Текст книги "Завтра обязано быть (СИ)"

Автор книги: Ульяна Мирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Но вариантов больше не было.

И превозмогая боль, он попытался оторвать металлические ножки табурета от пола. Всеми силами, всеми своими силами, он дергал, пинал, пока не расшатал это крепление. Еще мгновение и табурет был в его руках. Вздох облегчения вырвался из его израненной груди.

Придерживая табурет одной рукой, второй держась за раскаленную батарею, он с трудом взобрался на искорёженный табурет. Ладонь горела. Превозмогая боль, он выпрямился, пытаясь дотянуться до окна. Маленького зарешеченного окошечка. Такого желанного окошечка.

Но у него получилось только дотронуться до него кончиками пальцев. Разочарование, такое глубокое разочарование.

Он не готов умирать. Тем более гореть заживо. Он столько еще не сделал в жизни. Столько всего еще нужно успеть.

Придерживаясь за стену, Дима спустился вниз и огляделся. Из нехитрой мебели, присутствующей в камере, можно использовать только стол. Но он тоже крепко закреплен к полу.

Он представил, как плачет Иринка, когда ей сообщают о его гибели. Как кричит надрывно, не веря этим жестоким словам, рвется в зону найти его, помочь ему. Эта картина ожила перед его глазами. Этого нельзя допустить. Ни в коем случае. Значит надо выжить. Надо бороться.

Твердое желание жить придало ему силы.

Злость на всю эту ситуацию придала ему силы.

И он, подойдя к столу, ухватился за ножку стола и стал вырывать ее из крепления. Он дергал ее, колотил по ней металлическими ножками табурета.

И она сдалась. Еще три таких ножки. Чувствуя приближение огня, он стал бить еще сильнее, еще решительнее.

Здание изолятора уже горело, огонь подбирался все ближе и ближе. Дышать становилось все тяжелее и тяжелее.

Стянув с себя форменную футболку, он, порвав ее, завязал на лице, закрыв ею нос и рот. С трудом натянув на потный голый и израненный торс грубую форменную куртку, он продолжил.

Наконец, со столом было покончено и он, развернув его к окну таким образом, чтобы он соприкасался со стеной, поставил на него табурет и взобрался на него. Дотянувшись до окна, он обеими руками ухватился за решетку. Подергал, не поддается. Только эта решетка отделяла его от свободы. Решетка и стекло. Черт бы их побрал.

Чувство ярости накрыло его. Глубокой и такой бешеной ярости.

И в порыве этой ярости, он, просунув руку через прутья решетки, ударом кулака разбил стекло. Вид крови, стекающей по костяшкам пальцев, отрезвил его.

С остервенением рванул он эту решетку на себя и вырвал ее. Боже, благодарю!

Встав на цыпочки и упираясь коленями в стену, он просунул руки в окно и, взявшись за раму, стал тянуть вверх свое тело, подтягиваясь на руках.

Еще мгновение и он падал, ломая кости о землю.

С трудом перевернувшись на живот, он с наслаждением вдохнул такой чистый, такой желанный воздух полной грудью. Холодный воздух взбодрил его, мокрый холод стал пробираться к телу. Наблюдая, как отблески приближающегося огня отражаются в небе, он понимал, что нужно уходить от этого пожарища, иначе, сметая все на пути, пожар сожрет и его. И собрав все силы, он пополз в сторону дежурки.

Чувствуя спиной через форменную куртку, обжигающее его спину, тепло, он потерял сознание.

Глава 16

…Оперативный дежурный, подходя к плацу и увидев бесчисленное множество осужденных, понял, что ситуация вышла из-под контроля. Тогда он по рации попытался связаться с помощником, но тот не отвечал. Он попросил оператора поста видеонаблюдения сообщить о произошедшем руководству колонии.

Когда возбужденная толпа заметила его, то размахивая палками, обломками, камнями, они направились к нему. От неожиданности он попятился. Но в ту же минуту, самообладание взяло верх над животным страхом, заполнившим все его естество, и он пошел им навстречу. Он понимал, что показывать страх нельзя. Покажешь страх – и толпа тут же затопчет тебя.

Применив болевой прием и, обезвредив осужденного, который оказался к нему ближе всех, выбив палку из его рук, он встал в стойку, ожидая приближения следующего.

