Текст книги "Попутчик (ЛП)"
Автор книги: Уоррен Скай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)
Скай Уоррен
Попутчик
Может ли любовь родиться из боли?
Иви всегда мечтала увидеть мир, но её первая ночь в мотеле превращается в кошмар.
Хантер – суровый дальнобойщик, готовый на всё, чтобы удержать
её, даже на похищение. Пока они едут через всю страну на его грузовике, Иви планирует побег, но, возможно, она найдёт то, что искала, прямо рядом с собой.
«Скай Уоррен погрузит вас в пучину разврата, но в конце концов вернёт домой, в целости и сохранности».
– Китти Томас, автор книги «Любимое блюдо»
ОТ АВТОРА
Дорогие читатели,
«Попутчик» – это история о плене и сомнительном согласии. Она создана как фантазия для тех, кому близки эти темы в литературе.
Эта книга посвящена тем, кого нашли, – но кто никогда не забывает, каково это – быть потерянным. Отдельная благодарность моим первым читателям и редакторам, чья помощь была бесценна: Лейле ДеСинт, К.М., Антуанетте М., Эм Петровой и Хелен Хардт.
Скай Уоррен
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Ниагарский водопад образовался десять тысяч лет назад, когда отступали ледники.
Снизу, из кухни, донёсся грохот кастрюль. Я поморщилась, но не двинулась с места, сидя скрестив ноги на кровати и глядя на скромную коллекцию вещей, которую сочла абсолютно необходимой.
Немного одежды. Туалетные принадлежности.
Карта.
Я столько всего не знаю. Столько не видела. Моё невежество стало почти осязаемым – оно заполняло меня, давило на грудную клетку, пока я не почувствовала, что вот-вот задохнусь. Мне отчаянно нужен был глоток воздуха.
По иронии судьбы, именно моя наивность и была причиной, по которой мама держала меня под замком. Мир слишком опасен, твердила она, а я даже не знаю, как себя защитить. По её словам, улицы кишели озлобленными мужчинами, которые набросятся на меня при первом же взгляде.
В этом говорила её тревога. По крайней мере, так объяснил психотерапевт – перед тем, как мы перестали к нему ходить.
– Иви! – крикнула мама с кухни.
Она позвала ещё трижды, прежде чем её голос сорвался на крик. Четыре раза – прежде чем что-то грохнуло. Шесть – прежде чем её шаги загромыхали по лестнице, и она, ворвавшись в комнату, не потребовала, чтобы я немедленно сварила ей кофе или сделала что-нибудь ещё.
Я повзрослела рано. Возилась с макаронами с сыром, когда ещё не доросла до стола, и оправдывала свои частые пропуски в школе равнодушным учителям. В старших классах перешла на домашнее обучение. Потом – два года заочного колледжа. И отчаянная, физическая жажда хоть какого-нибудь человеческого общения.
Я взяла книгу и провела пальцами по прохладной глянцевой обложке.
Библиотека была одним из немногих мест, одобренных матерью. Кажется, я перечитала там всё. Прожила тысячу жизней на бумаге, обогнула земной шар за восемьдесят дней, прошла сквозь зеркало. Я знала о надежде и смерти, о страхе и о том достоинстве, что помогает его преодолеть. Но знала лишь теоретически – через конструкции из чернил и спрессованной древесной массы.
В этом и заключалась вся ирония: размышлять о смысле жизни, будучи не в состоянии сделать что-то простое – например, оплатить счет за электричество.
Устав от вымысла, я однажды зашла в отдел научно-популярной литературы. И взяла эту книгу наугад, почти в шутку – название показалось мне нелепым.
«Всё, что вы хотели знать о Ниагарском водопаде». Кому, в сущности, может быть что-то интересно знать о Ниагарском водопаде?
А потом я её прочла.
Я тайком возвращалась к этой книге каждый день недели, очарованная описаниями, благоговея перед снимками бушующей воды. Я была пленена величием и магией места – одновременно недостижимого и такого близкого. Мама не разрешала мне заводить читательский билет, поэтому я просто украла эту книгу. И хранила её с тех пор.
Теперь бумага стала тонкой и мягкой, потрёпанной за годы перелистываний. Переплёт разболтался, между картоном и клеем зияла трещина. Корешок, наверное, уже держался лишь на прозрачном скотче, которым когда-то были приклеены библиотечные бирки.
