Текст книги "Завтра обязано быть (СИ)"

Автор книги: Ульяна Мирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Когда они уходили после учиненного погрома, только каким-то образом уцелевшая кружка с чаем, одиноко стоявшая на столе, напоминала ему о прекрасных планах на предстоящий вечер.

Глава 24

…Оператор видеонаблюдения, заметив, что осужденные отряда номер два, после объявления команды «Отбой», вышли из общежития отряда и направились к дверям локального участка, сообщила по рации оперативному дежурному, обходившему посты, зафиксировав момент нарушения.

Оперативный дежурный выдвинулся в сторону отряда номер два и застал осужденных, пытающихся открыть дверь локального участка. Ключ, вытащенный у воспитателя, плохо входил в замок, и громко ругаясь, они пинали дверь, колотили палками и арматурой по замку, но он плохо поддавался им. Работая арматурой как рычагом, они не добились больших успехов – дверь не открывалась. Тогда они стали с разбегу пытаться выбить ее плечами, ногами по очереди. В какой-то момент им это удалось и они, доломав ее, нос к носу столкнулись с оперативным дежурным, который именно в этот момент вызывал по рации дежурную смену на подмогу.

Бешенство охватило осужденных. Выбили рацию из его рук и начали остервенело бить его арматурой и палками. Когда он упал, они не прекращали бить его. Он пытался урезонить их, кричал им, чтобы они прекратили, но они не слышали его. Они били, били и пинали.

Одних осужденных сменили другие. И опять по кругу. Били, били, пинали.

Снег стал окрашиваться его кровью, но это только раззадорило их. Они били, били, били.

Он уже не сопротивлялся. Следы ботинок проломили ему голову, она стала мягкой как земля. А они все били, били, били.

Они не могли остановиться. В тот момент он казался им воплощением ада на земле.

Казалось, что прошла вечность. Но на деле прошло несколько минут. Оператор видеонаблюдения с бессилием наблюдала момент убийства, слезы текли по ее щекам, но кроме того, чтобы судорожно набирать телефоны руководства, телефоны скорой помощи, кричать в рацию дежурной смене, и фиксировать, фиксировать, фиксировать, она не могла ничего для него сделать. Она не могла ему помочь. Она уже ничем не могла ему помочь.

Он лежал на снегу без движения и кровь растекалась под его головой. А его мучители, устав пинать неподвижное тело, оставили его и устремились в поисках новой жертвы…

…Сотрудники дежурной смены, покинув свои посты по команде дежурного выдвигались в сторону плаца для урегулирования ситуации. Они не понимали, что происходит, они слышали только то, что было озвучено по рации. Но сейчас эта настроенная волна стала как помойка – нецензурная брань, вопли, бесконечный шум.

Они передвигались поодиночке и каждый из них был беззащитен перед толпой. Что можно сделать поодиночке против толпы?

Наручники, полученные на время дежурства, были использованы против них.

Палки резиновые пошли в ход и были использованы против них.

Их отвели в помещение санчасти и одев на них наручники, стали планомерно избивать, вспоминая мелкие обиды, косые взгляды. Вымещая на них всю боль, которая накопилась. И было неважно, кто причинил эту боль. Жертвы были найдены. И чем неистовее они били, тем сильнее поднималась из каких-то потаенных уголков сознания пожирающая, раздирающая боль.

Пока одни осужденные избивали сотрудников, другие искали спирт и сильнодействующие препараты по ящикам и шкафов и столов. В ярости они разбивали стеклянные дверцы шкафов, вываливали на пол содержимое ящиков, ломали на своем пути стулья, опрокидывали кушетки.

Когда их поиски увенчались успехом, они закинулись таблетками, запивая их найденным спиртом.

Осужденные совсем потеряли связь с реальностью. Это было стадо, безумное дикое стадо неуемных животных. Со свежей силой они били, пинали, не разбирая, плевали на них, мочились на них. Им важно было сломить сопротивление, но те уже и не сопротивлялись. Они не реагировали на унижения. Они уже ни на что не реагировали.