Но, встретив сопротивление, толпа остановилась. Тогда он, увидев их замешательство, громко крикнул в толпу: – Где мой помощник? Что вы сделали с ним?

Безудержное веселье было ему ответом. Один голос из толпы крикнул ему: – Мы взяли его в заложники! – Наступила тишина и сотни глаз устремились на дежурного, ожидая его ответа. Но голос продолжил, – У нас есть требования, – толпа зашевелилась.

– Мы хотим носить гражданскую одежду!

– Да, да, – хором подтвердила толпа.

– Мы требуем замены начальника отдела режима.

– Верно, – Сегодня они победители, сегодня они диктуют условия! Сегодня они покажут всем, кто с ними не считается! И, окружив дежурного плотным кольцом, они стали давить его, пихать, бить. Сбив шапку с его головы, они пинали ее, наступали на нее, прыгали на ней. Когда он упал, то ощущал, как тяжелые ботинки вонзаются в его тело. Еще несколько минут и он не будет их ощущать.

Но в ту же минуту сильные руки стали поднимать его, призывая осужденных прекратить его избиение. Он – посланник. Он передаст требования. А без этого ничего не имеет смысла. И толпа расступилась.

Помятый, в расстегнутой рваной куртке, без шапки, со слипшимися от крови волосами, хромая, он шел сквозь ряды осужденных и держал в руке огрызок бумаги с их требованиями. Толпа, расступаясь перед ним, улюлюкала и свистела в след.

Понимая, что от его действий зависит судьба его подчиненного, он старался как можно быстрее передать их требования руководству.

Заходя в дежурку, он вздохнул с облегчением – «гостей не было», с оператором поста видеонаблюдения все в порядке. Пока она докладывала ему о сотрудниках дежурной смены, он, навалившись корпусом на стол, не снимая куртки, разгладил на столе испачканный его кровью огрызок бумаги. Он нервничал. И нервничая, он набирал номер руководства снова и снова. Наконец, с третьего раза у него это получилось. Он выдохнул требования в трубку.

Итак, помощник и младший инспектор, дежуривший в ДИЗО – в заложниках, остальные – на своих постах. И обстановка там регулируема. Дышать стало легче. Теперь нужно идти обратно к толпе.

…Пока одни осужденные вели переговоры, другие осужденные рыскали по территории. Из столовой были вынесены продукты питания, из санчасти – спирт. С производственных цехов утащили клей.

И уже тут и там виднелось зарево, тут и там пахло вонючей гарью.

В это время часть осужденные пошли на прорыв, опрокидывая внутренние ограждения. Выламывая секцию на одном ограждении, они двигались в направлении другого. Кто-то стал карабкаться на ближайшую вышку. Оружие на свободе не помешает!

Наблюдавшая с вышки за действиями толпы младший инспектор, молодая девочка, была наготове, повторяя четко изученную ею инструкцию. Она понимала, что любая допущенная ошибка – это уголовная ответственность. Ошибок в ее действиях быть не должно.

– Стой, стрелять буду, – фигуры, не обращая на ее окрик никакого внимания, продолжили свое движение. И вот они уже карабкаются на пост, пытаюсь подобраться ко входу. Она повторила свое предупреждение, ее голос охрип от крика, тогда она выпустила предупредительные выстрелы в воздух.

Выстрел – и, ослабив хватку от неожиданности, фигуры сползли вниз.

Выстрел – разгоряченная толпа отпрянула от ограждения.

Началась неразбериха. Толкая друг друга, наступая на тела упавших, они ринулись в противоположную сторону, обгоняя друг друга.

И в те же минуты мощные струи воды обрушились на них. В открытые ворота плотной стеной, прикрытые щитами, в касках, держа в руках водометы, палки, заходили люди в форме.

Глава 17

Не выразить словами, что ощущали мы с Ириной, узнав в подробностях о том, что произошло.

Мы медленно шли в направлении дома. Обсуждать ничего не хотелось. Хотелось просто идти и молчать. Какое счастье, что все остались живы!

В свой первый в жизни раз сталкиваясь с этим, мы совершенно не понимали, как такое могло произойти? Почему каждый осужденный воспитанник по отдельности ведет себя как обычный подросток, а оказавшись в толпе, подвергается групповому влиянию и совершает такие поступки?