– С днём рождения, – прошептала я.
Подарок самой себе: наконец увидеть место своих грёз.
Место, о котором я мечтала ещё до того, как нашла эту книгу. Мечтала все двадцать лет своей жизни. Место, где можно дышать полной грудью. Где можно быть свободной.
Даже моя фотокамера не могла меня удержать. Я пролистывала снимки на цифровом экране – все до одного, сделанные в доме или во дворе. Мама уже начинала нервничать, если я надолго уходила в парк. Возможностей притвориться, будто новый ракурс цветочного горшка – это художественный поиск, а не жалкая попытка разнообразия, почти не оставалось. Я хотела видеть новое. Новые места. Новые лица.
Я сложила всё в свою сумку. Я была уже слишком взрослой для этого сиреневого рюкзака. Но, кажется, моё тело обогнало меня само. Где-то за последние пять лет из девочки я превратилась в женщину – с пухлыми губами, округлой грудью, с волосами в тех местах, до которых боялась дотрагиваться. Если не считать тёмных часов в собственной постели, когда страх отступал перед жгучим любопытством, и я делала это – о, я делала – а потом сгорала от стыда. Стыда за эту влажность, за это ужасное, пульсирующее удовольствие на кончиках пальцев.
Мне исполнилось двадцать. Ни мама, ни я не обмолвились об этом за завтраком – словно одно лишь упоминание о бегущем времени могло разрушить хрупкий мирок, в котором мы ютились.
А теперь я собиралась разрушить его сама.
Я не планировала объездить весь мир или даже пересечь границу штата – по крайней мере, не сегодня. Но страх сжимал мне горло. Её тревога, как вирус, передалась и мне.
Мне было необходимо выбраться отсюда.
Всё аккуратно умещалось в потрёпанном рюкзаке – я наловчилась его собирать, проделывая это по меньшей мере с дюжину раз.
Каждый раз всё заканчивалось криками, слезами и тем, что я, сломленная, возвращалась в свою комнату.
Но не в этот раз. Если я не доведу дело до конца сейчас – застряну здесь навсегда.
Я буду жить здесь вечно.
Я умру здесь.
С комом в горле, я перекинула рюкзак через плечо и спустилась вниз.
Мама сидела за кухонным столом в расстёгнутом халате, её взгляд был мутным от таблеток. Лекарства должны были помогать, но ей становилось только хуже. Она становилась всё более испуганной и всё более деспотичной. Химия медленно разъедала её изнутри. Она выглядела измотанной. Усталые тени под глазами, жёсткие морщины у губ – один её вид заставлял меня сжиматься от вины. Я должна была быть здесь, чтобы защищать её. Просто не могла больше.
Я прислонила рюкзак к ножке стола и села напротив.
– Мама.
Она с трудом сфокусировала на мне взгляд и тяжело вздохнула.
– Только не это, Иви.
Я сглотнула.
– Пожалуйста, мам, постарайся понять. Мне нужно увидеть мир за стенами этого дома.
– А что там можно увидеть? Страдание? Людей, которые голодают? Посмотри телевизор, если так хочешь познакомиться с миром. Ты же знаешь, что я права.
Мы смотрели новости вместе. Каждая похищенная девушка, каждая студентка, которой подсыпали что-то в коктейль, – всё это ложилось на мои плечи тяжким грузом вины.
Это могла бы быть ты, – говорила она.
В то время как другие семьи пропускали трагедии незнакомцев мимо, будто волны, моя мать собирала их, скрупулёзно записывала имена и даты в свои блокноты, проверяла спустя полгода, год, пять лет – нашлись ли они. Я тонула в этом незримом насилии.
– Я не хочу видеть это в новостях. Я хочу увидеть всё своими глазами. Обычные вещи. Я хочу быть обычной. Я хочу жить.
Она нахмурилась.
– Не надо драматизировать. Ты живёшь здесь. Ты в безопасности.
Я набрала воздуха в грудь, собираясь с силами.
– Нет, мама. Я понимаю, что тебе нужно оставаться дома. Но мне не меньше нужно выйти в мир. Узнать всё на собственном опыте. И я сделаю это. На этот раз ты меня не остановишь.
Её лицо дрогнуло. По щекам покатились слёзы.
