Текст книги "Мессианский Квадрат"
Автор книги: Ури Шахар
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
– Куда? – почему-то переспросил я.
– Ну за рукописью, конечно! – как ни чем не бывало ответил он. – Когда мы идем за рукописью?
Я ответил не совсем так, как готовился. Не было сил городить многоэтажную ложь:
– Андрей уехал, а я подробностей не знаю... Пождем, когда приедет, – вяло сказал я.
Пинхас мне, конечно, не поверил...
***
После отъезда Андрея я всерьез взялся за переснятые фрагменты и вскоре разобрал еще несколько фраз, явно представляющих собой отрывки гимна:
«Я стану ловушкой для грешников и исцелением для всех раскаявшихся в грехе… Я стану умом простецов, оплотом растерянных… стыдом предателей…. Скрежещущий зубами… истина… жизнь...»
Я отослал этот перевод Андрею и занялся последним, наименее сохранившимся фрагментом, который Андрей когда-то пытался прочитать. Там среди немногих полностью сохранившихся слов вроде бы действительно было имя – Йешуа. Во всяком случае понять это слово просто в значении «спасение» казалось затруднительным.
***
ויהי לבתר יום הדין.... אז אמר ישוע חשת[א]...... ויעמוד קמי כהנא רבא........ שבעא תורין בתראי..... יומא.... .....נצלבו
«После Йом-Кипура… тогда Иешуа сказал: Сейчас… и предстал перед Первосвященником… последние семь тельцов… день… были распяты…»
***
Я позвонил Андрею.
– На внешнем фрагменте мало что сохранилось, но то, что сохранилось, – довольно интересно. Во-первых, действительно там написано имя «Йешуа».
– Да что ты говоришь?! Прочти мне сейчас все, что ты смог разобрать…
Я зачитал.
– И что ты об этом думаешь?
– Ничего я пока не думаю. Как разобрал эти слова, сразу тебе позвонил... Я потом опять попробую, может быть, еще что-нибудь откроется…
Дня два я пытался разобрать еще один абзац, в котором читалась лишь половина букв и даже меньше. Но в конце концов я бросил эти попытки.
– К сожалению, я не могу больше достоверно расшифровать ни одного слова, – позвонил я Андрею еще раз через неделю. – Так что в настоящий момент это все, что мы имеем.
– Послушай, – взволнованно заговорил Андрей. – Пинхас сказал, что в ущелье Макух жили иудео-христиане. Помнишь?
– Ну?
– Так вот, я убежден, что это Евангельский текст. Те слова, которые вы с Пинхасом приняли за гимны Учителя праведности, – это евангельские слова. Так ведь и Иисус о себе говорил: «Кто жаждет, приходи ко мне и пей». Это в Евангелии от Иоанна. Потом второй отрывок, где говорится о том, что кто-то станет исцелением раскаявшихся, также похож на Евангельский… Там есть слова «истина» и «жизнь». Это тоже из Иоанна: «Я есмь путь, истина и жизнь»… Если это Евангелие, а я почти уверен, что это Евангелие, то это сенсация. Евангелие на арамейском, о котором только упоминали отцы церкви! А может быть, даже и совсем неизвестное… А что это за семь тельцов, как ты думаешь?
– Мне приходят на ум только семь тельцов, которые приносились в жертву в последний день Суккота, праздника Кущей, как вы его зовете. В ту неделю в Храме возносились семьдесят тельцов за семьдесят народов мира. В первый день приносилось тринадцать тельцов, во второй – двенадцать и так далее – по одному меньше до семи. Кроме того, там про Йом-Кипур говорится, а Йом Кипур всего за четыре дня до Суккота... Так что похоже, что эти семь тельцов связаны с седьмым днем Суккота – с так называемым Ошана Раба.
– Ну, так значит, это описывается посещение Иисусом Иерусалима в этот праздник. Он как раз при этом посещении говорил: «Кто жаждет, приходи ко мне и пей». Это было за полгода до распятия. Об этом посещении только у Иоанна рассказывается.
– И все же я не понимаю, с чего ты взял, что это говорится о евангельском Иисусе? Это у вас он один, а у нас знаешь сколько людей это имя носили, и все усердно Храм посещали.