Совершенное ими не укладывалось у нас в голове. Они только начали жить! Тем, кто из них попадет под следствие, получит дополнительный тюремный срок и выйдет совсем не скоро. Кому – то добавят четыре, кому– то десять лет. В зависимости от их участия. И те, кто так стремился выйти на свободу, еще очень долго не увидят своих родных. Встретив свое совершеннолетие в воспитательной колонии, они будут переведены во взрослую. Чтобы взрослеть там. Чтобы стареть там.

А Димка? Какое счастье, что он выжил!

Но как будет жить дальше? Как будет нести службу, пережив такое? Как сможет работать с теми, кто издевался, кто поднимал на него руку? Даже если всех зачинщиков и активных участников из колонии вывезли, но остались те, кто стоял и смотрел. Как быть с ними? Ведь в их детских умах прочно засело то, что кто сильнее, тот и прав. Какая сила воля нужна, чтобы заставить снова себя идти туда!

Что сделать, чтобы это больше не повторилось? Как быть, если практически вся наша жизнь вертится вокруг этой работы?

Ирина продолжает ходить на службу в санчасть, я продолжаю ходить на дежурства в смену. И если такое повторится, – от этих мыслей у меня бешено заколотилось сердце, – и, если такое повторится, -я боялась даже думать об этом, – Однажды сотворив такое, изощренный детский ум может придумать новые пытки.

Мы дошли до меня и не договариваясь, поднялись в квартиру. А когда зашли, не договариваясь, обе заревели. Навзрыд.

Нам было страшно за Димку, ведь ему просто повезло в этом аду, сильный организм-справился. И держится молодцом, мы даже представить не можем, насколько тяжело ему было.

Нам было страшно за себя, за свое будущее.

Устраиваясь в колонию, я и не подозревала, что благочинный порядок колонии может быть так нарушен. Ведь все в колонии подчинено этому порядку. Перед моими глазами появилась чисто выметенная территория, стройными рядами шагающие осужденные, ровно заправленные кровати, школа, клуб. Все в четком, гармоничном порядке.

Мы ревели, ревели, пока не выплакали все слезы. Огромный океан слез. И незаметно для себя мы уснули.

Глава 18

Зачинщиков и активных участников после той истории вывезли в другие учреждения. Тех, кому на момент беспорядков исполнилось девятнадцать и старше – этапировали в исправительные колонии, всех остальных – в другую воспитательную колонию. Началось следствие.

За активное участие в групповых неповиновениях многих из них признали злостными нарушителями установленного порядка отбывания наказания и перевели в отряд строгих условий отбывания наказания.

Администрация пошла на уступки, разрешив осужденным носить гражданскую одежду. Многие стали козырять в спортивных костюмах, дорогих кроссах.

Начальника отдела режима перевели в другое учреждение, назначив на это место его заместителя.

Требования внутреннего распорядка на время были забыты. Дисциплинарным взысканиям подвергались только серьезные нарушения. На нецензурные слова, курение в неположенных местах, отсутствие на утренней зарядке никто не обращал внимание, документы о таких нарушениях не составлялись.

Это был мутный период. Период затишья, который был направлен на снятие напряжения среди осужденных, которые были как струна, ожидая негативных действий от администрации. Конечно, эти уступки были временны и все это хорошо понимали. Осужденным пошли навстречу, чтобы предотвратить большие беды, так всем казалось тогда.

Если ранее все мероприятия, согласно распорядку дня, проводились под лозунгом «надо», то теперь, то тут, то там слышалось недовольное бурчание, а местами и полный игнор.

Металлические калитки в локальных участках скрипели и хлопали при малейшем дуновении, магнитные замки были сломаны.

И теперь лишь малая часть осужденных продолжала выполнять правила внутреннего распорядка учреждения: вставали по подъему, ходили на зарядку, посещали школу, ходили в форме установленного образца.

А большая часть осужденных вела себя вольготно – передвигалась по территории, выходя за пределы локальных участков, не обращая внимание на время суток, в спортивных костюмах.

Время шло – осужденные, подогреваемые поддержкой «взрослых авторитетных дядек», размышляли о продолжении и даже не подозревали, что являются лишь простыми марионетками.

Имея незрелую психику, чувствуя безнаказанность, действуя в группе – дескать всех не накажут, неспособность управлять своими эмоциями в силу своего возраста, они были слепым орудием, даже не подозревая об этом. Конечно, себе они казались крутыми и взрослыми.

Они дерзили, огрызались, нарушали установленный в колонии порядок и всячески пытались показать себя независимыми в зависимых условиях.