– Я не понимаю, зачем ты так говоришь. Что я сделала не так, кроме как защищала тебя?
Вина накатила горячей волной, но я подавила её. Я буду сильной.
– Я не могу здесь оставаться. Я люблю тебя, но я не могу.
– Иви, Иви, детка моя... – Она сложила руки в мольбе.
Я опустилась на колени у её ног и взяла её ладони в свои. Чувствовала каждую косточку, каждое сухожилие под кожей, сухой и тонкой, как бумага.
– Пожалуйста. Дай мне своё благословение. Я буду возвращаться, навещать тебя. Может, даже вернусь в город через какое-то время. Но сначала мне нужно увидеть мир.
– А как ты собираешься платить за это? – её голос стал резким.
В шестнадцать мне чудом удалось устроиться в небольшую фотостудию неподалёку. Я могла работать удалённо, а деньги шли прямиком на наш общий счёт – вернее, на счёт мамы. Я бы не взяла эти деньги, даже если бы могла, зная, что у неё нет другого дохода. Но у меня было небольшое еженедельное пособие, и за годы я скопила сто шестьдесят долларов. Этого не хватило бы даже до Нью-Йорка, не говоря уже о бензине, еде и ночлегах.
– Я связалась через службу занятости колледжа. В Далласе есть вакансия в фотостудии.
Я поработаю там, скоплю денег и найду что-нибудь поближе к Ниагаре. Таков был план, по крайней мере.
Она фыркнула.
– Если ты уедешь, ты не вернёшься.
Это прозвучало как приговор, горький и окончательный.
– Я вернусь, обещаю...
– Нет. – Она ожесточилась, слёзы высохли мгновенно. – Я серьёзно, Иви. Тебе здесь больше не будут рады. Ты станешь одной из них.
Паранойя. Я знала, что это болезнь, но один лишь диагноз не приносил облегчения.
– Я твоя дочь. Всегда.
– Если бы это было так, ты бы не бросала меня. Уйдёшь – перестанешь быть моей дочерью.
Её слова упали в тишину со свинцовой тяжестью. Никакой бури эмоций – лишь ледяное, давно знакомое смирение. Наверное, я всегда знала, что всё закончится именно так.
– Я люблю тебя, мама, – прошептала я, и от этих слов ей, кажется, стало физически больно.
И будто лишь теперь окончательно осознав мою решимость, она широко раскрыла глаза, и в них заплясали знакомые всполохи ярости.
– Ты и секунды там не продержишься! Ни одной чёртовой секунды, слышишь меня? Ты понятия не имеешь, что там творится!
– Имею, мама. Потому что ты твердила мне об этом каждый день моей жизни. А что, ты думаешь, здесь, внутри этих стен, никогда не случается ничего плохого? Что я в безопасности, просто потому что заперта? А как же Аллен?
Она дёрнулась назад, будто я ударила её. В каком-то смысле, так оно и было. Мы никогда не говорили об этом. Даже с терапевтом.
Мама встречалась с несколькими мужчинами, когда я была маленькой – в ту короткую пору, когда она ещё выходила из дома. Последним был Аллен. Он, казалось, вполне мирился с её нежеланием куда-либо ходить по вечерам, даже если это означало сидеть дома с ребёнком. Мама принимала таблетки и рано ложилась, а он пробирался в мою комнату.
Однажды ночью она застала его на месте. На следующее утро она выгнала его, а той осенью я не пошла в девятый класс, перейдя на домашнее обучение.
Она перестала встречаться с кем бы то ни было. Перестала выходить.
Мир стал слишком страшен. Что ж, мне тоже было страшно. Но ещё больше я боялась сгнить здесь заживо. Её самоизоляция имела один плюс – она позволила мне получить права и купить ржавое корыто для поездок за продуктами. Эту тыкву я и собиралась превратить в карету, которая увезёт меня прочь.
Я смягчила голос.
– Я не виню тебя за то, что случилось. Это была не твоя вина.
Её ноздри расширились.
– Неблагодарная стерва. Я выбрала тебя, а не его! И вот как ты платишь мне? Убегаешь?
Я отступила на шаг, нащупывая за спиной лямку рюкзака.
– Я ухожу. Позвоню через несколько дней, когда устроюсь.