– Вот увидишь, что я прав, – пообещал мне Андрей.
***
Между тем, пока я занимался расшифровкой, в Израиле произошли некоторые перемены: на досрочных выборах 29 мая 1996 года победил Нетаниягу. Поначалу это вызвало большое воодушевление. Появилась надежда на то, что череда иррациональных односторонних уступок, наконец, прекратится и несговорчивость арабов снова начнет работать против них.
Но вместо того, чтобы назначить комиссию по расследованию деятельности предыдущего правительства, вступившего в сговор с террористами, Нетаниягу счел себя обязанным выполнять «международные соглашения».
Всю осень он торговался, но в конце концов согласился передать Арафату последний арабский город, который мы еще удерживали, – Хеврон. С ним были проблемы, так как по соседству с усыпальницей Праотцов там проживала значительная еврейская община.
***
С самого отъезда Андрея я не связывался ни с Пинхасом, ни с Сарит, да и они меня не беспокоили. Со стороны это, наверно, выглядело странно, но так уж по-новому сложились наши отношения. Нам тяжело было разрешать недоразумение, возникшее вокруг рукописи. Во всяком случае я предпочитал любые, даже самые нелепые, домыслы друг о друге, но не стремился выяснять истину в ходе открытых «мужских разговоров». Я думал о Пинхасе не очень хорошо.
Но, как оказалось, все же гораздо лучше, чем он того заслуживал.
Истинное его лицо открылось для меня осенью 1996 года, после того как однажды на исходе субботы мне позвонила Сарит:
– Ури, мне нужно тебя увидеть, – голос у нее был невеселый.
– Что-то случилось?
– При встрече расскажу...
Я договорился увидеться с Сарит в воскресенье утром.
Мы встретились в центре, на площади Циона, выбрали открытое кафе и заказали по кофе.
– Ну, как поживаешь?
– Все слава Богу. Если не считать того, что я хочу развестись с Пинхасом.
– Да ты что! Шутишь?! Но почему?
– Это тот самый вопрос, которым меня замучили в рабануте, – Сарит улыбнулась какой-то грустной и безжизненной улыбкой. – Они великие миротворцы и очень неохотно разводят. Пинхас категорически против развода, а раввины на его стороне.
– Наверно, мужчине легче понять мужчину, – неуклюже предположил я. – Так все-таки, как ты им объясняешь, в чем дело?
– Им это действительно трудно объяснить. Отчасти я просто не все им могу рассказать. А отчасти и не пытаюсь, так как уверена, что они поймут меня превратно.
– Так все-таки что случилось? Объясни хоть мне...
– Понимаешь, после этой истории с рукописью все резко изменилось. Пинхас вдруг стал другим человеком. ...Ладно, расскажу тебе по порядку, – вдруг решилась она, – когда вы ушли, он сразу сказал, что я и представить себе не могу ценности этой находки.
– Ты не понимаешь, – говорил он, захлебываясь, – я ведь был в этих пещерах. Там ничего нет! Я, профессионал, не нашел ничего! А он, дурачок, недоучка, случайный человек, турист, нашел уникальную рукопись. Этого просто не может быть!..
Мне сразу стало как-то не по себе от того, как он пытался унизить Андрея. Но на мои чувства он ровно никакого внимания не обращал, а только все говорил про рукопись. Он сказал, что после подписания соглашения с Арафатом Управление древностей направило шестьдесят археологов прочесать всю Иудейскую пустыню. Арафат ведь мог получить эти земли уже через год-два. Что же касается района ущелья Макух, то там в 1992 и 1993 годах проводились систематические раскопки, и все осмотрели самым тщательным образом. Да и сам Пинхас провел еще один специальный рейд уже после подписания соглашения с Арафатом, но пока тот еще не «въехал». Он лично еще раз проверил десятки пещер.
– И все было безрезультатно. И вот является какой-то дилетант и утверждает, что нашел в ущелье ни больше, ни меньше, чем арамейскую рукопись!
– А почему дилетант? – наконец запротестовала я. – Андрей – историк, он участвовал в археологических экспедициях...
