Текст книги "RUтопия"

Автор книги: Вадим Штепа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Одна из ключевых проблем современной России состоит в том, что после распада СССР здесь не состоялось никакой национальной самоидентификации. В целом население РФ осталось лишь самой крупной частью погибшей общности – «советского народа». А в такой ситуации никакое национальное развитие невозможно, ибо отсутствует сам субъект этого развития.

Андрей Новиков поставил нынешнему российскому статус-кво весьма экспрессивный, но абсолютно точный «диагноз»:

Исторически Россия являет собой сегодня печальное зрелище «остаточной советской империи». Героическую, пассионарную фазу она прошла. Геополитический кризис конца XX века снес ей башку, обнажив артерии и нервы, превратив в какую-то монструозную зомби-цивилизацию, не способную быть чем-то иным, «по ту сторону своей истории», и лишь бесконечно воспроизводящую себя в постимперских войнах. Эта цивилизация-упырь нуждается в «малой крови» для того, чтобы помнить себя, помнить о своем «великом прошлом». В ней нет более страсти и духа для завоевания и сожжения мира, но в малых своих войнах (вроде чеченской) она ещё может выражать себя, пьянеть от их кровяного дурмана, погружать себя в состояние «империалистического оргазма».

В нынешней России практически забыты такие слова, как «историческое творчество». Это связано с общим кризисом всей московской государственности. Ей, как и древнему Риму, действительно исторически развиваться НЕКУДА. Она может только всеми силами удерживать статус-кво (или безнадежно мечтать о возвращении прошлых – Российской империи или СССР). Однако в истории побеждает именно проектное мышление, ориентированное на создание новой цивилизации.

Патрик Бьюкенен указывает на кардинальное отличие РФ от СССР:

Советский Союз, с его населением в 290 миллионов человек, вполне мог управлять мировой империей. Сегодняшняя стареющая Россия хорошо если сумеет сохранить то, что имеет.

Не сумеет. Именно по причине отсутствия своего утопического, трансцендентного проекта.

Одним из главных событий последних лет в России стало появление семи федеральных округов, в которых уже сегодня заметны растущие субэтнические различия. С нашей точки зрения, наибольший интерес вызывают процессы, происходящие на Севере (→ 3–4) и в Сибири (→ 3–3), где сохранились или воссоздаются вольные традиции домосковской Руси. По существу, русские утопии эпохи постмодерна рождаются именно там и прорастают даже сквозь надзирательскую функцию «полпредств». «Россияне» же, ассоциирующие себя с нынешним государством, обречены на вечную битву с призраками прошлого. Война «олигархов» и «силовиков» вызывает в памяти лишь библейскую фразу: «мертвые хоронят своих мертвецов».

* * *

Мышление плоскими модернистскими схемами порождает лишь банальную идею «догоняющего развития», вместо раскрытия уникального потенциала собственной цивилизации. Кроме того, популярный ныне во властных и околовластных кругах проект догнать по темпам роста Португалию просто оскорбителен для России. Не большего стоит и идея-фикс «удвоения ВВП» – это сугубо «бухгалтерское», количественное средство превратилось в некую самоцель. Однако сколько ни умножать 0 на 2, в результате все равно получится 0. Ибо никакого качественного, содержательного исторического проекта у этого государства просто нет.

Миссию нынешней российской столицы точно указал геополитик Вадим Цымбурский:

Москва периода «реформ» стала символом самоопределения русских как маргинального народа Восточной Европы. Обретающаяся вблизи западного приграничья, столица играет роль пародийно вывернутую по сравнению с ролью императорского Петербурга: вместо напора на Евро-Атлантику – паразитарное за нее цепляние.

Москве с ее старыми деспотическо-холопскими комплексами принципиально не нужны русские люди иного, вольного типа – «новгородцы», «поморы», «казаки»… Однако для реализации нового утопического проекта именно этот антропологический тип явится определяющим. В условиях тенденции к некоему «новому крепостничеству», изрядно проявленной в разрастании всевозможных контролирующих бюрократических структур, по-новому же начинают выглядеть и альтернативные народные проекты. Вот как их описывает группа сибирских историков в работе «Томское Лукоморье»:

После введения в Московии Крепостного Права, у народа резко возросла востребованность идеала Правды как духовной основы борьбы с рабством и социальной несправедливостью. И поскольку Китеж и Беловодье воспринимались людьми как совершенная реальность, существующая где-то в потайных местах, крестьяне поодиночке, семьями и партиями по несколько сотен человек отправлялись в Сибирь, чтобы укрыться в Китеже и Беловодье от несправедливости воевод и помещиков. Никакие трудности, лишения, испытания и опасности не могли преградить путь мечте о стране свободы социальной и духовной.

