Текст книги "RUтопия"

Автор книги: Вадим Штепа

Часть 3. ЗЕМЛЯ БЕЛОВОДЬЕ

3.1. Отсутствие Руси

Русь исчезла с лица земли с первыми зарницами татаромосковского ига, с утратой Святой Софии в качестве центрального элемента ее космического социума. С той поры это пространство иногда по инерции так называли, но это была Московия. Святой Руси не может наследовать ни современная Россия, ни современная Украина. Она ушла… И мотив ухода, сказочного исчезновения, отразился в мистических легендах о граде Китеже и дальнем Беловодье…

Дима Лабрадоров. Новая Одиссея

Крайне символичным, хотя мало кем замеченным атрибутом российской «реставрации» первых годов XXI века стало исчезновение слова «Русь» из нового текста советского гимна. Здесь поневоле признаешь правоту некоторых визионеров, утверждающих, что в СССР, парадоксальным образом, было больше Руси, чем в последовавшей затем «возрожденной России»…

Ибо в действительности Русь – это не какая-то ограниченная историческая реальность, а скорее трансисторический код. Он сочетает в себе языческую пространственную широту, христианскую высоту духовных поисков (отсюда образ «Святой Руси»), а также привнесенный революционной эпохой прорыв в будущее. Проявившись в истории последовательно, сегодня, в эпоху постмодерна, этот триединый код раскрывается во всем синтезе. Но до сих пор пока истолковывается реактивно – либо отрицается полностью, либо его элементы противопоставляются друг другу. Хотя осознать его можно не за счет формальной реставрации того или иного отдельного элемента, но путем актуального проявления самой его целостности.

Русь сегодня нуждается в истолковании как новая утопия, особый, сверхсовременный, глобальный цивилизационный проект. (→ 3–8)

* * *

Исторически Русь и начиналась как глобальная и мультикультурная утопия. Ее рождение носило безусловно трансцендентный характер, уходя в тайну варяжского происхождения. Как сообщает «Повесть временных лет», «от варяг бо прозвашася русью». Варяги – это русский архетип гиперборейцев. (→ 2–1) По данным многих исследователей, первой русской столицей был город Старая Ладога (в шведской транскрипции Альдейгьюборг, в тевтонской – Альтбург). Причина такого многоязычия в том, что в те времена (первые века от Р.Х.) слово «Русь» еще не имело какого-то четкого этнического значения. Слово «варяг» с большой долей вероятности происходит от санскритского (→ 3–5) корня svar – «небо», «солнечный свет». Скорее всего, также и русское слово «север» происходит от svar.

Географически варяги обычно соотносятся со Скандинавией. Любопытный парадокс состоит в том, что эту загадку русского генезиса глубже всего понимают те, кого приземленное «патриотическое» сознание именует «русофобами». Как, к примеру, известная правозащитница Валерия Новодворская:

Скандинавская традиция, традиция свободы, традиция упорства, традиция человеческого достоинства уходит вглубь, как Китеж под воду, надолго. Потом уже начинают бить ручьи, появятся капли, появятся струйки. Она никогда не иссякнет, но она будет уходить в песок. Она перестает быть равноправной по отношению к другим традициям. Она становится подпольной традицией. Лучшая национальная традиция становится традицией подполья. Ее загоняют в подвал, потому что обнаружить ее в себе означает немедленную гибель.

На самом деле «русофобами» следовало бы именовать тех, кто принимает за Русь нынешний статус-кво, тогда как она изначально является именно утопическим проектом. Российский же «патриотизм», с такими его важнейшими атрибутами, как тотальная централизация, изоляционизм, самодовлеющая «сильная власть» и т. п., являет собой скорее все признаки антиутопии. Кстати, у этих «патриотов» совершенно неслучайна неприязнь ко «всяким утопиям».