И тут он стал на меня орать:
– Ты вообще к этим людям неравнодушна. Я давно это подозревал. Я видел, как ты шепталась с ними по-русски.
– Что ты говоришь! – возмутилась я. – Я не шепталась вовсе! Ты же знаешь... А по-русски заговорила только для того, чтобы они рассказали тебе о своей находке. Я говорила с ними, как со всеми говорю. Да и что значит неравнодушна? Я твоя жена, и мне неприятно слышать такие упреки.
– Вот именно, что неравнодушна! Я сразу это заметил.
Так это все и началось. Я не сразу поняла, в какой мере эта история задела его самолюбие и вызвала ревность...
– Пинхас, брось, тебе нужно успокоиться. Ты просто устал. Ты проснешься завтра и сам увидишь, как смешны твои упреки.
Я и правда тогда думала, что утром все пройдет, но он периодически возвращался к этой теме. Ему эта история явно не давала покоя. Я знала, что он еще несколько раз выбирался в ущелье Макух. И всякий раз возвращался оттуда мрачный, был раздражен, придирался.
Я тогда припомнила один наш разговор, который был вскоре после свадьбы.
– Всякий человек всегда ищет и находит рукописи, – говорил он. – Он этим живет. Он ищет свои любимые книги. Обычно это делается в книжных магазинах и на полках друзей. Но иногда эти рукописи находятся в потаенных местах, и это самое таинственное и волнующее, что только может выпасть на долю человека. Не только литературные произведения, – многозначительно сказал он, – но и целые религиозные движения возникали и обновлялись благодаря открытию древних рукописей!
И потом он сказал, что в одной только Иудейской пустыне за последние пятьдесят лет были найдены тысячи рукописных фрагментов и сотни цельных рукописей.
– Ну и чего же ты сам никакой рукописи никак не найдешь? – спросила я в шутку и тут же пожалела об этом.
Он прямо изменился в лице. И сразу замолчал. Не разговаривал со мной до самого вечера.
Я потом забыла про этот разговор. И вот только теперь вспомнила.
Теперь я поняла, как он должен был быть уязвлен находкой Андрея: в том месте, где он искал, тайно мечтая найти древнюю рукопись, эту самую рукопись находит случайный турист из России! Да и еще и у жены с этим туристом теплые отношения, причем их дополнительно сближает родной язык. Пинхас себя очень высоко ценит, на тебя с Андреем всегда смотрел сверху вниз, а тут вдруг такая находка…
– Да, я тоже вспоминаю, как он к рукописям относился. Когда мы с тобой вместе к нему пришли, он ведь то же самое говорил. Что мол, рукописи могут изменить мир... Если рукопись не находится, то ее придумывают. Помнишь?
– Помню. Но это уже несколько другая идея. Тут вы ему с Андреем как раз конкуренции не составляете.
– Что ты имеешь в виду?
– Вы же романов не сочиняете... а Пинхас сочиняет.
– Пинхас пишет романы? – удивился я. Образ этого ученого-всезнайки у меня совсем не вязался с образом фантазера-романиста.
– Пишет. Про потомков Учителя Праведности и потомков Иисуса из Назарета.
– Вот как? Ну сегодня – точно день сюрпризов...
– Он мне показывал готовые главы. Интересовался моими впечатлениями.
– Ну и как они? Впечатления...
– Сильные! На самом деле... У него там все довольно интересно закручено. Он, представляешь, выдумал, будто бы у Иисуса и Марии Магдалины был ребенок, от которого род тянется до наших дней. Кроме того, там есть еще и история рода Учителя Праведности. Обе эти линии пересекаются только в наше время. После создания Государства Израиль девушка из рода Учителя Праведности вступает в брак с потомком Иисуса.
– Ну, положим, про потомков Иисуса от Магдалины это не Пинхас выдумал. Помнишь, он сам нам рассказывал об австралийском журналисте, якобы видевшем «Свиток Иисуса», в котором такие вещи утверждаются?
– Помню, конечно. Но Пинхас все это очень интересно развил. Он представил дело так, будто потомки Йешу – великие раввины, за которыми веками охотится Ватикан, чтобы их уничтожить.