Особенно сильно стремление в Китеж и Беловодье проявилось в среде людей старой веры, потому что борьба с несправедливостью новых крепостнических порядков не могла не трансформироваться в религиозную форму. Возможно, если бы не вводилось Крепостное Право, то и раскола бы не было. И поэтому наиболее четкие и последовательные указания пути в Беловодье и Китеж можно найти именно у староверов.

Самым значительным произведением того времени о Беловодье считается «Путешественник» Марка Топозерского – принадлежащий загадочному странническому автору из севернокарельского Топозера, но расходившийся в многочисленных списках по всей России. Образ Беловодья изображается там как прежде всего духовное убежище:

А тамо не может быть антихрист и не будет. От гонения римских еретиков и Никона патриярха московского много народу отправлялось кораблями Ледовитым морем и сухопутным путем. Бог наполняет сие место… Светского суда не имеют, управляют народы и всех людей духовныя власти… Неизлишним щитаем и то упомянуть, что землю эту Беловодие только те могут достигнуть, которые всеревностное и огнепальное желание положат вспять не возвратитеся.

Однако Беловодье – это вполне реальная земля, точнее множество островов в океане, вызывающее странную ассоциацию с открытием и освоением русскими Аляски и прилегающего к ней архипелага. (→ 3–2) Как подчеркивает видный исследователь русских утопических традиций Кирилл Чистов,

Беловодье – не монастырь, не скит, а вольная и плодородная земля; в нем скрываются от «начальства», а не от мира, бегут не от людей вообще, а к другим людям, которые живут там так, как хотелось бы создателям легенды… Если и Мор, и Кампанелла писали о том, какое государство они хотели бы видеть, то в «Путешественнике» утверждается, что Беловодье – не государство, а некоторая совокупность общин, артелей и отдельных людей, ушедших из России и расселившихся на вольной земле, чтобы не попасть под власть антихриста и его слуг.

Именно эта «совокупность общин, артелей и отдельных людей», связанных земскими отношениями, традиционно на Руси именовалась «миром» и со становлением централизованного бюрократического государства все более уходила к нему в оппозицию. Что весьма показательно, некоторые радикальные страннические согласия, отказываясь принимать официальные документы, еще в XVIII веке выпускали свои собственные «паспорта граждан Беловодья»! А это уже напрямую отсылает к современной атрибутике виртуальных государств. (→ 1–5)

Условием массового ухода в «иную реальность» в истории обычно является не столько трагический ужас действительности, сколько именно периоды серой и застойной предрешенности. Первые староверы, напомним, были весьма молодыми людьми, активно создававшими собственный мир, воплощавшими свою утопию. (→ 2–6) Сегодня им скорее соответствуют ролевые движения, которые нынешнее государство также не интересует принципиально.

* * *

Новая реальность вполне может начинаться как игра, в которой постепенно кристаллизуется «виртуальный проект» нового народа. Многие ролевики на последней переписи населения РФ, нервируя чиновников, обозначали свою национальность как «эльфы», «хоббиты», «гномы»… Их восприятие нынешней российской столицы все более напоминает отношение к Мордору. Питерский ролевик Дарт Вальтамский анализирует толкинистское сообщество в этнологических терминах:

Толкинистско-ролевое сообщество уже сейчас обладает всеми структурными особенностями, характерными для этнической сущности – общим стереотипом поведения, ощущением своей «особости», отличия от других людских коллективов и выраженной внутренней комплиментарностью. Как уже было сказано, данное сообщество выработало свой специфический язык, свою систему социального кодирования. Наличие этих особенностей дает основания рассматривать изучаемое сообщество как консорцию. Если допустить, что в этносоциальных группах наиболее низкого структурного уровня в современных условиях процессы развития интенсифицируются, то пятнадцатилетняя история развития толкинистско-ролевого сообщества представляется ускоренной рекапитуляцией процесса этногенеза. Интенсивно идущие процессы создания «толкинистских» семей, появление «толкинистов во втором поколении», с самого рождения воспитывающихся в системе образов и стереотипов данного сообщества, и, как следствие, расширение притока новых членов за счет естественного прироста может рассматриваться как признак перерождения существующей толкинистской консорции в конвиксию, то есть этническую общность более высокого уровня, существование которой может продлиться до 150 лет.