Несколько веков слово «Русь» обозначало просто вольную дружину северных воинов. Произошедшая позже «славянизация» Руси напоминает ту трансформацию, которую христианство проделало с язычеством, когда многие имена и праздники были не стерты, но переосмыслены, введены в новый контекст. Аналогично трансформировались и сами варяги, породнившись со славянами. Радзивиловская летопись подчеркивает: «от тех варягов прозвася Новгород». Здесь интересна смысловая последовательность – Новгород, «новый город» – после Альтбурга (Старой Ладоги, Альдейгьюборга), «старого города». Примерно как с Ветхим и Новым Заветами. (→ 2–3) Это весьма таинственная история, здесь множество спорных, хотя и очень символически значимых концепций… Как бы то ни было, именно Новгородская республика становится первым Русским государством. Благодаря ей и складывается знаменитый «путь из варяг в греки» – из Балтийского (Варяжского) моря до Черного – вектор развития русско-славянской цивилизации. Только после того, как новгородским князем Олегом был взят Киев, название «Русь» распространилось на Поднепровье и южных славян.

Однако есть и альтернативная, «более славянская» точка зрения, зафиксированная в самих Новгородских летописях: «Пришедше словене з Дуная и седоша около озера Ладоги и Илмера (Ильменя) и назвашеся своим именем. И сделаша град и нарекоша Новгород». Большинство новгородского населения действительно именовало себя «словенами», а арабские географы той эпохи именовали Новгородские земли «Ас-Славия». (→ 3–4) Мы не намерены выносить здесь каких-то «окончательных суждений», отметим лишь тот бесспорный на наш взгляд факт, что генезис русской цивилизации связан именно с варяжско-славянским синтезом. Это был сетевой синтез варяжского Севера и славянского Юга – без некоего всеподчиняющего пирамидального «Центра». (→ 1–6)

* * *

Употребив по отношению к Новгородской республике термин «государство», следует уточнить, что он имел принципиально иное значение, чем то, что стало пониматься под государством позднее, и скорее соответствовал глокальному (→ 1–8) мировоззрению эпохи постмодерна.

Это обстоятельство подчеркнул Николай Костомаров, описывая визит в тогда еще вольный Новгород послов от московского князя:

Ставши на вече, послы сказали: «Великий князь велел спросить Новгород: какого государства он хочет?» Вече заволновалось: «Мы не хотим никакого государства! Господин Великий Новгород сам себе государь!»

Князь в Новгороде обладал совершенно иным статусом, нежели в Москве. Прежде всего, пост новгородского князя был выборным. Во-вторых, он имел весьма ограниченную власть. Каждый князь после избрания должен был дать особую клятву и подписать договор, в котором он обязывался сохранять новгородские институты и ограничивать свои действия строго определенной сферой полномочий, в основном оборонных. Если же князь пытается их превысить, новгородцы имели право объявить ему «импичмент», или, как они выражались по-русски, «указать ему путь». Этот «путь», кстати, трижды указывали и Александру Невскому – за его постоянное стремление к вассальному союзу с Ордой.

Новгород, в отличие от Киева, не говоря уже о Москве, обладал развитой гражданской демократией. И этим, в сущности, повторял устройство эллинских полисов и скандинавских тингов. Суверенная Новгородская республика являлась не каким то «отклонением» от магистрального развития Русского государства, как это пытаются представить московские евразийцы, но хранителем наиболее чистых русских – и шире – североевропейских и античных традиций. Историк Роман Багдасаров сообщает, что новгородцы, утверждавшие реальное существование земного рая, отличались неудержимой волей к географическим открытиям:

Новгородские мореходы были не менее активны, чем прочие европейцы. Подобно ирландцам (с коими их объединяла общая эмблема – кельтский крест), они осуществляли активную миссионерскую деятельность как на побережье северных морей, так и в глуби материка. В XIV веке новгородские купцы достигали на своих юмах берегов Дании и Фландрии, Англии и Франции. С помощью волжского пути Новгород был связан с мусульманским Востоком и Закавказьем, а через водную магистраль «из варяг в греки» – с Византией. Поистине немереные просторы открывались перед новгородцами на Северо-Востоке, в Заволочье или Двинской земле. Для обозначения этих территорий они использовали символ Китовраса, царя потустороннего пространства.

Интересно, что вплоть до начала XVI (!) века на европейских картах столицей Руси обозначалась не Москва, а Новгород. Альмаро Кампензе, представлявший итальянское посольство на Руси, называл Новгород «знаменитейшим из всех северных городов, даже более обширным, чем Рим». Однако новгородцы не были, как это сформулировал Николай Костомаров, «особой северной народностью». Это и была собственно русская народность. Скорее уж уместно называть москвичей некоей «особой центральной народностью», отрекшейся и от варяжских, и от славянских корней.