– Но зачем?
– Чтобы не повредить церковной доктрине. Мол, божественность не совместима с браком и деторождением. Пинхас писал, что церковники искренне верят, будто потомки Йешу – самозванцы. То есть правда была скрыта уже на самых ранних этапах и хранится только в узком раввинистическом кругу. Пинхас придумал, будто бы про Марию Магдалину даже специально распустили слух, что она блудница, для того чтобы дезавуировать молву, что единственный ее сын – отпрыск Йешу. А потом, когда над этим сыном нависла угроза, Магдалина сама подтвердила, что не знает, от кого он. Так церковники сами поверили в свою выдумку. Один из отпрысков этого рода участвует в освобождении Храмовой горы в 1967 году. А потом описывается настоящее и будущее.
– И о том, что церковь охотилась на потомков Иисуса, тоже не Пинхас придумал. Помнишь, он тогда же рассказал нам о романе «Святой Грааль»?
– Верно. Но то, что потомки Йешу – ортодоксальные раввины, ждущие своего мессианского часа, это его собственная идея. Он изображает, что христиане верно опознали в Йешу мессианское призвание, но извратили его учение.
– Обнаружить потомков Йешу среди иудеев, конечно, более правдоподобно, чем среди европейских королей, – согласился я. – Но в целом идея, по-моему, так себе.
– Ну, не знаю... Да и потом не только в идее дело. Дело еще и в том, насколько тебе хватает мастерства и чувства, чтобы эту идею сделать живой... Меня лично главы из книги Пинхаса очень впечатлили. Здесь Пинхас вне конкуренции и может быть спокоен. Но вот находкой рукописи он был страшно уязвлен. Это факт.
Сарит замолчала. Тонкие линии ее смуглого лица заострились еще больше, и она выглядела еще лучше, чем в свою счастливую юную пору. Ярко светило солнце, было свежо, с бульвара доносилась бойкая радостная музыка, которую уличный музыкант играл на электрооргане.
На меня нахлынуло какое-то неожиданное ощущение полноты и тихого счастья. Хотелось поделиться им с Сарит, обнадежить ее, но я не знал, как это сделать, и лишь спросил:
– Слышишь эту музыку?
– Да, замечательная. Надо бы ему денег дать…
– Как весело играет! А ведь он нищий... Казалось бы, чему тут веселиться? А ему весело... Ну, ты рассказывай дальше. Как же дело дошло до развода?
Сарит грустно улыбнулась.
– Я много раз пыталась с Пинхасом обо всем этом поговорить. Пыталась понять, что ему в жизни важно по-настоящему. Мне было его жалко, я чувствовала, что с ним что-то произошло, мне казалось, что он страдает. Но все мои попытки проникнуть в его душу только все сильнее его раздражали. А его зацикленность на рукописи никак не проходила. Все как-то разом сломалось.
– А его чувства к тебе?..
– Я была ему интересна только в роли восторженной слушательницы и почитательницы, но ни в коем случае не в качестве его критика… Это сразу так повелось. Пока я восхищалась им, все шло чудесно, но однажды, когда я с ним не согласилась, он был этим страшно раздражен… Почти взбешен. Тогда мне это показалось недоразумением, но теперь – дня не было, чтобы он меня не упрекал... Как-то он в очередной раз стал меня обвинять и заявил, что я его не люблю. Я ответила, что для того чтобы любить мужчину, женщина должна его уважать, а его мелкие придирки мешают мне это делать, и мне действительно становится трудно его любить…
Однажды во время очередной его сцены я сорвалась и крикнула, что уйду от него. Я говорила в сердцах и не думала об этом всерьез. Но он пришел в неистовство:
– Что?! Ты собираешься со мной разводиться?
После этого скандала мы целую неделю не разговаривали. Я видела, что он что-то обдумывает, на что-то решается. Через неделю мы попытались примириться, но все опять кончилось взрывом, и я опять заговорила о разводе…
Вот тогда-то он и сказал мне это... Прямо так и сказал, спокойным голосом и прямым текстом:
– Даже не рассчитывай, что я дам тебе развод. Тамар будет твоим единственным ребенком.