А в осужденных не было ни капли жалости и сострадания к поверженным и неподвижно лежащим на полу телам.

И так, буквально за час, смена, несущая дежурство в эту ночь, была обезглавлена и дезориентирована.

Глава 25

…Громкие крики привлекли осужденных из других отрядов и они, выбегая на улицу, видели тело дежурного, застывшего в неподвижной позе на холодной земле. Увидев его, они плевали в него и глумились.

И ни одной душе в тот момент его было не жалко. Ни одной, находящейся на плацу.

И в этот момент пара глаз невидящими от слез глазами наблюдала за этой озверевшей толпой.

Когда спина замыкающего толпу осужденного растворилась в темноте, она, в нарушении инструкций, побежала через плац, совершенно не думая о себе, не думая о том, что могут сделать с ней эти вчерашние дети, сегодня превратившиеся в диких зверей.

Она думала, что может еще помочь тому, кто уже полчаса лежал без движения. Добежав, она упала перед ним на колени, подкладывая ему под голову форменную куртку. Она вытирала его волосы от крови и все гладила, гладила его по голове в каком –то оцепенении.

Даже погода сжалилась над ее бедой и крупные хлопья снега стали падать на залитый кровью снег, прикрывая кровь своей нежной белой чистотой. Она завороженно смотрела на эту картину, не в силах оторвать глаза. Какая-то сила вывела ее из оцепенения, и она очнулась.

Решение было принято молниеносно. Где только сила взялась в этом худеньком маленьком теле? Она подхватила его со спины под мышками и поволокла через плац. Нужно во что бы то ни стало дотащить его, спасти. Он жив, она в этом совершенно уверена. Он не может умереть. Все то же время года, тот же снег, те же деревья… Если бы он умер, то ничего бы не было, ни снега, ни деревьев. Ничего.

Она первый раз видела смерть так близко и не могла принять ее. Она просто работала с ним, он не был ей близким человеком, но сейчас, в эту минуту, ближе него у нее не было никого на земле.

Каких – то сто метров по плацу…

Если идти их шагами, это каких-то пару минут. Но если пытаться тащить такой тяжелый, но такой драгоценный груз… Оставить его никак нельзя.

Боже, прошла целая вечность. Слезы кончились, они застыли льдинками на щеках, злость на всю эту ситуацию придала ей силы, вот уже, эта такая желанная дверь в дежурку. Протащив его по ступеням вверх, придерживая голову и на ходу срывая перчатки со своих замерзших не слушающихся пальцев, она подложила перчатки ему под голову, чтобы голова не лежала на холодном цементном полу. Открыв ключом дверь, она из последних сил заволокла его в помещение дежурной части. Сейчас нужно устроить его поудобнее и ждать скорую помощь. Он сильный, он точно дождется…

…Ситуация приобретала большие масштабы, она множилась, множилась.

И уже порядка трехсот осужденных были охвачены этой злой бурей, которая крушила и ломала все на своем пути.

Поднявшись в помещении школы, они открыли кабинеты и «по-хозяйски» заходя в каждый из них, срывали со стен плакаты, разбивали учебные доски, опрокидывали парты. Зайдя в недавно оборудованный новыми компьютерами класс, они с силой кидали мониторы на пол, наблюдая, как они разбиваются. Системные блоки с вырванными проводами были свалены в кучу.

В это время часть осужденных добралась до производственных цехов – а там, клей, краска, растворители. Нанюхались, одурели вконец. Опьяненные свободой, они наслаждались забытыми ощущениями.

В неотапливаемых цехах было холодно. Облив растворителем деревянные опоры оборудования, они подожгли его. Вспыхнув, огонь с деревянных опор перекинулся на оконные рамы. С оконных рам –на перекрытия. И вот уже все здание полыхает, огонь перекидывается на другие здания и пожирает их, как голодное чудовище.

И вот они подожгли школу, столовую, клуб. Колония превратилась в одно большое пожарище.

…На режимной территории, сотрудники колонии наблюдали за полыхающим огнем, которым пожирал стоящие здания. Но кроме того, чтобы вызвать пожарную бригаду, они ничего не могли сделать. Только наблюдать. Они ждали приезда спецназа, чтобы начать штурм.