Хотя и сама Москва изначально была освободительным «прорывом на Север» из оккупированной татарами Киевской Руси, впоследствии она стала главным союзником ордынцев и сама преемствовала ордынский централизм и унитаризм. В отличие от древнерусских «городов-государств», в ней никогда не было веча и гражданского самосознания. Это четко подметил средневековый немецкий путешественник Сигизмунд Герберштейн в своих заметках о Московии: «Все они называют себя холопами (Chlopi), то есть рабами государя… Этот народ находит больше удовольствия в рабстве, чем в свободе».

Однако подобные ордынские порядки и нравы, привившиеся в Москве и определившие во многом облик средневекового москвитянина, совершенно не приживались в других, вольных русских городах. Тогда Москва, опираясь на ордынскую мощь, фактически объявила войну всей Руси. Лидером альтернативной, свободной русской цивилизации оставался Великий Новгород – неудивительно, что основной удар был направлен именно на него. Даже через сто лет после снятия вечевого колокола Иваном III, москвичи все еще не могли успокоиться и совершили новый набег, перед которым меркнут даже ужасы войн ХХ века. Иван Грозный со своим полутатарским войском окружил Новгород и шесть недель методично грабил и убивал всех подряд. Костомаров так описывает картины этого садизма (хотя де Саду такое и не снилось):

пытали, мучили, жгли и убивали, жен и детей бросали с моста в Волхов. Приближенные царя ездили в лодках и копьями или рогатинами подхватывали выплывавших людей и снова бросали их в воду. Обагрились волны Волхова кровью мучеников, и протекшие с тех пор столетия не очистили их. Народное предание до сих пор считает красноватый оттенок воды в Волхове у Новгорода следствием лютых казней Ивана Грозного.

Это был настоящий акт геноцида, направленный против своих же соплеменников и единоверцев. Тогда погибло не менее 60 тысяч человек, многие новгородцы были насильственно переселены в Московию и лишены всяких гражданских прав, а их дома заняли холопы московского царя. Москва, таким образом, на века закрепила за собой статус «мирового жандарма» над Русью, жестоко преследуя повсюду любое проявление традиционной русской вольности – и даже не столько из карательных соображений, как это делали татары, а просто из соображений устрашения.

Никакого покаяния за это преступление московская власть позже не принесла. Хотя, как было установлено в Нюрнберге, преступления против человечности срока давности не имеют. Более того, этого «грозного» выродка в современной Москве некоторые «православные» хотят причислить к лику святых. А советская и ныне российская историография по-прежнему изображает этот погром «прогрессивным», называет его «объединением русских земель» и т. п.

Петербургский историк Руслан Скрынников в книге «Трагедия Новгорода» утверждает:

Экспроприация всех новгородских землевладений доказывала, что речь идет не об объединении с Москвой, а о жестоком завоевании, сопровождавшемся разрушением всего традиционного строя общества. Насилие над Новгородом заложило фундамент будущей империи России, стало поворотным пунктом в развитии ее политической культуры. Демократические тенденции потерпели крушение, уступив место самодержавным.

Вместо сетевой, многополярной структуры княжеств Москва установила на Руси небывалое прежде жесткое деление на «центр» и «провинцию». Это было торжество порядков модерна. (→ 1–3) Ранее на Руси вообще не было такого римско-имперского понятия, как «провинция». Каждый город – Новгород, Киев, Тверь, Рязань и т. д. – был культурно уникальным и политически самостоятельным. Но на их «провинциализации» московская политика не остановилась – логика позднего модерна превратила их вообще в колонии. Если метрополии западных империй жили за счет заморских, чужеземных, инородных колоний, то Москва и здесь пошла «самобытным» путем, превратив в свои (и татарские) колонии все славянские города и земли.

Поэт и публицист Алексей Широпаев описывает множество примеров этого чудовищного национального предательства в книге «Тюрьма народа: Русский взгляд на Россию»:

В 1327 году в Твери вспыхнуло яростное антитатарское восстание, вызванное наглым поведением азиатов. Почти все татары были перебиты, в Орду прибежали лишь единицы. Но, похоже, их опередил «тихий» и «смиренный» Иван Калита, поспешивший доложить хану о тверском восстании. На Русь двинулась карательная экспедиция, к которой присоединилось московское войско. Огнем и мечом прошла татаро-московская армада по тверской земле, предваряя известный поход Ивана Грозного.