Ходить на дежурства стало жутковато. Потому что днем на территории колонии передвигались и выполняли свои функции сотрудники различных отделов, медработники, учителя и мастера, повара, а после шести вечера внутри можно было лишь изредка встретить сотрудников дежурной смены. Численность их была небольшая и после того, как они разбредались по своим постам, в помещении дежурной части оставались только оператор, наблюдающая за камерами и оперативный дежурный. Оперативный дежурный циркулировал по объектам, а мы с оператором видеонаблюдения оставались одни в огромном здании.

И наступала зловещая звенящая тишина. Осужденные по-хозяйски разгуливали по территории, звонили, стучали в дежурную часть, ожидая, что им откроют.

Я и раньше не любила эти дежурства, а сейчас я стала их бояться.

Но мы продолжали ходить на них. Вместе с оператором я вздрагивала от стуков в двери дежурки. С опаской ходила на обходы по КСП.

Это продолжалось несколько месяцев, и все стали привыкать к такому укладу вещей.

Мы понимали, что, если такие уступки сделаны – значит так было нужно. Что бы успокоить, чтобы не допустить, чтобы предотвратить. Много таких чтобы. Конечно, параллельно с этим разными службами проводилась работа с осужденными.

      Осужденных, содержащихся в строгих условиях, не совершавших повторных нарушений в течение шести месяцев, перевели в обычные условия, а иначе – в отряды, где отбывает наказание подавляющее большинство.

Прошло несколько месяцев. Димка восстановился и вернулся к работе. Но старался не вспоминать, что было тогда. Он одел маску сильного и решительного мужчины, и только Иринка знала, что у него под ней. Ночами он кричал, переживая минувшие события. Заросшие переломы периодически ныли. Но он не хотел об этом говорить даже с ней.

Глава 19

…Дежурство сразу не задалось, отдохнуть накануне ночью не получилось, и я в полусонном состоянии поплелась на дежурство. Конечно, дневные прогулки освежили мою голову, и к вечеру я была бодрячком.

В дежурке мы успели выпить чаю с Верой, оператором поста видеонаблюдения, перекинуться новостями, которые накопили за время, что не виделись и услышали пиликанье входного звонка.

Оперативный дежурный отсутствовал, совершая, согласно графику, обход по объектам. Мы никого не ждали. Вера вывела изображение с камеры, расположенной над входом, в дежурную часть, на главный монитор. Мы уставились в него в раздражении.

Двое рослых парней стояли у дверей, третий стоял поодаль, как будто наблюдая за происходящим на территории.

– Да блин, опять они. Этот Ветров никак не успокоится! Дежурный уже с ним разговаривал, не помогает. Когда же это прекратится-то? – первой не выдержала Вера.

Звонок повторился. Только теперь он сопровождался стуком и криками: “Открывай!

– Давай свяжемся с оперативным дежурным, – тут уже я не выдержала. Вера послушно взяла рацию и связалась с дежурным, который и так уже выдвигался к нам.

Пока мы вели переговоры, стук прекратился и силуэты исчезли в темноте.

Я вздохнула, пора идти на обход.

Выйдя из дежурки, я почувствовала дыхание сзади. Волосы на моей голове зашевелились. Капец. Оборачиваться было страшно.

Еще минута и сзади за плечи меня обхватили чьи-то сильные руки и с силой развернули на 180 градусов.

Он смотрел на меня сверху вниз, я ощущала его горячее дыхание и не понимала, что происходит. Страх. Нет, не страх. Ледяной ужас. По спине побежали холодные мурашки.

Я стою с ним один на один, а рядом ни души. Освещенный плац в стороне. Может закричать? Громко, чтобы было слышно везде. Но не факт, что придут сотрудники, могут объявиться любители стучаться в дежурку. Да и если закричу, он подумает, что я его боюсь. А я этого допустить никак не могу.

И тут любопытство взяло верх над чувством страха.

Кто он такой и почему позволяет себе так вести со мной?

Наглость чистой воды.

Конечно, осужденным в последнее время было позволено многое, но, чтобы так фамильярно вести себя с сотрудником, да еще и заходя со спины?

Когда он начал говорить, тихо, вполголоса, с надрывом, оцепенение ушло и уступило место глубокому удивлению.