Глава 26

…Толпа, продолжая громить все на своем пути, проходя мимо плаца, стекалась к внутреннему ограждению. До свободы каких – то несколько метров.

…На своем посту, сжимаясь от ужаса, но продолжая выполнять свой служебный долг, оператор поста видеонаблюдения фиксировала происходящее, набирая снова и снова руководство колонии, чтобы узнать, когда подоспеет подмога.

      Она сообщала о происходящем внутри колонии, понимая, что, находясь на своем посту, в здании дежурки, она беззащитна перед этой озверевшей толпой. Толпой, у которой есть ключи от дверей дежурки. И даже если бы ключей не было, такая толпа могла разнести эту дверь в щепки.

Куда деваться? Куда можно спрятаться от них?

И как она оставит его, такого беззащитного? Его, который вот уже столько времени спит беспробудным сном?

Если они ввалятся сюда, то как можно защитить себя? Нажать тревожную кнопку? И кто придет?

Хочется плакать, но раскисать нельзя. Нужно быть собранной и мыслить здраво.

Она наблюдала по камерам, как толпа осужденных сметает все на своем пути.

Наблюдала, как сотрудники, в порванной одежде, избитые, лежат на полу санчасти и уже не сопротивляются. Нет, вот один пошевелился…

«Боже, какое счастье, я не одна в этом аду…Живи, миленький, живи… Это обязательно закончится!!!»

Наблюдала, как плац заполняется черными тенями, как они множатся, заполняя плац, как размахивают руками.

Наблюдала, как тишину разрезает нестерпимый шум. Как звонко разбивается стекло от брошенного в него камня.

Наблюдала, как осколки разлетаются по всей дежурке, как несколько осколков попали ей на шею, руки, как от соприкосновения с осколками на коже появились тонкие капельки крови.

Наблюдала, как несколько теней переместились ко входу в дежурку, наблюдала, как эти тени стучали, пинали, пытались открыть дверь. Наблюдала и не могла произнести не слова, они застыли у нее в горле.

Наблюдала, как где-то рядом надрывисто пиликал телефон. Но она уже не обращала на него внимания. Она вся превратилась в слух. Цепенея от ужаса, она слушала, как жалобно заскрипела входная дверь, не выдержавшая напора. Слушала, как пространство за спиной наполнилось голосами. Но она не в силах была пошевелиться. Она сидела спиной к двери и кожей ощущала их приближение. Но она никак не могла обернуться. Ужас сковал ее.

Когда они приблизились к ней, она почувствовала чьи-то руки на своих плечах. Еще чьи –то руки стали ощупывать ее, трогали грудь, спускались ниже. Какая мерзость! Злость наполнила все ее существо, как они посмели!

Она стряхнула с себя эти чужие руки и резко встала, развернувшись к ним лицом. Ярость, которая читалась в ее глазах, на минуту остановила движение этих мерзких рук.

Но уже в следующую минуту эти несносные руки стали рвать на ней одежду. Напирая телами, они теснили ее в сторону стола, а когда она почувствовала его твердый край, толкнули ее.

И не было никого в этом мире, кто мог бы защитить ее от них.

      Когда боль сменилась равнодушием, она безучастным взглядом смотрела на какую-то точку на потолке.

Глава 27

…Подойдя к внутреннему ограждению, распаленная толпа на минуту замешкалась, опасаясь реакции часовых на вышках. Но кто-то крикнул в толпе, что в детей не стреляют. И в тот же миг, окрыленная этими словами, свора буквально упала на ограждение, повалив его своим весом. Вставая и отряхиваясь, осужденные шли вперед. Второе ограждение, третье ограждение.

Медлить было нельзя. Часовой, выпустив предупредительные выстрелы, которые не возымели абсолютно никакого действия, выстрелила в толпу осужденных. Толпа замерла. Как такое может быть? Разве можно стрелять в детей? Отпрянув в страхе от ограждения, толпа в изумлении смотрела, как двое осужденных остались лежать у ограждения, неестественно распластав руки.