Относясь к этому «протоэтносу», рожденному бурной фантазией английского профессора, со всей комплиментарностью, отметим все же некоторую опасность его превращения в очередную шпенглеровскую «псевдоморфозу». Ибо если говорить о воскрешении Руси в новых исторических условиях, то этому процессу будет куда более соответствовать именно русская глубинная мифология Китежа и Беловодья, осмысленная современно и творчески. Более того, именно такое ее прочтение и воплощение сможет преодолеть «патриотическое» застывание нынешнего государства.

Вопреки расхожему ныне шовинистическому истолкованию патриотизма, китежане знают о мультикультурном характере изначальной Руси. И о том, что она может быть воссоздана именно с новым «призванием варягов». Если нынешняя демографическая ситуация делает иммиграцию неизбежной (→ 1–9), то этот процесс надо ввести в русло строительства новой цивилизации. Так, прежде всего приглашать талантливых энергичных людей, а не «массу». Во-вторых, ориентироваться именно на те народы, с которыми у русских существует взаимная комплиментарность и близость культурных архетипов. Речь идет не об ассимиляции (провалившейся в современной Европе), но именно о новом этническом синтезе. Как и всякий новый этнос, народ Китежа и Беловодья начинается с осознания «общности судьбы» у тех, кто уходит от нынешнего государства. Но все же главное в этом процессе – не сам по себе уход, но основание иной цивилизации.

У «старого» же народа никакой внутренней комплиментарности уже практически не осталось. Это связано с возрастом этноса и тяжелейшими этническими катаклизмами в его истории. В тексте «Размышления в час заката», апокрифически приписываемом Льву Гумилеву, об этом говорится весьма пессимистично:

По всей вероятности уже ничего не может быть предпринято, так как сложившееся положение вещей есть следствие той фазы, в которой находится ныне коренной этнос, это – фаза обскурации, с ее характерными симптомами: эгоизмом, неблагодарностью, жадностью, своеволием и политической близорукостью.

Патрик Бьюкенен сравнивает этническую ситуацию в России и среднеазиатских странах и также приходит к печальному выводу:

Сегодня население этих стран составляет половину населения России, а через 25 лет соотношение будет примерно равным, причем русские будут более старым народом, а исламские нации – более молодыми и живыми.

Однако здесь не учитывается главный вопрос – какие русские? Если речь идет о нынешних «россиянах» – то с таким выводом трудно не согласиться. Но если русский этноним по праву преемствуют китежане и беловодцы, тогда ситуация может кардинальным образом перемениться. Само слово «русский» тогда будет означать то, что значило изначально – вольный воин, первооткрыватель неизведанных пространств и строитель своей утопии. И такие, сверхновые русские окажутся моложе и живее любого оседлого «населения».

В проекте Транслаборатории «Китежане. Новый народ Ру» описан этот контраст между старым и новым этносом, а также возможный путь исторического преемства:

Великорусский этнос слишком долго приучали быть бессловесным инструментом в руках государственной власти, и от этого важнейшие жизненные ткани народного организма атрофировались и заместились административно-государственными протезами. Народ попал в безвыходное положение: надо бы вырвать эти протезы, торчащие из его тела – но без них он тут же погибнет, не приспособленный к полноценному существованию.

Тот, кто пытается сохранить русское на уровне национальной идентичности прежнего типа, похож на прирожденного обитателя зоопарка, которому его клетка и кажется свободой. Русское сегодня придется создавать практически с нуля и на принципиально ином уровне. Новым субъектом исторического действия в России может стать только новый этнос, относящийся к прежнему, великорусскому, объединявшемуся вокруг Москвы, на тех же правах преемственности, на каких тот относился к восточнославянскому, собиравшемуся вокруг Новгорода и Киева.