Обычно он кричал, а тут – сказал медленно и внятно, без истерики. Это меня сразу насторожило. В первый момент я даже не поняла, что значат его слова:
– При чем здесь мои дети? Рожу сколько захочу и без твоего развода!
Тогда Пинхас дико расхохотался и рассказал мне об этом вашем законе. То есть я вроде бы и раньше что-то такое слышала, но совсем не думала, что эта дикость может иметь какое-то отношение к светским людям. Все это как-то мимо моего сознания проходило.
– Да, – подтвердил я. – Суд не может вас просто развести. Суд может только потребовать от Пинхаса выдать тебе разводное письмо. Но пока Пинхас отказывается, ты остаешься его женой. Это значит, что ты ни с кем не можешь вступать в близкие отношения. А если вдруг полюбишь кого-то и сойдешься с ним – ты никогда потом не сможешь выйти за него замуж, а ваши дети будут считаться незаконнорожденными. Это значит, что и у них возникнут серьезные трудности при вступлении в брак. Даже если потом ты и получишь развод.
– Да, приблизительно так он мне и объяснил. Я была совершенно потрясена. Скажи, разве можно жить с человеком, который считает тебя своей собственностью? С человеком, который тебя шантажирует, удерживает силой?
– Прекрасно понимаю тебя, – горячо подтвердил я.
– И тогда я почувствовала, что у меня просто нет другого выхода, как подать на развод: если он блефует, то этот процесс пойдет нам на пользу – отношения могут восстановиться через кризис, а если он и правда не даст мне развода, то с ним просто недопустимо иметь никакого дела.
И тогда я сказала, что проверю его угрозу в деле и подам в суд. Я так и сделала. Это было в самом конце лета. С той поры, вот уже два месяца, мы туда периодически ходим. Раввины нас расспрашивают и уговаривают меня сохранить брак. Я говорю: он угрожает не дать мне развода. Как с таким можно жить? А они мне: это пустая угроза. Он только пугает, а на самом деле просто сильно любит. Это не повод... Я говорю: так давайте попробуем. Разводите нас, посмотрим, разрешит он или нет? Они смеются, головами качают. Говорят, все это несерьезно. Отсылают нас к психологам, их заключений требуют. Настоящий заколдованный круг.
А Пинхас, между прочим, неделю назад еще раз свою угрозу повторил. Сказал, что мы зря теряем время, таскаясь по судам, что если рабанут решит по-моему, он мне все равно развода не даст.
– Я больше не могу так, Ури. Объясни мне, ведь ты верующий, что это за ужасный закон такой, превращающий женщину в собственность? Как можно верить, что его предписал Бог? Ведь в этом законе нет никакого смысла, кроме как предоставлять возможность подлецу издеваться над той, которая была когда-то его женой...
– Ну почему? – возразил я. – Этот закон как раз очень мудр. В нем учитывается природа. Женщина импульсивна, она управляется не столько разумом, сколько чувством, она способна покинуть мужа из-за минутной ссоры и сама об этом потом всю жизнь жалеть. Поэтому как раз правильно, что мужчина отвечает за развод в целом. Именно он должен нести ответственность за взбалмошность своей жены, а не она. Именно муж должен увериться в серьезности ее намерений. Однако если он убеждается, что жена действительно его не терпит, он обязан ее отпустить.
– Я не понимаю, как Бог может хотеть, чтобы один человек был собственностью другого...
– Что ж тут поделать, такова природа: мужчина владеет, женщина принадлежит... Ты же, например, не обвиняешь Бога в том, что он сделал мужчину сильнее женщины? Такова природа, которая некоторыми используется ко злу. Что же касается Бога, то Он как раз и запрещает насилие и требует, чтобы муж отпустил жену, если она не хочет с ним жить.
– Мне это кажется демагогией. Ты смешиваешь природный биологический закон с социальным. За биологические и физические законы я на Бога не сержусь, хотя по этим законам я даже должна умереть, а вот в то, что по воле Бога я являюсь собственностью Пинхаса, я отказываюсь верить.