У «праворадикального» Широпаева с «радикальными либералами» точки зрения во многом глубоко противоположны, даже полярны, но показательно, что в данном вопросе они абсолютно совпадают. А истина, как известно, проявляется именно в совпадении противоположностей. Вот как оценивает эту историческую ситуацию Валерия Новодворская:

Москва – столица Владимирско-Суздальской Руси, сообщницы Орды, наложницы ханов, трусливой и подлой, жестокой и корыстной, поправшей все княжества, поработившей всю Русь, засекшей, запоровшей татарской плетью и Тверь, и Новгород. Москва была местом скверны и окаянства, отрицания былого братства русичей и их варяжских князей, местом казней и разврата, где, как хищные волки, безумствовали Юрий Данилович «Долгорукий», Иван III, Иван Грозный…

В Рязани издают книгу «О разорении Рязани Батыем». Самиздат. Первый Самиздат появляется в XIV веке в Рязани. Ее переписывают много раз. Читают, как-то утешаются. Про этот Самиздат узнает московский князь. Немедленно Юрий Данилович и Иван Данилович посылают донос в Орду. Вот смотрите, как оскорбляют замечательных ордынцев, что о них пишут! Пишут, что они оккупанты, что они церкви ободрали и жителей в рабство угнали. Естественно, в Орде все в ярости. Спрашивают у московских князей: «А что же нам теперь делать?» И московский князь учит их, что им делать. И во второй раз уже Москва берет Рязань. Берет русскую Рязань, которая почти сопротивляться не может! И рязанский князь будет отвезен в наручниках и кандалах в Орду и будет казнен из-за московских князей. То есть они занимаются конфискацией Самиздата, совсем как кагэбэшники.

Ярославский политолог Андрей Новиков делает логичный вывод:

Совершенно точно можно сказать, что не будь Орды, вряд ли Москва вообще появилась бы как столица. Орда сделала Москву. Княжеская власть стала производной от ордынского вассалитета. Великокняжеский стол был соединен с ордынским ярлыком, шапка Мономаха стала похожей на татарскую тюбетейку. Князь стал ханом.

Однако с позиций наследников Орды эта возникшая на месте Руси антиутопия выглядит, напротив, совершенно позитивно. Казахский историк Александр Кадырбаев в работе «Золотая Орда как предтеча Российской Империи» с восторгом описывает это организованное вокруг Москвы

Русское государство, где по ордынским образцам функционировала военная организация, фискальная система, посольский обычай, протокольная традиция государственных канцелярий, ценилось ханское звание и принадлежность к роду Чингизидов. Русская знать легко находила соответствия своей титулатуре в золотоордынской системе и устойчиво вписывалась в ордынские порядки. Знатность тюркских мигрантов позволяла им претендовать на высокие посты в структуре Русского государства, считаться честию бояр выше. При Иване III татары имели свой двор в Московском Кремле. Когда же к Москве приближались татарские послы, то Иван III выходил за город и выслушивал их стоя, тогда как они сидели. Полки служилых татар сыграли решающую роль в победе Ивана III над Новгородом, последним соперником Москвы в борьбе за главенство над Русью.

Картина действительно точная и впечатляющая – хотя вряд ли этот татаро-московский гибрид можно было назвать уже «Русским» государством… Из московских евразийцев на такую откровенность решаются все же немногие, но Кадырбаев охотно ссылается на своих славянских коллаборационистов:

По мнению российских историков, сторонников теории евразийства (П.Н. Савицкого, Г.В. Вернадского, Л.Н. Гумилева), русские были спасены от физического истребления и культурной ассимиляции Западом лишь благодаря включению в Монгольский улус. По мнению Савицкого, ордынцы – нейтральная культурная среда, принимавшая всяческих богов в отличие от католической Европы. Именно золотоордынская система сделалась прообразом российской имперской государственности. Это проявилось в установлении авторитарной традиции правления, в жестко централизованной общественной системе, дисциплины в военном деле и веротерпимости.