И в ту же минуту удары палками обрушились на них. Плац заполнялся людьми в форме. Здесь был и подоспевший спецназ, и сотрудники МВД, и сотрудники исправительных учреждений. Плотным кольцом, прикрывая себя щитами, медленно, но, верно, они оттесняли осужденных по отрядам, благо эти здания не были затронуты огнем.

На опустевшую территорию запустили скорую для тех, кто еще нуждался в помощи и для тех, кому помощь уже была не нужна. Пожарные машины заезжали следом, пытаясь спасти от огня то, что осталось.

…Немногим позже, проведя проверку наличия осужденных по отрядам, обнаружили их полное соответствие спискам.

Активных участников бунта экстренно вывезли спецтранспортом в близлежащие СИЗО для решения их дальнейшей судьбы.

В зависимости от степени участия, кого-то из осужденных водворили в ДИЗО, кого-то признали злостным нарушителем установленного порядка отбывания наказания и перевели в отряд строгих условий содержания.

В колонии был объявлен трехдневный траур по погибшим сотрудникам.

Тела осужденных были выданы родственникам после совершения всех формальностей.

Из восьми сотрудников, заступивших на смену, в живых осталось пять человек. При несении службы погибли оперативный дежурный, инспектор – дежурный и младший инспектор. Пять сотрудников находились в больнице в состоянии разной степени тяжести. Со всеми из них работали психологи.

Психологическое состояние оператора поста видеонаблюдения было настолько тяжелым, что после произошедших событий она пыталась покончить с собой, наглотавшись таблеток. Произошедшее не стали предавать огласке, усилив за ней контроль.

Сотрудников хоронили с воинскими почестями, большая часть учреждения присутствовала на похоронах.

Глава 28

…О том, что там творился ад, мы понимали. Но сейчас, слушая Димку, события той ночи оживали перед нами. Мы думали, что пару дней назад выплакали все слезы на год вперед, но тот вулкан, который поднимался с глубины души, поднимал с собой новые реки, которые текли потоками, разрывая душу на части. Слезы, слезы, слезы…

Слезы текли у нас по щекам, когда мы слушали о подвиге этой хрупкой женщины, до последнего сообщавшей о происходящем руководству и вынесшей на своих плечах своего командира, понимая, что в любой момент может быть легкой добычей озверевших подростков.

Мы плакали о трех бойцах, которые уже не вернутся домой, плакали о тех, кто выжил в этом кошмаре.

Униженные, оскорбленные, опозоренные, как смогут они работать дальше в этой системе?

Как смогут работать, ощущая на себе сочувствующие взгляды сотрудников? Как смогут работать, понимая, что осужденные смеются за спиной, зная о произошедшем?

Придя домой, я отключила телефон. Не хотелось ни с кем разговаривать. В горле застрял комок слез. То, что они испытали, никак не укладывалось в моей голове. Я ощущала их боль каждой клеточкой тела. Хотелось плакать. Закутаться в пушистый плед и плакать, плакать.

Как? Почему такое произошло?

В этот момент я не понимала, кого мне больше жалко, их, прошедших этот ад или себя? Я чувствовала себя маленькой девочкой, которую обидели. И я плакала, плакала.

И если бы можно было что-то сделать, чтобы вернуть назад оборванные жизни, я полетела бы, не разбирая дороги, срочно делать это что-то.

Как больно.

Как парни немногим младше меня могли пойти на такое зверство?

Я представила нас с Иринкой в подобной ситуации. Нет, нет, я не хочу быть в этой ситуации. Я вообще никогда не хочу быть в этой ситуации.

Но что мы можем изменить? Мы выбрали именно такую работу. Да, конечно, страшно. Никто не говорил, что страшно не будет! Очень страшно!

Но внутри твердая решимость. Несмотря ни на что, остаться!

Несмотря ни на что, смело заходить в зону. И пусть эта смелость граничит с безумием. Но несмотря ни на что, продолжать работу с осужденными.

И, в осознании этого, страх стал медленно растворяться.