Я понял, что мои традиционные аргументы не работают, что Сарит подобна Иову, на которого не действовали благоразумные доводы его друзей, при всей их правоте, и что перед Богом я «не так прав, как права его раба» Сарит. Я, пожалуй, впервые в жизни смутился за свою религию.
Как объяснить Сарит, почему она должна страдать из-за какого-то совершенно непонятного ей религиозного закона? Я чувствовал, что обязан ей как-то помочь, как-то защитить свою веру, должен как-то исправить ситуацию.
– Вот что. Тебе надо сменить обстановку, – сказал я. – И прежде всего пожить отдельно от Пинхаса. Я уже не говорю о том, что раздельное проживание сразу вынудит судей рассмотреть твое дело.
– Я думала об этом. Но мне не хочется возвращаться к родителям, они тоже считают, что я бешусь с жиру и не думаю о ребенке, а снимать – нет денег.
– Тебе надо караван в поселении подыскать. Это совсем дешево. За двести шекелей можно найти. В Кохаше, я знаю, есть свободные караваны. И у меня там знакомый, который как раз связан с приемом новых жителей. Спросить у него?
– Конечно, спроси! А это, случайно, не религиозное поселение?
– Нет, смешанное. Сможешь там и в майке, и в джинсах ходить, никто тебе слова не скажет.
– Но что я все про себя, – спохватилась вдруг Сарит. – Как ты, Ури? Как учеба?
Не любил я на тему своей сельскохозяйственной деятельности распространяться... Одни люди смущались, не знали, как реагировать, другие присвистывали, говорили: «Да ты, брат, идеалист». Хотя, если вдуматься, то при чем тут идеализм? Таращиться целыми днями на экран, не вылезать из компьютера – вот это действительно идеализм, а доить коз и готовить сыр – чистейший реализм...
Я нехотя рассказал Сарит о том, что уже год как бросил учебу и работаю теперь на ферме. Сарит слушала с любопытством:
– Так, выходит, запах коз мне не мерещится? – сказала она улыбаясь.
– Ой, прости, Сарит. Я не знал, что этот свитер тоже этим запахом пропах. А сам я просто принюхался и не замечаю...
– И что ты дальше собираешься делать? Будешь всю жизнь батрачить?
– Я сейчас опыта набираюсь, деньги зарабатываю, а потом, гляди, и своей фермой обзаведусь.
– Здорово. Но для такого дела и жена должна быть соответствующая. У тебя девушка-то есть?
– Да, я встречаюсь с одной. Думаю, мы поженимся.
– Кто она?
– Очень религиозная, неглупая, Рахель. Альтернативную воинскую службу проходит в детском садике в Кирьят-Арбе. Полгода осталось.
Больше я не стал уточнять. То есть не стал говорить, что познакомился с Рахелью по рекомендации рава Исраэля и что встретились мы с ней пока всего два раза. Скажи я об этом, Сарит ни за что не поняла бы, насколько все это между нами серьезно. Иногда и двух свиданий бывает достаточно, чтобы понять, что перед тобой идеальная жена: миловидная, умная, внимательная, ревностная в вере – такой была Рахель.
Я бы уже и на второй встрече готов был с ней сговориться, но не хотелось забегать вперед. Пусть отношения сложатся.
***
Мой друг помог Сарит быстро найти караван, и дней через десять она уже переехала в Кохаш.
Прийти в дом к Пинхасу, чтобы помочь ей загрузить вещи, Сарит мне не разрешила. Объяснила, что Пинхас и без того рвет и мечет, а мой вид, напоминающий ему об упущенной рукописи, и вовсе должен вывести его из себя.
Я ждал Сарит в Кохаше, помог разгрузить машину, наполовину забитую горшками с цветами, потом занес вещи, которые подарили поселенцы: стол, диван-кровать, небольшой холодильник.
Сарит радовалась своему новому жилищу как ребенок.
– Как здесь уютно и мило! А какие виды! Почему я всегда тут не жила?
– Ну что ж, начало положено, – подытожил я. – Через месяц можешь идти в рабанут и объявить, что проживаешь в Кохаше одна с ребенком.