Отношение нового этноса к прежнему – это сочетание тайны и прагматики. Оно очень глубоко укоренено в русской истории. Один пример такого рода приводит Кирилл Чистов в книге «Русская народная утопия», цитируя полицейскую сводку почти двухвековой давности:

В 1807 году приехал из Томской губернии поселянин Бобылев и донес министерству (внутренних дел), что он проведал о живущих на море в Беловодьи старообрядцах… числом до 500 000 или более, дани никому не платящих. Бобылев изъявил готовность сходить в Беловодье и исполнить то, что будет приказано. Министерство выдало ему 150 рублей и велело явиться к сибирскому генерал-губернатору, которому писано об этом, но Бобылев не явился и исчез совершенно неизвестно куда и нигде потом не отыскан.

3.2. Мыс Провидения

На Север, в будущее!

Официальный девиз Аляски

Долой тлетворное влияние Запада!

Идеальный слоган для Чукотки

У мэтра европейской постмодернистской философии Жака Дерриды есть небольшая, но довольно показательная работа под названием «Другой мыс. Отложенная демократия», в начале которой он высказывает предположение:

Старая Европа, кажется, исчерпала все свои возможности, произвела все возможные дискурсы о собственной идентификации.

Это исчерпание выглядит весьма убедительно, поскольку далее сам Деррида, вместо сколь-нибудь внятного описания этого «другого мыса», привычно углубляется в столь характерную для french theory вербальную схоластику. Где, по точному замечанию одного из героев Виктора Пелевина, «невозможно изменить смысл предложения никакими операциями».

Это закономерный исторический тупик европоцентристского мышления, тягостно погруженного само в себя – сколь бы оно ни создавало себе имидж «глобально открытого». Хотя открытие того, что Земля круглая, его, похоже, так и не коснулось. Это мышление и поныне пребывает в плоской, двухмерной системе координат, до сих пор «Восток» и «Запад» представляются ему некими противоположными векторами, расходящимися из самой Европы и отмеряемыми по расстоянию от нее – «ближний» или «дальний» – хотя сами их жители так себя не обозначают и имеют совершенно иную картину мира. А для «просвещенных» европейцев затруднительно помыслить естественное совпадение «Востока» и «Запада» где-то на обратной стороне земного шара. Неслучайно именно в европейской мифологии возникло характерное определение «край света», перекочевавшее в постмодернистскую философию в образе некоего экзотического «Другого».

В нынешней России это европоцентристское мышление также весьма распространено – порождая смиренное признание своей вторичности и провинциальности. Хотя именно Россия вплотную прилегает к этому самому загадочному региону «края света», и даже включает в свою собственную территорию этот «другой мыс», с которого все это «восточно-западное» противостояние эпохи модерна выглядит нелепой фантазией.

Политолог Владимир Видеман демонстрирует, насколь легко осознать эту очевидность:

Убеждение, что Россия «всем телом» примыкает к Европе, во многом обусловлено чисто оптической иллюзией, порождаемой привычным ракурсом европоцентристской карты мира, где американский континент расположен слева. Если же мы переместим его вправо (как это сделано, к примеру, на японских географических картах), то тут же убедимся в том, что Россия «целуется» на востоке с Америкой, а протяженность российско-американской морской границы ничуть не меньше сухопутной границы между Россией и европейским блоком. Более того, взглянув на земной шар «сверху», мы обнаружим, что Северный ледовитый океан является, по сути, большим внутренним российско-американским морем.

Чукотский мыс, с которого можно разглядеть Аляску, носит весьма символическое название – Провидения. Деятели эпохи модерна старались не замечать этого «шокирующего» сближения Дальнего Востока и Дальнего Запада – оно напрочь рушило их дуалистическую модель мира. В том числе даже границу между днем и ночью – в этом регионе день и ночь полярные и не подчиняются «нормальному» суточному ритму. Потому и просто вынесли этот регион за скобки истории, объявив его «мировым резервом» для самого отдаленного будущего и ссылаясь на совершенную непригодность этих замороженных земель для жизни.

Однако, по версии многих не признавших это негласное «табу» историков, именно этот регион был глобально лидирующим примерно 30–40 тысяч лет назад, до «великого обледенения». Тогда на месте нынешнего Берингова пролива существовал сухопутный перешеек, по которому «первые американцы» и пришли на свою «землю обетованную». Уникальные археологические совпадения древнесибирских и древнеамериканских культур вполне подтверждают эту версию. Бросаются в глаза близкие мотивы в мифологии, одеждах, формах жилищ и т. д. народов Сибири и Северной Америки.

