, что киевский летописец, а позже и летописец новгородский имел причины политического характера не касаться этого деликатного вопроса. Из 15 восточнославянских рукописей, содержащих следы глаголицы, 13 являются новгородскими по происхождению, глаголические надписи имеются в соборе св. Софии в Новгороде. В 1 Новгородской летописи встречаются многочисленные лексические элементы, имеющие параллели в чешском и словацком языках, но неизвестные киевским авторам. Наконец, культ чешского мученика св. Вячеслава был распространен на Севере, но почти неизвестен в Киеве. Все это наводит на мысль, что Новгород получил христианство не из Византии, а с Запада – из Моравии и Богемии. Глаголица была единственным славянским алфавитом, применяемым в Моравии во время миссионерской деятельности Константина, Мефодия и их учеников.

* * *

В России до 1917 года «славянская идея» воспринималась довольно специфически – не как многомерная Славянская Европа, цивилизация близких, но самобытных народов, но как некие одинаковые «ручьи», должные «слиться в русском море». С Запада им, впрочем, тоже предлагали «слиться» – только в море «римском». В этом и состояла вся разница славянофилов и западников – московский «домашний старый спор между собою», где ничуть не интересовались мнением Праги или Белграда. Была и более радикальная точка зрения – например, знаменитый философ Константин Леонтьев, автор теории «цветущей сложности», почему-то напрочь не замечал ее в многообразии европейских славянских народов, и вместо нахождения общего языка с ними предлагал русским ориентироваться на давно уже почившую идеологическую абстракцию «византизма».

Сегодня московская Россия по-видимому нашла себе новую идеологическую абстракцию – евразийство. Точнее, «нео-евразийство», проповедующее вместо реального раскрытия «цветущей сложности» евразийского континента самоцельную «борьбу с атлантизмом». Этой цели подчиняется все, и, как и в поздней Югославии, пустая идеология «братства и единства» подменяет собою реальность.

Однако нынешнее евразийство выглядит еще более пустым – именно по причине желания «объять собою всё». Оно нивелирует любые конкретные конфессиональные, этнические, индивидуальные идентичности, «геополитика» в нем фактически подминает и подменяет собой все религии и культуры, становится единственным «символом веры». Ситуацию, когда попы, муллы и раввины читают молитвы под лозунгом «Евразия превыше всего!», а трехцветный флаг поднимается под советский гимн, часто объясняют стремлением к «общенациональному примирению». Однако это совмещение разнородных начал здесь заведомо ставится на службу не их «цветущей сложности», а плоскому черно-белому геополитическому дуализму. Это постмодерн на службе у модерна. (→ 1–3) Известная апелляция к «борьбе против общего врага» неубедительна – Милошевич, Изетбегович и Туджман также пропагандистски бравировали «антизападной» риторикой, что однако не помешало им развязать в Боснии войну Alle gegen Alle.

Ставка на «объединение всех традиционалистов» под знаменем евразийства способна привести лишь к аналогичному результату на пост-российском пространстве. Вообще-то наиболее продвинутых из евразийцев это не смущает – ведь в их мифе важнее само пространство, чем народы, его населяющие, «почва превыше крови». Однако эта декларируемая «сверх-этничность» оборачивается странным предпочтением западноевропейской и исламской интеграции – при безусловном отвержении всякого «панславизма». Так, они весьма восторженно приветствовали объединение Германии, а распад Югославии не только не привлек их внимания к удивительной синхронности этих процессов, но и даже поддерживался и углублялся пропагандой различия «геополитических ориентаций» – «прогерманских», «происламских», «пророссийских» – за исключением собственно славянских интересов.