Через несколько дней я позвонил Андрею и рассказал ему обо всем. О том, что Сарит хочет разводиться, о сложностях, которые ее ожидают, если Пинхас осуществит свою угрозу.
Не сказал я Андрею только одного. Я не сказал, что к нему этот суровый закон как раз не относится. Если нееврей соблазнит чью-то еврейскую жену, то он, конечно, разлучит эту супружескую пару навсегда. Однако его дети от этой соблазненной им жены не будут считаться незаконными. Более того, сами их отношения могут принять законный вид, если этот нееврей когда-нибудь сделает гиюр, а жена получит развод.
Андрею я этого обстоятельства открывать не торопился, но сам об этом думал постоянно. Я увидел в этой возможности последний аварийный выход из сложившейся ситуации. Если Пинхас даст Сарит развод, то я могу отстраниться и предоставить ее себе самой. Пусть ищет себе достойного супруга, Андрей это будет, Рувен или Шимон. Но если Пинхас развода не даст, то я решил сделать все, чтобы Сарит обратила внимание именно на Андрея. Как светская женщина она вполне может связать с ним свою судьбу, минимально вступая при этом в конфликт с еврейским брачным законом. Для Андрея же, страдающего из-за своей Кати, Сарит определенно была спасением и очевидно нравилась ему.
– И когда у них суд? Когда, наконец, выяснится, как поступил Пинхас? – спросил Андрей.
– Пока не знаю. Я позвоню тебе сразу, как об этом станет известно. Ты сам-то когда приезжаешь? По-моему, уже давно пришло время забрать и обнародовать рукопись.
– А как ее обнародовать? Ты уже придумал?
– Нет пока. Да и не очень думал об этом, но в любом случае давно пора что-то предпринимать. Приезжай уже, наконец.
– Убедил. Займусь этим в ближайшее время. Кстати, вот тут у меня по поводу рукописи вопрос...
– Что еще?
– С одной стороны, там вроде бы ясно говорится о суде и казни Иисуса, а с другой, речь почему-то идет о Йом-Кипуре и о празднике Кущей.
– Ну и в чем вопрос?
– Видишь ли, я тут дочитал, наконец, твоего Маккоби. Он считает – и, кстати, в своем мнении он не одинок, – что Иисус вошел в Иерусалим не в Пасху, а на праздник Кущей, на Суккот то есть. Ты помнишь об этом?
– Помню.
– Но если это верно, если у Иисуса произошло столкновение с первосвященником на Суккот, то тогда наша рукопись это как раз подтверждает... Скажи, а как тебе сами доводы Маккоби показались в пользу того, что страстная неделя пришлась не на Пасху, а на Суккот?
– Насколько я помню, – ответил я, – он считает, что Йешу хотел провозгласить себя мессией на второй день праздника Суккот, когда царю надлежало читать перед народом главы из Торы… Почему бы и нет?
– Но он и другие доводы в пользу Суккота приводит. Он пишет еще о неплодной смоковнице, которую Иисус проклял. Это было на страстной неделе. Маккоби утверждает, что смоковница просто не могла в тот момент, то есть на Пасху, плодоносить, это могло происходить только осенью, то есть на Суккот.
– Разумеется. На Песах на смоковнице только почки можно обнаружить. Ее совершенно не за что было проклинать... Что там еще было у него написано?
– Еще он обращает внимание на то, что народ встречал Иисуса пальмовыми ветвями, которые обычны только для этого праздника.
– И это резонно, – согласился я. – Пальмовые ветви – это тебе не лапник, который у вас в России можно нарвать на каждой обочине. Их надо специально спиливать в пальмовых рощах и везти в Иерусалим.
– Так, может быть, действительно все происходило на Кущи, а не на Пасху? И, может быть, тогда моя рукопись как раз приводит подлинную версию событий?
Я не знал, что ответить.
***
Сарит уже второй год училась на медсестру и проходила практику в больнице Хар-Хацофим. Я как-то раз отпросился с работы, зашел к ней и взялся проводить до дома.
Мы проезжали в тремпе как раз мимо вади Макух:
– Вот это то самое ущелье, где Андрей рукопись нашел.
Сарит прильнула к окну, успев ухватить взглядом промелькнувшую горную расщелину.