Вероятно, имели место и обратные переселения народов. Например, Лев Гумилев высказывал мнение, что в III–II тысячелетиях до нашей эры индейцы пересекали Берингов пролив и, попадая в Сибирь, добирались до Урала. Даже этимологию столь «евразийского» титула, как «хакан» («каган», «хан», «ван»), которым именовали себя в том числе и князья Древней Руси, он возводит к дакотскому слову waqan, имевшему то же значение – военный вождь и первосвященник.

Палеонтологи же «копают» еще глубже – так, А.В. Шер в своей монографии «Млекопитающие и стратиграфия плейстоцена Крайнего Северо-Востока СССР и Северной Америки» (1971 год) показывает, что на протяжении последних трех с половиной миллионов лет жизни нашей планеты сухопутный «мост» между Евразийским и Американским континентами возникал пять, шесть, а может быть, и большее число раз! Некоторые современные исследователи предлагают даже название для этой «виртуальной» земли – Берингия. Однако если уж развивать мифологическую версию во всем объеме, то отчего бы не предположить, что этот загадочный перешеек мог быть частью изначального северного континента – Гипербореи? (→ 2–1)

Географ Алексей Постников утверждает:

В Берингии контакт между старым и новым миром был постоянным, хотя, конечно, подавляющее большинство племен и народов, населявших западное и восточное полушария, ничего об этом не подозревало.

Однако сами эти «подозрения» – в существовании «старого» и «нового» мира, «западного и восточного полушария» – с северной точки зрения выглядят абсолютными условностями. Это целостное мышление ярчайшим образом проявилось именно у аборигенов этой земли, которые на вопрос «цивилизованных» пришельцев, какого они народа, называли себя просто людьми. Им, наоборот, странными казались европейские картографы, мыслящие отдельными полушариями…

Всякая история исходит из мифа. Рациональный научный инструментарий оказывается совершенно неприменим к анализу, например, взаимоотношений героев и богов, которыми полны все древние манускрипты. Кроме того, современная (модернистская) историография, как правило, придерживается плоской, линейной концепции истории, напрочь игнорируя традиционную, циклическую. А именно по циклической логике самые смелые проекты будущего оказываются прямым отражением самой глубокой древности.

* * *

Для нас наибольший интерес представляет регион, где «Дальний Восток» и «Дальний Запад» сливаются воедино, стирая эту условную границу. Александр Герцен, безмерно удивляя своих европоцентричных современников, еще в XIX веке предсказывал неизбежное сближение русской и американской цивилизаций именно в этом регионе, откуда, как он полагал, и начнется строительство «будущего мира». И сегодня оно действительно становится вполне реальным – когда на смену последнему «великому обледенению» приходит не менее великое «глобальное потепление», которое, по прогнозам климатологов, приблизит погоду этих широт к среднеевропейской. Причем произойдет это раньше, чем многие думают, – уже в наступившем веке.

В последнее время много говорится о «потеплении» другого рода – установлении между Россией и Америкой дружественных отношений после десятилетий «железного занавеса». Однако с точки зрения широкой исторической перспективы эту дружбу вряд ли уместно называть «оттепелью» – само это слово производит впечатление некой случайности посреди «зимы», которая считается нормой. Тогда как досадным историческим недоразумением («летним заморозком») в российско-американских отношениях был, напротив, сам этот «занавес» второй половины ХХ века. На протяжении всей предыдущей истории своих отношений Россия и США не только никогда не воевали между собой, но были постоянными союзниками – даже несмотря на глубочайшую разницу своих режимов. И в этом нельзя не увидеть, если угодно, «руки Провидения».

Так, во время американской войны за независимость Екатерина II открыто поддержала американских «сепаратистов» в их борьбе с английской метрополией – чем вызвала неслыханное удивление у европейских монархов. Когда же эти европейские монархии вели с Россией Крымскую войну 1853-56 гг., множество американцев, в свою очередь, просили русское посольство в Вашингтоне отправить их туда добровольцами. И возможно, исход этой не слишком удачной для России войны был бы другим… Но уже буквально через несколько лет, в ходе гражданской войны в Америке, сама Россия послала к американским берегам две крупные эскадры – в знак поддержки правительства Авраама Линкольна. Эти эскадры, бросившие якорь у западного и восточного берегов Америки, сыграли весомую роль в предотвращении возможной интервенции европейских держав, сочувствовавших рабовладельческому Югу. А Россия, только что сама отменившая крепостное право, встала на сторону свободных северян.