– Ты дура что ли? Ходишь одна в темноте! Думаешь, все закончилось? – Он цепко держал меня за плечи. Я вытянула руки вперед и попыталась оттолкнуть его. Но моя сила против его силы не возымела никакого действия.

– Это может повториться! И тогда никого не пощадят!

…Стоп, почему он обращается ко мне на “Ты”? Его лицо на минуточку показалось мне знакомым. Возможно, когда–то я сталкивалась с ним…

Он, увидев мое изумление и понимая, что в ступоре я не понимаю смысла его слов, стал трясти меня за плечи, тихий голос перешел на крик, он нервничал. – Услышь меня! – он буквально умолял, – Что ж вы все такие дуры–то? – повторил он и отпустив мои плечи, скрылся в темноте.

Ноги не слушались, я сползла на асфальт и тихонько завыла. Холод стал пробираться к ногам сквозь тонкие форменные штаны.

Я сидела на мокром асфальте, плакала и жалела себя.

Во что же я вляпалась то? Ведь прав был Милый, такая работа не для меня.

Зачем я уже столько времени как мышка, перебираю усиленно лапками и пытаюсь из сливок взбить сметану?

Зачем я столько времени пытаюсь противостоять Мадам?

Зачем столько времени я терплю эти несносные суточные дежурства? Для чего? Ради пенсии? Но мне до пенсии как до луны. Может позвонить Милому, пусть приезжает за мной?

Я сидела и плакала, плакала.

Напряжение медленно стало отпускать и слова осужденного стали доходить до меня.

И кто это вообще такой?

Как понимать смысл его слов?

Медленно встав с асфальта, я дошла до калитки и открыла дверь. Все. Сейчас, проходя вокруг зоны, я успокоюсь.

Я успокоюсь и буду понимать, как быть дальше.

Я шла, ощущая холод через влажные штаны, вытирала, непросохшие до конца. слезы и шла вперед.

И с каждым шагом я все больше и больше распрямляла плечи.

Я сильная.

Я справлюсь.

И пока я буду молчать об этой ситуации. Сначала мне нужно понять, что происходит. Возможно, я расскажу Ирине. Только ей.

Но время шло и молчала. А потом я стала вспоминать все реже и реже эту, как я думала тогда, рядовую ситуацию.

Глава 20

Я не пыталась узнать фамилию этого осужденного, потому что мне было бы крайне неловко общаться с ним. Потому, что он видел меня слабой. Тогда, на плацу. Я понимала, что об этой ситуации буду молчать не только я, но и он. Он тоже заинтересован в том, чтобы молчать.

Поэтому ходить в зону я могу совершенно спокойно. О моей слабости знает только он, больше никто. А я не знаю, кто он и выяснять не собираюсь.

Но вспоминая слова осужденного, я понимала, что он прав.

Ситуация, произошедшая почти год назад, была всеми забыта. Как было забыто и мужское сопровождение женского персонала на охраняемую территорию.

Сотрудники мужского пола в колонии были на вес золота.

В дежурных сменах, после того события, был сильный некомплект, восполнить который не получалось, даже объехав неоднократно все учебные заведения города.

Работа по комплектованию кадров велась неустанно, но нехватка мужского персонала была все так же актуальна.

Заступая на дежурство, идти до дежурной части, а потом каждый час выдвигаться на обход по контрольно-следовой полосе приходилось в одиночку. И я понимала, что передвижения ночью в одиночку по территории колонии делает передвигающегося весьма легкой добычей для некоторых лиц.

Но что я могла сделать? Я пробовала поговорить с Мадам, но она в категоричной форме заявила мне, что ситуация в колонии контролируема и я могу выкинуть свои девчачьи бредни из головы.

И я действительно пыталась их выкинуть из головы. Потому что, если постоянно думать об этом, то это обязательно случится.

Я не думала об этом до следующей смены, но вместе с дежурством приходили мысли, потом, после дежурства, я опять их выкидывала и так по кругу. В месяц по пять или шесть раз. В зависимости от количества дежурств.

Милый, видимо чувствуя мое состояние, начал баловать меня своими визитами еженедельно. Каждую пятницу он возникал на пороге квартиры с неизменным букетом в одной руке и шуршащим пакетом в другой. В пакете были продукты и сладости, столь мною любимые.

Меня не напрягали его приезды, они меня даже радовали. Поскольку, наготовив всякой всячины из привезенных им продуктов, мы наслаждались общением, лежали в обнимку, смотря какой -нибудь сериал или гуляли по вечернему городу.