Тарелка, пущенная фрисби, просвистела у моих ног и разбилась о пол. Я накинула рюкзак и направилась к двери. Миска с апельсинами опрокинулась, фрукты покатились под ноги. Кружка угодила мне по голени.
Она кричала, а я шла. Мне хотелось злорадно усмехнуться – я наконец получала то, чего хотела. У меня получилось. Это была победа.
Но я не могла отделаться от ощущения, что оставляю позади что-то важное.
Не все, кто блуждает, потеряны.
Я знала это. Я верила в это. Но только сейчас, под аккомпанемент маминых рыданий и проклятий, выезжая на своей десятилетней «Хонде» в пустую ночь, я почувствовала себя бесконечно одинокой. И по-настоящему потерянной.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Ниагарский водопад находится на границе Онтарио, Канада, и штата Нью-Йорк, США.
К вечеру я поняла, что сбилась с пути. От дома я отъехала всего на двести миль. Широкое трёхполосное шоссе давно сменилось узкой дорогой – по полосе в каждую сторону, с глубокими канавами по обочинам и бескрайними полями.
Я была неопытной водительницей, привыкшей лишь к еженедельным поездкам по городу, а Техас раскинулся передо мной бесконечным, устрашающе огромным. Дорожные знаки изменились, едва я покинула наш городок. Другие цвета, непривычная разметка – и вот я уже петляю по второстепенным трассам, сама не зная куда.
Мысль развернуться мелькнула, но я ехала по этой дороге уже два часа. К тому времени, как я бы добралась до магистрали, стемнело бы окончательно. Я могла снова проехать мимо и окончательно заблудиться. К тому же я смертельно устала, хотела есть, а туалет требовался уже сейчас.
Указатель на съезде показывал пиктограммы: еда, бензин, ночлег. Я свернула. Новая дорога оказалась ещё более пустынной – ни машин, ни строений. Асфальт был ровным. Маленькие светоотражающие «кошки» посередине мигали успокаивающе – будто говорили, что цивилизация где-то рядом, раз о безопасности тут всё же позаботились.
Вдали показался комплекс низких зданий, сгрудившихся вокруг ряда заправочных колонок, у которых стояли фуры. Что-то вроде универсальной станции: на табло рядом с ценами на бензин светились спецпредложения на горячую еду, а на вывеске значилось: «СДАЮТСЯ КОМНАТЫ».
Внутри крошечного помещения заправки за стойкой сидел крупный, лысеющий мужчина. Прямо ему в лицо дул крошечный вентилятор. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, и по коже побежали противные мурашки.
– Сколько? – буркнул он хрипло.
– Простите? – выдавила я, запнувшись.
В голове, нелепо и мгновенно, пронеслась мысль: будто он спрашивает, сколько я возьму за то, чтобы переспать с ним.
Безумие.
– Бензина сколько? – он кивнул в сторону моей машины у колонки.
Я выдохнула, чувствуя себя дурочкой. С чего я взяла эту непристойность? Мне стало стыдно за свои подозрения. Это была тревога, въевшаяся в подкорку после всех маминых лекций. Стряхнув с себя этот пыльный налет страха, я расплатилась за бензин и сняла комнату на ночь.
Сорок долларов заметно проредили мои скромные накопления, но даже заплесневелая кровать и мебель из древесно-стружечной плиты казались раем по сравнению с задним сиденьем моей «Хонды». Что куда важнее – на двери висел толстый блестящий замок, будто его недавно меняли, да ещё и тяжелая задвижка, которую можно было открыть только изнутри. Осмотрев все точки входа, я снова отругала себя за паранойю.
В животе предательски заурчало. Купленной газировки на ночь не хватит. Может, взять чипсов? Джинсы и футболка после долгой дороги казались тесными и неудобными.
Я надела свободный сарафан в пол. Он был белым и воздушным, а к подолу переходил в нежно-голубой. Купила я его спонтанно в «Уолмарте» месяц назад, но надеть решилась только сегодня. Мама сказала бы, что он так и кричит, приглашая мужчин согрешить со мной. Мне же он казался просто красивым и самым обычным. И я надеялась, что он поможет мне притвориться уверенной в себе.
Сунув в кошелёк двадцатку вместе с ключом от номера, я вышла.
Моя машина остывала у самой двери, но ехать на такое расстояние не имело смысла. Здания заправки, закусочной и мотеля стояли на широком бетонном пятачке, окружённом ещё более обширной равниной пустых полей. Другие мотели, мимо которых я проезжала, казались необитаемыми – тёмные окна, пустые парковки.