Ничуть не подвергая сомнению любовь евразийцев к авторитаризму и централизму, уместно все же задаться вопросом: каким же образом спасли ордынцы Новгород, Тверь и Рязань от «физического истребления и культурной ассимиляции Западом»? Вероятно, тем, что физически истребили их сами? Что же до «веротерпимости», то дотла разоренный ордынцами в XIII веке Киев,[63]63
  Вот что сообщает Троицкая летопись под 1240 годом: «Того же лета взяша Кыевъ Татарове и святую Софью разграбиша и монастыри все, и иконы, и кресты честныя, и вся оузорочья церковная взяша, а люди от мала и до велика вся убиша мечемъ». Но евразиец Савицкий об этом не знал, поскольку проживал в Европе…


[Закрыть] попав затем в состав Великого княжества Литовского, именно в это время восстановил большинство разрушенных православных храмов, поскольку население самой Литвы на треть было православным и уважало Магдебургское право вольных городов…

Однако раннее евразийство было все же не сплошным «ордынофильством». Хотя все альтернативные идеи нынешними «нео-евразийцами» старательно замалчиваются. Так, тот же Георгий Вернадский, на которого ссылается Кадырбаев, утверждал нечто совершенно «диссидентское» для слуха своих коллег (и потому, видимо, вскоре покинул это движение):

В противовес республиканской идее свободной русской федерации (поддержанной новгородцами), Москва выдвинула монархическую идею централизованного русского государства.

К началу XVI века с политической карты Руси исчезли последние самостоятельные княжества – островки исконной варяжско-славянской вольности. Именно с этого времени в официальных документах встречается новая форма наименования Русского государства – «Россия». Унитарная ордынская антиутопия победила…

Слово «Россия» могло бы стать вполне адекватным названием для континентальной федерации множества русских княжеств, которая по культурному разнообразию ничуть не уступала бы Европе. Именно этот, естественный и органичный путь до последнего отстаивался Новгородом, но был прерван совместным татаро-московским превращением Руси в централизованный «Улус Джучиев». Произошла, по определению Освальда Шпенглера, историческая псевдоморфоза:

Историческими псевдоморфозами я называю случаи, когда чуждая древняя культура довлеет над краем с такой силой, что культура юная, для которой край этот – ее родной, не в состоянии задышать полной грудью и не только что не доходит до складывания чистых, собственных форм, но не достигает даже полного развития своего самосознания. Все, что поднимается из глубин этой ранней душевности, изливается в пустотную форму чуждой жизни; отдавшись старческим трудам, юные чувства костенеют, так что где им распрямиться во весь рост собственной созидательной мощи? Колоссальных размеров достигает лишь ненависть к явившейся издалека силе…

Алексей Широпаев в уже упомянутой книге развенчивает укоренившуюся с тех пор «старческую» пропаганду:

Православно-монархические и советско-державные историки пытаются представить Новгородскую республику как шаткое, склочное и эгоистичное образование, короче, как сплошной бардак. Однако этот «бардак», породивший жемчужины русской и вообще европейской культуры, просуществовал как минимум шесть веков. Для сравнения укажем, что вся история московского самодержавия, если считать от Ивана III до Петра Великого, составляет чуть более двух столетий, полных и смут, и мятежей. Даже если добавить к ним два петербургских столетия (хотя это совершенно особый период), получается, в общем, четыре века. По мнению современных исследователей, новгородское вече представляло собой не горланящую толпу, а сословно-представительный орган, состоящий из лучших людей количеством 400–500 человек. Важно отметить, что на вече сидели, а не стояли, размахивая руками и подпрыгивая, как это изображено на некоторых «исторических» картинках. Новгород был республикой, но аристократической республикой.

Собственно русское (т. е. европейское) государство погибло вместе с новгородской свободой. После падения Новгорода начинается эра безраздельного господства Московии-России-Совдепии, имеющей не русскую, но евразийскую природу. Так называемое Государство Российское («московское», «советское»), существующее поныне, есть (в большей или меньшей степени) Система отчуждения и геноцида русских, белых людей.