Мне было спокойно с ним и легко. Время проходило незаметно, и я стала привыкать к такому течению событий.

И порой я ловила себя на мысли, что так я могу прожить целую жизнь. С этим, дорогим для меня человеком.

Так проходили месяц за месяцем.

Иногда Милый заводил разговор о нашем совместном будущем и наблюдая мою реакцию, видимо понимал, что я совершенно не против такого течения событий.

Возможно, в самом ближайшем будущем, мы продолжим нашу историю в каком-нибудь одном из городов. И наши два вечера в неделю перерастут в семь вечеров в неделю. А это уже, на минуточку, триста шестьдесят пять дней в году. А если пересчитать их на жизнь…

Улыбаясь таким невероятным цифрам, я медленно проваливалась в сон.

Глава 21

Нас подняли по тревоге ни свет, ни заря. Прибыв в колонию, я была крайне удивлена, что вместо построения была какая-то нездоровая суета. Мужчины вооружались щитами, касками. Пара автобусов стояли прогретые и готовые выдвигаться в любой момент.

      Чьи-то теплые, вкусно пахнущие нежными духами, ладони закрыли мне глаза и на ухо зашептал горячий Иринкин голос: «Привет! Новости знаешь?» – Я зависла… Какие новости. Время час ночи, конечно нет. На сборы было полчаса, благо успела зубы почистить и закинуть бутерброд. Только приехала, поговорить с кем-то времени совсем не было. Разомкнув ее ладошки, я развернулась к ней всем корпусом. Ирина напустила на себя важности и произнесла: «Только секрет, Дима сказал, в той ВК, куда мы своих отправляли, захват заложников… Представляешь?».

Захват заложников… С момента инцидента в нашей колонии прошел уже год, жизнь шла своим чередом. Даже те, которые особо активно принимали участие в беспорядках внутри нашей колонии, но не попавшие под следствие, уже находились в обычных отрядах и жили обычной жизнью, какой может жить осужденный к лишению свободы.

Конечно, не все этапированные осужденные вернулись назад. Но творить подобное второй раз, зная, что можешь попасть под следствие и добавят новый срок? Это граничит с сумасшествием!

Наконец объявили построение, которое никак не разъяснило возникающие в голове вопросы. Сухим языком было объявлено, что вечером, после отбоя, в соседствующей с нами ВК произошел захват заложников. Ситуация вышла из-под контроля. О ней доложено в Главк. Вызвано подкрепление из близлежащих колоний, спецназа, МВД.

…Вышла из-под контроля…Чьего контроля? Что там происходит?

Тридцать семь сотрудников мужчин, с экипировкой и вещмешками, загрузились в автобус. На этом стареньком автобусе им предстоит ехать несколько часов. За эти несколько часов, вышедшая из-под контроля, ситуация может еще больше усугубиться.

Ирина, встав поодаль, писала Дмитрию сообщения, отвлекать его сейчас было бессмысленно. Прочитает, когда сможет. И ответит, когда освободится.

Мы остались в штабе ждать вестей. Так начался наш нескончаемо длинный рабочий день.

Время шло, а вестей не было. Напряжение росло час от часа. Что там происходит. Постоянно мониторя новости в интернете, ожидала разъяснения ситуации, но ничего не находила. Ничего, даже отдаленно напоминавшего происходящие события.

Дмитрий не звонил, и Ирина не решалась ему набрать, чтобы не отвлекать.

Позже новости стали передавать из уст в уста – к пяти утра бунт смогли подавить. Погибло пять человек, три сотрудника дежурной смены и два осужденных.

Иринка, вышедшая на режимную территорию в обед, смогла наконец залезть в свой телефон. Дмитрий ответил, что в ближайшую неделю останется там. Он, в числе шести наших сотрудников, будет помогать наводить порядок там. Остальные сотрудники убыли домой.

Про случившее он ничего не сообщал, написав короткое – все позже.

Глава 22

О том, что может сейчас начаться в моей жизни, я старалась не думать.

Я понимала, что первый приезд Милого после инцидента в нашей колонии просто ничто, по сравнению с тем, что может начаться после того, как он прочитает информацию о произошедшем бунте в интернете. А я подозреваю, что подобную инфу он мониторит регулярно.