– Когда же мы туда сходим? – загорелась Сарит.
Я еще раньше во всех подробностях рассказал ей и о самой рукописи, и о том, как мы ее перепрятали. Она хорошо изучила это место по карте.
– В пещеру мы точно не пойдем, а если куда и соберемся, то точно не сейчас. Зимой там опасно. В любой момент может обрушиться водный поток.
– Хорошо, тогда весной. Не забудь.
– Ничего не обещаю.
– Зачем ты всегда твердишь это свое «ничего не обещаю»?
– Все верующие так говорят. Если так не оговориться, то любое обещание превращается в обет. У такого слова совсем другой статус.
– Какой еще статус?
При водителе неудобно было продолжать этот разговор, вообще у тремпистов не принято между собой много разговаривать, но приехав в Кохаш и забрав из садика Тамар, мы продолжили обсуждать вопросы веры и неверия.
– Понимаешь, эта ваша жизнь по каким-то шаблонам, не взрослая она какая-то. Вроде бы вы верите в великого Бога, в Творца, а сами живете по книгам, ничего нового не создаете. Каждое свое действие сверяете со справочником, Бог знает когда составленным. Вы напяливаете одежду, из которой вместе со всем человечеством давно выросли... Во всех смыслах неловко. Застыли, как муравьи в янтаре.
– Верно. Нас еще иногда с мумией сравнивают. Совсем не везде, но в некоторых случаях это сравнение справедливо. Что делать, это вынужденная мера. Наша национальная жизнь оборвалась с разрушением Храма. Надо было зафиксировать тот момент и сохранить его в этом зафиксированном состоянии до самого возвращения. Мы только сейчас, вернувшись в нашу землю, начинаем оживать. Рав Кук именно об этом учил, он даже искал возможности перейти от Вавилонского Талмуда, созданного в изгнании, к Талмуду Иерусалимскому, связанному с этой землей.
– Опять этот Талмуд! – махнула рукой Сарит. – Ты меня не понимаешь, кажется. Ты не понимаешь, что религия и ее ценности существуют и помимо всех ваших молитв и заповедей. В светском мире, где люди отдаются творчеству, где они самостоятельно мыслят, они ближе к Богу, чем вы в своих синагогах.
– Ты удивишься, но отчасти и сама религия готова с этим согласиться. Среди семи заповедей Торы, данных всему человечеству, имеется запрет служить идолам, но нет повеления служить Богу. Рав Исраэль на одном занятии объяснил нам, что светская культура идеально этому требованию отвечает. Все живущие по совести люди, ищущие Бога, но никогда не пристающие к какой-то религии, если они при этом не антисемиты, конечно, являются самыми угодными Богу людьми за всю человеческую историю.
– Считай, что я к ним отношусь.
– Да, но евреи-то как раз получили повеление служить Богу! От евреев-то Бог ожидает особой преданности Себе. Еврей многого лишается, если, как и все, любит других людей, но при этом нарушает субботу. Исполнение заповедей – это честь. Такими вещами не разбрасываются без ущерба для себя.
– Может быть, но я этого не чувствую. Я иначе это все вижу. С этим браком опять же. Неужели ты думаешь, что если мне Пинхас когда-нибудь даст развод, то я опять наступлю на те же грабли и пойду с кем-нибудь под хупу? Если этот кто-то так меня любит, то пусть поедет со мной на Кипр и заключит там гражданский брак.
– Не понимаю. Как можно канцелярский акт предпочесть прекрасному, мудрому, трогательному обряду. Мы с моей невестой, к счастью, перед таким выбором не стоим.
***
Через месяц после переезда Сарит я был у родителей на субботе. Недавно демобилизовавшийся брат Давид тоже приехал. Почти все время службы он провел в секторе Газа, вынеся оттуда самые тяжелые впечатления. Панический страх перед срывом переговоров полностью деморализовал наших политиков, и они разрешали солдатам применять оружие только в том случае, если по тем открывался огонь. Давид рассказал, что, пользуясь своей безнаказанностью, палестинская полиция стала открыто издеваться над израильскими солдатами, даже избивать их.