Часть 3

Глава 1

Подходя к своему дому, я заметила Милого. Присев на лавочку и уткнувшись в книгу, он ждал моего возвращения. Приезд Милого меня не удивил. Но то, с чем он приехал, повергло меня в пучину изумления. Рядом с лавочкой, аккуратно поставленный рядом, стоял чемодан.

Милый собрался куда-то ехать отдыхать? И решил перед этим заехать ко мне? Но зачем заносить чемодан в квартиру? Столько вопросов в отношении Милого у меня никогда не возникало.

Заметив меня, он с улыбкой поднялся мне навстречу. И предвосхитив мои вопросы, он уведомил меня, что приехал ко мне погостить. Что-то в его словах меня насторожило.

Тон? Нет, вроде нормальный тон.

Приезд? Но он уже приезжал.

Чемодан… Да уж, прошлый свой приезд он был без чемодана, хотя тоже приезжал на несколько дней.

Мы поднялись в квартиру и не раздеваясь, Милый предложил сходить в магазин закупиться продуктами. Почему нет? Так будет даже лучше.

Закупившись и наскоро приготовив ужин, уже через час мы лежали, обнявшись и пытаясь понять смысл какого-то сериала. Я молчала о своих новостях, он -о своих. Наконец, я не выдержала этой паузы. Решительно повернувшись к нему, спросила прямо, знает ли он о произошедшем в близлежащей колонии. Милый мог не отвечать – ответ был написан у него на лице. Так вот почему он приехал! Интересно, знают ли мои? Еще утром ничего не знали. Похоже не знают и сейчас. Иначе бы последовал звонок.

Хорошо. Сейчас мне интересно, что он обо всем этом думает? Это тоже можно было не спрашивать. Понятно, что он в негодовании.

Выдержав многозначительную паузу, Милый решил ответить на все мои вопросы: «Да, в негодовании». «Нет, родителям не сообщал». «И да, он решил задержаться у меня дольше, чем на пару дней».

А вот это уже интересно. А на сколько дней?

Милый, подвинув мою руку, обнимавшую его, поднялся с дивана и вынув что-то из чемодана, направился ко мне, держа руку за спиной.

Я наблюдала за его передвижениями и улыбалась. В трусах и носках, с мятой шевелюрой, он выглядел забавно. А когда он, вытянув руку перед собой, разжал кулак, я засмеялась. На ладони лежала коробочка, именно та самая коробочка, о которой мечтают, наверное, все девушки земного шара. Но я-то, блин, не мечтала! О таких вещах, вообще-то предупреждают заранее!

О Боги, что ж делать то? Мысли мои забегали. Что делать в этой ситуации, я не знала. Но я поняла, почему чемодан стоит в прихожей.

Так, не принять кольцо я не могу. Мы не так давно помирились. И если я сейчас демонстративно ему откажу, на наших отношениях можно будет ставить крест, потому что Милый смертельно обидится.

А если я сейчас соглашусь, то придется выходить замуж. Прямо замкнутый круг какой -то.

Как сделать так, чтобы и не обидеть, и замуж не выходить?

Похоже, кольцо придется принять, одев на лицо милую улыбочку. Ну, а потом, попробовать Милого уговорить отодвинуть это счастливое событие на неопределенный срок. Иначе никак.

Уфф, решение принято. Пора идти осчастливливать Милого.

Я выползла из кровати, надевая по пути улыбочку и протянув руку, мило пропела: – О, да! Я так мечтала об этом! – а сама подумала, что мои слова звучат как-то очень фальшиво и Милый может догадаться о моих истинных мыслях.

Но, на удивлении, Милый так обрадовался моему согласию, что не увидел в этой ситуации никакого двойного дна.

Милый, милый, что мне с тобой делать то? Похоже придется искать место в шкафу для прибывшего ко мне на ПМЖ Милого. И не только в шкафу. Везде. Сейчас даже время нужно будет делить с Милым постоянно.

А посиделки с Ириной? А редкие набеги в кафешки вдвоем? А задержки на работе для элементарных доделываний? А ситуации, происходящие на работе? И, если я не хочу рассказывать о некоторых ситуациях, которые ранят его, которые меня, блин, очень ранят?