Здесь я чувствовала себя песчинкой. Неужели это и есть свобода – это вселенское ничтожество?
Наше уединение дома давало не только иллюзию безопасности. Оно раздувало нашу значимость до небес, принижая всё остальное. На этом пустынном тротуаре, в самой глуши, моя ничтожность проявилась с пугающей ясностью. Никто не знал, что я здесь. Никому не было до этого дела.
Завернув за угол, я увидела, что на заправке не горит свет.
Нахмурившись, потянула дверь – она была заперта. На мгновение меня охватило странное ощущение, будто всё это сон. Будто эта дверь никогда и не открывалась.
Тревога сжала горло, но в следующее мгновение я обернулась и застыла.
Закат.
Он пылал на краю неба симфонией красок: пурпурные, оранжевые, синие тона сливались в ослепительное полотно. Такой красоты не было в нашем маленьком, задымлённом городке, где линию горизонта едва можно было разглядеть за деревьями на заднем дворе. Это небо казалось ненастоящим. Слишком ярким, почти болезненным, будто я всю жизнь прожила в чёрно-белом мире и лишь сейчас обрела зрение.
Я прикрыла глаза ладонью и просто смотрела, затаив дыхание.
Боже правый. Как я могла не замечать этого раньше? Что ещё там есть, за гранью воображения?
Мне захотелось побежать за камерой, но впервые в жизни не было желания ловить этот миг в объектив. Моя зависимость от фотографии коренилась в страхе – я никогда не знала, когда увижу что-то красивое вновь, когда в следующий раз выйду на улицу. Я берегла каждый кадр, тщательно прятала их в цифровых карманах. Но теперь… теперь у меня была целая вечность. Я могла дышать этими красками, чувствовать их кожей.
Громкий, срывающийся смех вырвался у меня из груди – смесь облегчения и восторга.
Повернувшись, я скользнула взглядом по аккуратному ряду фур, припаркованных сбоку.
Их двигатели молчали, ночной воздух был неподвижен. Единственным источником движения был мужчина, прислонившийся к одной из фур.
Тонкая струйка дыма от его сигареты тянулась вверх. Его лицо скрывала тень.
Моя улыбка померкла. Я не видела его выражения, но внутри что-то ёкнуло, сработал глухой сигнал тревоги. Я ощутила его настороженность сквозь показную расслабленность позы.
Его взгляд обжигал кожу. Пока я любовалась закатом, он наблюдал за мной.
Когда он внезапно выпрямился, я вся напряглась. Секунду назад я чувствовала себя свободной, но теперь мамины страхи нахлынули с новой силой, сдавив грудь.
Он подойдёт? Сделает что-то? Нападёт?
До моей комнаты – несколько минут бега. Успею ли?
Но он лишь поднял руку, указав на другую сторону здания. Я нерешительно обошла его и обнаружила другой вход – в закусочную.
Робко помахала ему в знак благодарности. Через мгновение он коротко кивнул в ответ.
Параноик, – отругала я себя.
Закусочная была обшита металлическими панелями в ретро-стиле, похоже, оригинальными. Неровные ставни закрывали зелёные окна, над которыми мигала вывеска «ОТКРЫТО».
Внутри вдоль стен тянулись бирюзовые кабинки и коричневые столики. Официантка за стойкой оторвалась от журнала. Грязно-светлые волосы, темнее моих, были собраны в небрежный пучок. На лице – плотный слой пудры и ярко-алая помада, но глаза были красными и усталыми.
– Слышала, у нас появился постоялец, – сказала она, кивнув в мою сторону. – Первый за год.
Я моргнула. На дворе стоял прохладный апрельский вечер. Если я первая за год, значит, постояльцев не было очень давно.
– А как же все эти водители? – кивнула я в сторону стоянки.
– О, они спят в своих кабинах. Эти их модные кожаные сиденья, наверное, удобнее наших матрасов, набитых бог знает чем.
Она рассмеялась над собственной шуткой, обнажив ровный ряд сероватых зубов.
Я выдавила натянутую улыбку и нырнула в одну из кабинок.
Она подошла с блокнотом и ручкой.