Исследуя отличия Европы и Америки, Георгий Флоровский удивлялся:

Загадочен лик Дальнего Запада – Америки. По быту это повторение и утрировка «Европы», гипертрофия общеевропейского демократизма буржуазности. И тем неожиданнее встретить под этою коркой определенно гетерогенную традицию культуры, ведущую от первых иммигрантов через Бенжамена Франклина и Эмерсона к self-made-man Джека Лондона, традицию радикального отрицания мещанства и путь жизни и утверждения индивидуальной свободы.

Эту мысль он высказал в своей работе «О народах не-исторических». Публикуя ее в первом евразийском сборнике 1921 года «Исход к Востоку» он, как видим, мыслил «Восток» гораздо дальше многих своих коллег… Но современные «нео-евразийцы» эту даль не преемствуют. По своему европоцентристскому, модернистски-дуалистическому мышлению они практически ничем не отличаются от своих излюбленных врагов – «атлантистов». Разве что у тех с «индивидуальной свободой» несколько получше…

Прямое сближение Востока и Запада «по ту сторону Европы» издавна порождало чрезвычайно интересное взаимодействие русских и американских утопических проектов. В Америку уезжали многие русские революционеры, в том числе герой романа Чернышевского «Что делать?», «особенный человек» Рахметов. «Новая Россия», которую видит в своих знаменитых снах Вера Павловна, судя по подробному географическому описанию, находилась где-то в районе Канзаса – который упоминается в романе и «наяву».

Как сообщает историк Майя Новинская,

в первой половине XX в. (в основном в 1900–1930 гг.) на американской почве проигрывались российские утопические общинные идеи, в частности Толстого и Кропоткина; причем речь идет не только о маргинальных общинах эмигрантов из России, но и о чисто американской утопической практике.

Примечательно, что после 1917 года это «взаимодействие утопий» не только не прекратилось, но обрело новый масштаб:

С очень большим уважением относились к Америке первые большевики: она служила для них настоящим маяком передового промышленного и даже отчасти социального опыта. Они мечтали о введении в России системы Тейлора, внедряли американские образовательные концепции, восхищались американской деловитостью и посылали множество народу на учебу в Америку. В Советской России 20-х – начала 30-х годов насаждался почти что американский культ техники и промышленности, а когда дело дошло до индустриализации, советская тяжелая промышленность была просто скопирована с американской, и строили ее тысячи американских инженеров. В те годы съездить в Америку и опубликовать потом свои впечатления о ней было делом чести для всякого крупного советского писателя: Есенин, Маяковский, Борис Пильняк, Ильф и Петров создавали в своих книгах относительно симпатичный образ Америки. Критикуя, как было положено, американский капитализм, они не скрывали восхищения техническим гением американского народа, мощью американской индустрии, широтой американского делового размаха. Ничего подобного не писалось тогда о близкой Европе: напротив, Европа воспринималась как явный враг и будущий агрессор – именно для подготовки войны с ней строили американские инженеры советские тракторные, автомобильные и химические заводы.[64]64
  Журнал «Профиль», № 19, 2002.


[Закрыть]

И даже когда после Второй мировой войны между Россией и Америкой возник «железный занавес», он опустился именно над Европой. А аборигены Чукотки и Аляски продолжали ездить на нартах в гости друг к другу по льду Берингова пролива, окруженные шаманской «невидимостью» для пограничников двух противостоящих империй…

* * *

В тумане узкого пролива между мысами Провидения на Чукотке и Воскресения на Аляске меняется пространство и время. Именно там исчезает иллюзорная граница между «Востоком» и «Западом». Именно там проходит «линия перемены дат». Это не просто последовательная смена часовых поясов по широте – время по обе стороны этой воображаемой линии остается одинаковым, но меняются сразу целые сутки. При возникновении прямой связи между этими точками фактически воплощается утопия машины времени.

На европейских картах еще с XVI века, т. е. задолго до Беринга, этот пролив носил загадочное название «Аниан». Советский географ А. Алейнер выдвинул любопытную, но довольно логичную гипотезу того, откуда происходит это слово:

Русская подпись «море-акиан», восходящая к латинскому «mare-oceanus», могла быть прочитана кем-то из иностранцев как «море аниан», поскольку стилизованную русскую букву «к» в этом названии легко принять за «н».