Практически аналогичная ситуация сложилась и с порабощением Москвой Южной и Западной Руси. Красноярский историк Андрей Буровский в книге «Русская Атлантида» обратил внимание на странный и любопытный факт, «по умолчанию» принятый в московской (советской, российской) историографии, касающийся

«матери городов русских», стольного града Киева. Во всех учебниках, во всех исторических трактатах упоминалось, что в декабре 1240 года его штурмом брали монголо-татары. Но вот наступает 1362 год, и Киев входит в состав Великого княжества Литовского. И все. Три века из жизни Киева выпадают… Территория нескольких русских княжеств, самое ядро формирования Древней Руси, исчезает со страниц учебников на несколько веков! Исчезает, а потом вдруг всплывает под новым названием – Украина, и только в связи с «борьбой украинского и белорусского народов за присоединение к России»…

Именно с этого момента в среде «российских патриотов» начинается громкая «борьба с украинским сепаратизмом» – хотя изначально именно Москва «отделилась» от Киева, а не наоборот. Поэтому с «обратным» присоединением Киевской Руси («Украины») к Московии («России») вышли большие проблемы. Подписывая Переяславскую Раду в 1654 году, гетман Богдан Хмельницкий оговаривал в ней право местного самоуправления городов и сословий, выборность гетмана, самостоятельную внешнюю политику, словом, стремился возродить нормы, свойственные для вольных княжеств Руси. Однако Московскому княжеству, уже назвавшему себя «царством», это казалось вопиющим «самоуправством», и все эти «вольности» были вскоре отменены, а на Украину введены московские войска, приступившие там к своим традиционным «зачисткам». Сам Хмельницкий затем горько пожалел о заключенном союзе и в конце жизни вел переговоры со Швецией, которые затем продолжил его преемник, оклеветанный московской пропагандой гетман Иван Мазепа.

Петр I по менталитету был «европейским империалистом», никогда не понимавшим специфики славянского Юга. Романовская династия была вообще неадекватна традиционному многообразию российского континента. Вскоре Екатерина II провела закрепощение украинских крестьян, где до этого крепостного права не знали точно так же, как и на русском Севере. И – нанесла предательский удар в спину Запорожской Сечи, разгромив эту казачью вольницу, всегда охранявшую Русь от польских и турецких набегов. (→ 3–6) Это было своего рода зеркальное отражение давней агрессии на Новгород, повторение того же самого архетипа – унитарный жандармский «Центр» против свободного русского Севера и Юга…

На разгром и порабощение Новгорода и Киева великий мистический поэт Микола Клюев откликнулся пронзительным реквиемом по Руси изначальной:

 
Нам вести душу обожгли,
Что больше нет родной земли,
Что зыбь Арала в мертвой тине,
Замолк Грицько на Украине,
И Север – лебедь ледяной —
Истек бездомною волной,
Оповещая корабли,
Что больше нет родной земли…
И песню позабыл народ,
Как молодость, как цвет калины.
Под скрип иудиной осины
Сидит на гноище Москва…
 

* * *

Говоря о «Государстве Российском», возникшем с помощью Орды на костях исторической Руси, Алексей Широпаев назвал его «Системой отчуждения и геноцида русских, белых людей». Соглашаясь в целом с такой формулировкой, заметим однако, что было бы слишком плоско сводить ее к сугубо этническому или расовому значению. Более глубокую трактовку этой «цветовой гаммы» дает историк Геннадий Лисичкин:

Россия, можно сказать, распалась на два духовно противоположных государства. Как в Америке был рабовладельческий Юг и свободный Север, так и у нас рабовладельческому московскому Центру противостояли некрепостнический российский Север, свободная Сибирь, окраинное казачество, которые продолжали по мере возможностей традиции великих свободных русских городов: Киева, Новгорода, Пскова, Твери… И вот часть россиян стала «черными», то есть рабами и рабовладельцами, а другая – осталась «белыми», то есть свободными от крепостнических, рабских отношений.

Даже в сфере литературного творчества Москва с тех пор не породила ни одного утопического проекта. Точнее, даже если их и называли «утопиями», то выглядели они все равно мрачно-антиутопически. Как, к примеру, называемое иногда «первым русским утопическим произведением» сочинение князя Михаила Щербатова «Путешествие в землю Офирскую г-на С… швецкаго дворянина» (1773–1774). В этом романе критикуются как раз те черты Петровской эпохи, которые можно было бы назвать «утопическими» – уход на Север и основание новой столицы. А воспеваются, напротив, статичные патриархальные нравы, повсеместные военные поселения и диктаторская «вертикаль власти» – словом, некий тоталитарный синтез допетровской эпохи и петровских реформ.