– Таких симпатичных девушек, как ты, мы тут редко видим. Особенно в одиночку. За тобой никто не приглядывает?
Слова прозвучали как обвинение, превратив дежурный комплимент в скрытое предупреждение.
– Я просто проезжаю мимо, – сказала я.
Она фыркнула.
– Как и все мы. Ладно, дорогая, что будешь заказывать?
Под её безучастным взглядом я листала липкие страницы меню, игнорируя исходящий от них запах старого жира. Почему-то еда на завтрак показалась самой безопасной. Я надеялась, что от блинчиков шанс отравиться ниже, чем от стейка.
Приняв заказ, официантка удалилась, а я принялась ждать, нервно постукивая пальцами по виниловой столешнице. Я была на взводе, хотя причин не было. Все были… не то чтобы дружелюбны, но сносны. Я же была чужой. Неужели я всерьёз надеялась подружиться с первыми встречными?
Да, – с грустью призналась я себе. Я отвергла мамин постулат, что все мужчины хотят меня заполучить, но и иллюзий, что все стремятся помочь, не питала. Мне бы не помешало сохранить толику её настороженности. Удалённая придорожная остановка – не место для завязывания прочных связей. Это будет позже. Когда устроюсь на работу.
Нет, даже позже – когда накоплю денег и доберусь до Ниагары.
Тогда я смогу расслабиться.
Когда еду принесли, я с наслаждением вдохнула запах приторно-сладкого сиропа, которым были залиты блинчики.
Мама сказала бы, что от этого зубы сгниют. Но её здесь не было. Мой маленький бунт был приятным и вкусным.
Над дверью звякнул колокольчик. Я подняла глаза.
Вошедший мужчина был в свободной тёмной футболке и облегающих джинсах, подчёркивавших длину ног. Крупный, сильный – и в остальном ничем не примечательный. Он мог быть водителем любой из этих фур, но я знала: это был он. Тот, кто наблюдал.
Тогда его лицо было в тени. Теперь я разглядела квадратную челюсть, потемневшую от щетины, и слегка изогнутые губы. Но даже эти сильные черты бледнели перед его взглядом. Глаза цвета тёмного шоколада, одновременно трагичные и пугающие. Такие глубокие, что в них можно было утонуть. Пугало то, как он смотрел – нагло, по-хозяйски. Будто имел право разглядывать меня – прямо в лицо, а затем скользить вниз, к вырезу платья, изучая каждый изгиб.
Мне вдруг стало не по себе в этом сарафане. Он казался слишком откровенным. Я пожалела, что переоделась. Что хуже – пожалела, что не послушалась маму. Я опустила глаза к тарелке, но аппетит пропал. Желудок сжался в комок вокруг липкой сладкой массы.
Мне хотелось встать и уйти, но официантки не было, а счёт нужно было оплатить.
К тому же, бежать только потому, что на тебя посмотрел мужчина – глупо и по-матерински.
Когда мы ещё выходили в люди, чей-то случайный взгляд в магазине мог заставить её броситься к машине, где она делала дыхательные упражнения, прежде чем умчать нас домой. Я сбежала от этого. Не собиралась возвращаться к этому только из-за мужчины с красивыми, но жуткими глазами.
И всё же это нервировало. Украдкой взглянув на него из-под ресниц, я снова встретила его пристальный взгляд. Он устроился так, чтобы видеть меня прямо. Разве не должен он быть хоть немного скромнее? Но я понятия не имела, что «нормально» в общении с незнакомцами. Поэтому я просто опустила голову и принялась ковырять раскисшие блинчики.
Как только принесут счёт – уйду. Всё просто. Легко для того, кто не параноик. А я не параноик. Это мама, а не я. Я справлюсь.
Когда вышла официантка, она направилась прямиком к его столику. Я рисовала круги в коричневом сиропе, лишь бы не смотреть в их сторону. Разговора я не слышала, но предположила, что он делает заказ.
Наконец она подошла к моему столику. Выражение её лица было странным – более сдержанным, почти опасливым. Я не понимала, в чём дело, но нервы в моём переполненном желудке зашевелились.
Она помолчала, словно подбирая слова. Или желая, чтобы говорить их не пришлось.
– Вон тот мужчина… он оплатил ваш ужин. И хотел бы присоединиться.
Я моргнула, не сразу понимая. Её необычно мягкий, почти жалостливый тон нервировал больше, чем сама ситуация.