Но если буду молчать о них, мое выражение лица ему расскажет все за меня. По телефону так легко недоговорить, не сказать, а воочию? Как не сказать воочию?

С такими грустными мыслями, я медленно проваливалась в сон.

Ранний подъем не добавил мне оптимизма и подъезжая к работе, я хотела только одного, чтобы вчерашнего дня не было в моей жизни.

Глава 2

Иринка, встретившись со мной в обед и выслушав рассказ о моей беде, засмеялась. Я уже хотела было обидеться на нее, но она в следующую минуту протягивала мне руку, на безымянном пальце которой было кольцо. И тут мы обе захохотали. Как такое могло быть? Наши мужчины, не договариваясь, сделали нам предложения практически одновременно.

Похоже, деваться нам теперь некуда. Наперебой рассказывая друг другу, как это происходило, мы весело и шумно провели обед. Договорившись, что нужно как-нибудь отужинать всем четверым, мы разошлись по рабочим местам.

Вечером Милый заехал за мной. Похоже, теперь я под его надежной защитой навечно. И теперь никто и никогда не сможет меня обидеть.

Дни проходили за днями и печальные события стали вытесняться из моей памяти.

Милый нашел работу недалеко от нашего гнездышка и наше совместное бытие стало проходить как у окольцованных людей. Дом, работа, совместный отдых.

Иногда, мы уезжали на целые выходные к моим родителям. Мама была рада, что мы вместе и строила планы на наше совместное будущее.

В таком счастливом возбуждении я провела несколько недель. Пока однажды, совершенно неожиданно, меня не направили в Главк.

Поездка была не связана с моими обязанностями напрямую. Нужно было согласовать некоторые документы с непосредственными руководителями в Главке и, конечно, как без этого, забрать документы из нашей канцелярии и передав из в канцелярию Главка, забрать из канцелярии Главка и доставить в нашу канцелярию.

Милый не смог составить мне компанию, хотя приложил к этому максимум усилий, и мне пришлось убыть по-старинке, на автобусе. Так же ночью я убывала и так же ночью, через сутки, я прибывала назад.

Дорога прошла на удивление легко, я даже выспалась в равномерно укачивающем меня автобусе. Взбодрившись утренним кофе, я направилась непосредственно в здание Главка, чтобы, побыстрее, без очередей, согласовать документы.

Возможно, я приехала вовремя, а возможно, вообще ажиотажа не предвиделось, и я управилась практически за полчаса. Осталось только посетить канцелярию.

Еще каких-то несколько минут и целый вагон времени до автобуса можно посвятить прогулке по центру города, посетить пару магазинчиков и закончить свое путешествие по чужому городу в какой-нибудь кафешке за вкусной едой.

Глава 3

…Страх липкой жижей разлился в груди, опустился вниз живота, обжигая все на своем пути. Дышать стало трудно…

В огромном холле Главка было холодно, поток воздуха от окна шевелил листок, который я держала в руке. Я смотрела на него невидящим взглядом…

Страх бил по голове, набатом стучал в висках. Это чувство было настолько сильным, что трудно было мыслить логически. Я была в каком-то ступоре. А сейчас так важно собрать себя в кучу и трезво разложить все по полочкам.

Итак, что я имею?

Я сфокусировала свой взгляд на бумажке, которую держала. От напряжения, которое испытывала, я практически смяла ее. Поставив свой пакет на подоконник, я положила лист рядом с пакетом и двумя руками стала расправлять листок.

Итак, я имею в руках? Ни много ни мало, а документ, в который запилила свой любопытный нос. Очень странно, что он лежал в общей куче, не в отдельном конверте. Как будто не представлял собой никакой ценности. Сотрудник канцелярии Главка вместе с другими документами для довоза в колонию, выдала мне этот отдельный листок.

Двадцать первое число.

Двадцать первого числа у меня суточное дежурство. В зоне.

А там, в этой бумажке, черным по белому, написано, что двадцать первого числа текущего месяца ожидается повторение событий некоторой давности.