Ранний большевизм, как и петровскую волю к Северу, также вполне можно было бы назвать утопическим проектом. Тогда во множестве выходили литературные произведения, в которых идея «мировой революции» трансцендентно распахивалась даже за пределы Земли (самый известный роман – «Красная Звезда» Александра Богданова (1908)). Однако вскоре после прихода большевиков к власти романтическая «мировая революция» стремительно сворачивается до «борьбы с врагами и шпионами в отдельно взятой стране». (→ 1–2) Иными словами, торжествует все тот же, ордынско-имперский принцип. Мрачная ирония истории состоит в том, что европейский интеллектуал Ленин, много путешествовавший по миру и презиравший «бесконечные формы татарщины в русской жизни», сам в итоге построил самую крепкую разновидность Орды…

По-видимому, есть некая историческая закономерность в том, что победитель преемствует идеологию побежденного. Так, сбросив навязанную всем тяжкую «крышу» монголо-татарского ига, многие русские князья предпочли остаться «скованными одной цепью», чем, по сути, и воспроизвели Орду. Только стали ездить за ярлыком на княжение не в Сарай, а в Москву, пока вместо них просто не стали назначать оттуда наместников. Именно с тех пор российские чиновники так похожи на баев и ханов. В XIX веке многие русские офицеры, прогнав Наполеона в Париж, вернулись оттуда «братьями» – не только по оружию. Так появился «декабризм»… А век спустя, разгромив Гитлера, сами вскоре принялись за «лиц космополитической национальности»… И большинство нынешних «победителей» чеченской войны неслучайно возвращаются оттуда далеко не мирными гражданами…

Эта закономерность будет с неизбежностью воспроизводиться, пока доминирует дуально-идеологическое сознание эпохи модерна. (→ 1–3). Разорвать этот порочный круг способно лишь мышление категориями сетевой цивилизации постмодерна. Уникальным и, вероятно, провиденциальным образом именно в этом мышлении воссоздается исконная, многополярная и мультикультурная структура Руси. Русь сегодня может «прорасти» именно как постмодернистский утопический проект. Причем этот проект «равноудален» от обоих нынешних идеологических антиподов – левого «патриотизма» и правого «либерализма».

Русь не имеет ничего общего с модным ныне лозунгом «сильного государства». Его сторонники никак не могут взять в толк, что в транснациональную эпоху «сильное государство» уже никому не нужно (разве что носителям устаревших изоляционистских идеологий). Государства вообще сохраняются лишь постольку, поскольку они играют роль социального противовеса транснациональному капиталу. То есть их единственная миссия – защищать интересы всех своих граждан, а не какая-то самодовлеющая «сила». Если эта защита оказывается неэффективной – граждане утрачивают доверие к такому государству. (Неслучайно любимое слово нынешнего российского президента, почти мантра – «эффективность».) Однако нынешняя Россия как государство неэффективна по определению. Именно из-за заложенного в ее основание ордынско-имперского централизма, который превратил Москву в ненасытного вампира на сырьевой «трубе», которого никакие другие «регионы» не интересуют.

Многим же носителям постмодернистского сознания мешает опознать проект «Русь» своим опасение некоей «архаичности» и «локальности» – хотя это слово, в силу своей трансисторической природы, означает не какую-то «реставрацию», но напротив – опережающую и глобальную деконструкцию нынешнего государства. Сталкиваясь с таким непониманием, вспоминается точное замечание американского философа-прагматиста Ричарда Рорти: «Постмодернисты правы с философской точки зрения, хоть и политически глупы, а ортодоксы и философски неправы, и политически опасны».

Деконструкция нынешней России означает избавление ее от многовекового искусственного централизма и воскрешение сетевой природы исконной, Новгородско-Киевской Руси. Речь идет именно о воскрешении самой этой природы, а не о каком-то формальном «возрождении». Эта природа может вернуться именно как Китеж (→ 2–3) – в новых формах того же вольного духа.

Методом этой деконструкции станет трансформация популярного ныне антиамериканизма «вовнутрь», поскольку Москва в современной России играет ту же самую «однополярную» роль, что и США на мировой арене. Фактически нынешняя РФ уже превратилась в составную, филиальную часть «Империи» Негри и Хардта (→ 1–7), и потому те, кто не принимает эту антиутопию, могли бы гораздо более эффективно бороться с ней не глобальными абстракциями, но выдвижением реальной позитивной альтернативы, к тому же глубоко укорененной в русской истории.