– Мне жаль, – запнулась я. – Я… я уже заканчиваю. Мне хватит.
– На тарелке ещё еда. Неважно, сколько ты съела, – она сделала паузу, тщательно формулируя. – Он просит, чтобы ты составила ему компанию.
Сердце забилось чаще, посылая первые тревожные сигналы.
Я должна была бы быть польщена. И отчасти так и было. Он был красив, и он заметил меня. Конечно, я была единственной молодой женщиной в округе, кроме неё самой, так что это не было достижением. Но я не была готова к такому прямому «приглашению».
Разве это нормально – платить за еду незнакомой девушке?
Отказать было очевидным решением. Чего бы он ни хотел, я не могла ему этого дать. Оставалось вежливо, но твёрдо сказать «нет».
– Передайте ему, пожалуйста, спасибо. Это очень мило. Но я уже заканчиваю и очень устала, так что, боюсь, он не сможет ко мне присоединиться. И оплачивать мой ужин тоже не стоит. Я бы хотела получить счёт, пожалуйста.
Её губы сжались. Между бровей залегла глубокая складка, и я с неприятным холодком в животе поняла, что в её взгляде был ещё и страх.
– Послушай, вижу, ты не местная. Но там сидит Хантер Брайант.
Я не отреагировала на имя, и она нахмурилась ещё сильнее.
– Совет от одной женщины другой: есть мужчины, которым просто нельзя говорить «нет». Разве тебя мать не предупреждала о таких?
Тревога в груди нарастала, сжимая лёгкие. Мама предупреждала. Много раз. Но я не хотела верить.
Нет, я отказывалась верить.
Мир – не то страшное место, где женщина должна дрожать от страха. Вместо этого во мне закипело раздражение. Всё это было неловко, я не знала, как выйти из ситуации, не оскорбив ни его, ни её – за то, что они не понимают простой просьбы или не делают свою работу. Она задала вопрос. Я дала ответ.
– Простите, – заговорила я, выговаривая каждое слово чётко, будто ей было трудно понять. А она, похоже, и правда не слушала. – Но я не буду с ним ужинать. Я закончила. Пожалуйста, принесите счёт, я сама оплачу свою еду.
Она нахмурилась.
– Дерзкая ты девчонка.
Я отодвинулась. Я не хотела быть дерзкой. Не хотела никого обижать. Но это казалось неизбежным. Каждая мелкая оплошность подтачивала мою уверенность. Я была готова к большим проблемам: поиску жилья, денежным трудностям, долгой дороге. Я даже пыталась представить, смогу ли когда-нибудь, как нормальная женщина, быть с парнем после того, что случилось. Но я не рассчитывала на полное отсутствие социального ориентира.
Это была смерть тысячей порезов. Они разрывали меня на части ещё до того, как я добралась до места назначения.
– Мне правда очень жаль, – сказала я, и это была чистая правда. Я не знала, что сделать или сказать.
Но я не могла согласиться. Не могла позволить ему оплатить мой ужин и чувствовать себя обязанной… чем? Каковы правила, когда мужчина угощает тебя? Поцелуй на прощание? Что-то ещё? Я и этого не знала.
Но я знала, что с ним мне не по себе. Если его тяжёлый взгляд сковывал мой язык через несколько кабинок, что было бы, окажись я рядом?
– Я не могу, – прошептала я, пытаясь донести до неё весь ужас и невозможность этой ситуации.
– Как знаешь, – в её глазах вспыхнул странный огонёк, похожий на отблеск старой боли. – Может, ты и права. Всё всегда заканчивается одним и тем же. Так что держи всё под контролем, пока можешь.
От её слов по спине побежали ледяные мурашки.
Я полезла в кошелёк.
– Счёт не нужен. Вот, думаю, хватит.
Двадцатидолларовая купюра, которую я положила на стол, покрывала с лихвой и счёт, и чаевые. Тратить больше я не могла, но оставаться здесь ещё минуту, под его испепеляющим взглядом и под гнётом древней печали в её глазах, я тоже не могла.
Нарочито не глядя в его сторону, я выскользнула за дверь и почти побежала по потрескавшемуся бетону, пока не достигла своей комнаты. Рывком захлопнула дверь, щёлкнула замком и с облегчением задвинула тяжёлый засов.