И о чем-то подобном мне говорил тогда осужденный на плацу. Выходит, что он говорил правду? Но как узнать наверняка? И главное, где? Мы с Иринкой невелики птицы, нам никто ничего уточнять не будет. Такая информация проходит за закрытыми дверями и не подлежит широкой огласке.

Но как мне быть, если я дежурю именно в этот день? Гребаный график, гребаное дежурство!!!

Я не могу избежать этого дежурства. Больничный? Не вариант. Показать всем, что я струсила? Нет, точно нет.

Но как можно идти ТУДА?

ТУДА, где произошедшие ранее события могут повториться?

Где толпа разгоряченных подростков будет шнырять по всей территории, ломая все на своем пути? Хаос, крики, гарь.

От картинок, мелькавших перед глазами, мне стало дурно. Тошнота подступила к горлу, свело скулы. Боже, только не это. Так, надо дышать, дышать размеренно, спокойно. Вдох-выдох, вдох-выдох… Вроде полегчало.

Ладно, хорошо, если убьют… Блин, какие мысли в голове. Жить, конечно, хочется, очень хочется…Я только начинаю жизнь.

Милый будет переживать. Хотя, почему он будет переживать, если я ему ничего не скажу? Ведь если я ему скажу, он запрет меня в квартире и никуда не выпустит. И как потом объяснить свое отсутствие? Заболела? Но у меня не будет больничного листа. Трусостью? Но я не собираюсь отсиживаться. А если ТАМ произойдет что-то подобное тому, что происходило тогда? А если ТАМ кто-то погибнет, как я потом буду с этим жить? Нет, Милый ничего не узнает. Пусть узнает только тогда, когда со мной что-то случится. Если со мной что-то случится.

Родители будут очень переживать. Я представила, как они сидят возле моего гроба. Капец. Вот фантазия-то у меня. Я помотала головой, чтобы вытряхнуть все глупые мысли из нее.

…А если не убьют?

Перед глазами встала история годичной давности, рассказанная Дмитрием. Вспомнилось, как мы с Ириной плакали, чувствуя боль той женщины. Я не хочу проходить через ЭТО.

Я не могу проходить через ЭТО!

Как потом жить? Я не смогу жить с этим позором. Интересно, а как поведет себя Милый, если ЭТО произойдет? Бросит меня? Или будет жалеть? Тогда что? Таблетки?

Петля?

А как же мои родители, близкие, любящие меня люди?

Но если не таблетки и петля, то как потом жить с этим с клеймом? Как смотреть в глаза близким и другим людям?

Как потом работать в системе, если все будут об этом знать? И сотрудники, и осужденные. Сколько не пытайся это скрыть, все будут знать.

Любые переводы внутри системы, даже если поменять город и область, бесполезны. Такая слава идет очень быстро. Пройдет немного времени и на новом месте осужденные и сотрудники будут знать – тебя изнасиловали зеки. Не один зек. Толпа…

А если сменить профиль работы?  Как отмыться внутри?

Как воспринимать себя, поруганную, как отмыть тело от этих рук, губ, как заглушить этот крик в душе?

Что делать? Сидеть и ждать неизбежное?

Гоняя в голове разные невеселые мысли, я выдвинулась в сторону вокзала.

Мне так хотелось набрать Милого и рассказать все ему.

Но как рассказать ему о донесении, которое я увидела в почте и умолчать о подробностях бунта в соседней ВК? Умолчать о подробностях ночного разговора с осужденным на плацу? Умолчать о своих страхах и переживаниях? Ведь начиная говорить об одном, очень трудно промолчать о другом. А рассказывать ему все, от начала и до конца я была не готова.

Как он отреагирует? Поймет ли? Не сочтет ли меня сумасшедшей, когда узнает в каком стрессе я живу в последние несколько месяцев, вместо того чтобы просто уволиться и уехать домой, к родным? Что за проявления мазохизма?

Значит рассказывать ему не вариант. Тогда что делать?