В таком заимствовании нет ничего удивительного, поскольку русские «чертежи» тех неведомых европейцам мест (к примеру, Дмитрия Герасимова), датируются еще 1525 годом! Еще одним подтверждением того, что русский географический кругозор тогда неизмеримо превосходил европейский, служит и тот факт, что легендарный Джеймс Кук, вышедший в 1778 году к Алеутским островам и полагавший, что он их «открыл», неожиданно обнаружил там русскую факторию и был вынужден скорректировать свои карты у ее жителей. В знак благодарности он подарил командору фактории Измайлову свою шпагу. Хотя наверняка она больше пригодилась бы ему самому – в следующем году он погиб на Гавайях, попытавшись «цивилизовать» тамошних аборигенов. Хотя и там уже давно была русская фактория, но никого из ее жителей не съедали…

В этом таинственном, магнетическом регионе вскрывается вся условность европоцентристской картины мира. Именно сюда с разных сторон в поисках собственной утопии стремились наиболее пассионарные, активные и свободные личности. В Америке, которая сама по себе была изначально утопической страной (→ 1–1), самыми продвинутыми, во всех смыслах этого слова, утопистами были пионеры-освоители «Дикого Запада», которым уже не хватало свободы в слишком регламентированных атлантических штатах. И примерно в это же время начинается массовое движение русских землепроходцев и мореплавателей на Восток, «встречь Солнцу». Составляли это движение в основном также те силы, которые стремились уйти из-под чрезмерной государственной опеки – вольные казаки и поморы, никогда не знавшие ни ига, ни крепостничества. Такие легендарные личности, как Хабаров, Дежнев, Поярков – представители именно этой волны. Первый правитель Аляски Александр Баранов был родом из поморского Каргополя. Позже в эту волну естественным образом влились и староверы, уходившие из «падшего Третьего Рима» искать волшебное Беловодье и спасительный град Китеж.

Но самыми первыми пересекли «край света» новгородцы – носители великой севернорусской традиции, жестоко подавленной татаро-московским игом. Историк русской эмиграции в Америке Иван Окунцов пишет об этом так:

Имеются кое-какие намеки на то, что первыми русскими эмигрантами были какие-то предприимчивые жители Великого Новгорода, прибывшие в Америку на 70 лет позднее Колумба. Жители Великого Новгорода бывали в Западной Европе, на Скандинавском полуострове и на Урале. Их переселение в Америку произошло после того, как в 1570 г. царь Иван Грозный разгромил Новгород. Энергичная и предприимчивая часть новгородцев вместо того, чтобы подставлять свои головы под топоры Москвы, двинулась в далекий и неведомый путь – на Восток. Они попали в Сибирь, остановились около какой-то большой реки (Иртыш?), соорудили там несколько кораблей и по этой реке спустились к океану. Затем новгородцы в течение четырех лет двигались на восток вдоль северного берега Сибири и доплыли до какой-то «безбрежной реки» (Берингов пролив). Они решили, что эта река течет в Восточной Сибири, и, переплывши ее, очутились в Аляске… Новгородцы быстро смешались с туземными индейскими племенами, и их следы затерялись в веках истории. В последнее время эти следы были найдены в русско-церковных архивах Аляски, попавших в библиотеку Конгресса в Вашингтоне. Из этих архивов видно, что какой-то русский церковный приход доносил своему епископу из Америки о постройке часовни и называл свое место не Америкой, а «Восточной Русью». Очевидно, русские переселенцы думали, что они утвердились на восточном берегу Сибири… В те давние годы русским стало тесно жить под царской пятой, и они ринулись искать счастье в другом полушарии. Колумб открыл Америку с востока, а новгородцы подошли к ней с северо-запада.

Эта сенсационная версия подтверждается не только церковными архивами, но и академическими исследованиями. Так, американский историк Теодор Фаррелли[65]65
  Farrelli, Theodor. Lost colony of Novgorod in Alaska // Slavonic and East European Review, V. 22, 1944.


[Закрыть] в 1944 году опубликовал работу об обнаруженных им специфически новгородских постройках более чем 300-летней давности на берегу Юкона!