Поняв, что наступила пора рассказать все Ирине, я набрала ее. Меня подмывало рассказать все сейчас, по телефону, но я понимала, что по телефону такие вещи не обсуждают. Придется подождать до завтра. И я предложила ей встретиться завтра во время обеда.

Настроения гулять уже не было и я, приехав на автовокзал, бесцельно бродила там в ожидании своего автобуса.

Услышав звук, пришедшего на телефон, сообщения, я машинально открыла его. Неизвестный абонент прислал всего несколько слов, не добавивших мне оптимизма: «НЕ ХОДИ НОЧЬЮ ПО ЗОНЕ».

Ну вот, и он туда же. Кто это может быть? Чья-то злая шутка? Не думаю. Тогда кто мог его написать? Сотрудник? Какая-то сложная схема. Зачем писать, если можно сказать лично, при встрече?

Осужденный? И тут я вспомнила встречу на плацу. Как он узнал мой номер? Но я понимала, что осужденные знают какую-то минимальную информацию о сотрудниках. Не знаю, конечно, откуда они ее берут. Но соображения у меня на это счет, конечно, есть.

Если это писал осужденный, то телефон, с которого написано сообщение, скорее всего сейчас не в сети. И я набрала этот номер. Действительно, не в сети.

Переживая обо всем этом по дороге домой, я строила стратегические планы вызволения меня из этого тупика.

Глава 4

      Уже подъезжая, я увидела машину Милого со включенными фарами, припаркованную неподалеку. Волна благодарности накрыла меня, я так устала, мне так хотелось принять горячую ванну, нырнуть в теплую постельку и ни о чем не думать.

Отпив после ванны пару глотков теплого чая, я провалилась в сон. Ночью я проснулась от того, что Милый тряс меня за плечи. Не понимая, что происходит, я открыла глаза и вопросительно посмотрела на него. Нависая надо мной, он встревоженно смотрел на меня. Последний час, проснувшись, Милый наблюдал за тем, как я, то горько плачу, то кричу на кого-то, то стону, как будто от боли. Не понимая, что происходит, он заварил мне мяту и разбудил меня.

Что я могла ему сказать? Я прятала глаза, вцепившись в кружку со свежезаваренной мятой. Какое счастье, что Милый не задает мне никаких вопросов. Какое счастье, что он не наседает на меня, а просто ждет, когда я буду готова все рассказать ему сама. Но я знала, что своим рассказом я развяжу ему руки и он будет воевать со всем миром за меня.

А я пока к этому не готова, поскольку сама не знаю, как мне быть в этой ситуации. Размышляя об этом, я не заметила, как уснула.

Проснувшись утром от запаха свежесваренного кофе, я открыла глаза. Солнце уже встало, птицы за окном горланили на все лады, а я лежала, потягиваясь всем телом и могла позволить себе понежиться в кровати. Какое блаженство. Я лежала и думала о том, что при ярком свете солнца ситуация уже не казалась мне такой пугающей. В конце концов, из любой ситуации есть выход и из этой ситуации он тоже есть. Нужно только его найти.

С этой радужной мыслью, я выползла из теплой кроватки и пошагала на кухню в поисках моей любимой кружечки с кофе, так мило сваренным моим любимым мужчиной.

Глава 5

Не торопясь, ровно к обеду, Милый привез меня на работу. Не заходя в кабинет, я поджидала Иринку у входа в штаб. Когда она пришла, я рассказала ей все. И про свои слезы на плацу несколько месяцев назад и про бумажку, которую везла в канцелярию учреждения и про сообщение, пришедшее мне на телефон. И про свои страхи. Ничего не утаила.

Внимательно выслушав, она задумалась.

Мы обе понимали, что сидеть и ждать совершенно не вариант. Надо решить, как действовать дальше. Пытаться узнать что-то в других отделах тоже не вариант. Если бы информация была на слуху, то мы давно бы о ней знали.

Хорошо, если информация есть, но только для определенного круга лиц, то почему в колонию до сих пор не стянули сотрудников других учреждений для усиления? Ведь в наполненной сотрудниками зоне очень трудно будет осуществить задуманное. И в первом, и во втором происшествии в зоне оставалась только дежурная смена и более никого.