Как мне собрать себя в кучу и поговорить с Милым. Последние новости совершенно выбили меня из колеи. Может предложить ему приехать ко мне на выходные и провести вместе время? Но, понимая, что, приехав, он снова будет уговаривать меня уволиться как можно скорее, я медлила. Не буду пока его звать. Надумает – приедет сам. А к тому времени я уже успокоюсь и буду готова к этим разговорам.

На удивление, Милый притих и уже не обсуждал со мной детали моего переезда.

Договорившись после работы встретиться, мы с Ириной разошлись по рабочим местам.

С трудом дотянув до вечера, мы заварили крепкий чай, чтобы не уснуть сразу, коснувшись дивана, и начали «разбор полетов».

Итак, что мы знаем? То, что произошло в нашей колонии почти год назад, не идет ни в какое сравнение в тем, что произошло сегодня в той воспитательной колонии.

Пять трупов! Как такое может быть! Какое же зверство творилось там?

Мы понимали, что поскольку осужденные воспитательных колоний курсировали этапами между нашими двумя учреждениями, то зачинщиками бунта в этот раз были скорее всего те осужденные, которые практически год назад находились в нашем учреждении и смотрели, как все происходило.

Зачинщики и активные участники событий, произошедших в нашей колонии, уже давно находятся в следственных изоляторах и взрослых колониях.

Три сотрудника! Погибли три сотрудника! Еще вчера утром они обнимали своих родных, пили чай в кругу семьи, а сегодня что? Как такое могло произойти? Уйти на работу и не вернуться?

Как можно понять, что наступает твой последний день, твои последние минуты? Чтобы просто «подстелить соломки» и все изменить?

Мы понимали, что это может коснуться и нас. Мы точно также можем прийти на работу и не вернуться с нее.

И наши близкие будут оплакивать нас. Если не вернемся. А если вернемся, но искалеченными, оплеванными, подвергшимися насилию. Как тогда? Как будут вести себя наши близкие? Хватит ли им душевной силы поддержать, а не отвернуться брезгливо?

И нет ответов на эти вопросы. Ответы дает сама жизнь. Когда ситуация происходит.

И как поведет себя Милый, если это коснется меня? Я не знала ответа.

Глава 23

      События той ночи потом не обсуждал только ленивый.

За исключением некоторых моментов, которые были табу. Но, поскольку Дмитрий был в числе тех, кого оставили для наведения порядка, он был в курсе всех самых мельчайших деталей.

Когда он начал рассказывать нам о той ночи, мы с Ириной были ошарашены.

…Проведя с сотрудником дежурной смены проверку осужденных и объявив: «Отбой!», воспитатель выключил свет в спальном помещении отряда номер два и неторопливо, вразвалочку пошел в свой кабинет.

Промозгло, с вечера резко похолодало. Сейчас он выпьет кружку чая и будет выдвигаться в сторону дома. На сегодня смена его закончилась.

Он поставил чайник. Звук шумно кипящей воды заглушил другие звуки. Он взял чайник и медленно, чтобы не обжечься, начал наливать в кружку кипяток. Пакетик чая быстро окрасил воду в темно-коричневый цвет. Разворачиваясь в сторону рабочего стола, он увидел трех осужденных, которые безо всякого стеснения заходили к нему в кабинет. От изумления он едва не уронил кружку, которую придерживал двумя руками, опасаясь обжечься.

– Тсс, не шуми, – почему-то на “ты” обратился к нему один из них.

К воспитателю вернулся дар речи, – Это что такое? Почему не на спальных местах? Почему нарушаете распорядок дня?

Дальнейшее происходило молниеносно. Ставя горячую кружку на стол и поворачиваясь к ним лицом, он почувствовал, как двое воспитанников берут его под руки, не давая возможности прекратить это. А третий, деловито осматривая карманы воспитателя, достает из его кармана ключи от помещений отряда, замечает наручники, висевшие на поясе. Воспитатель никогда ими не пользовался, но ему выдавали их, когда он дежурил до отбоя. Что ж, так положено.

Воспитатель пытается вырваться, с силой наступает одному из них на край ботинка. От боли тот ослабевает хватку. Вырвав руку и, развернувшись всем корпусом, воспитатель выворачивает руку второму.  Заметив надвигающегося третьего, он пытается пнуть его ногой, но в коридоре уже началось движение и в дверях, как ручеек, вырастали фигуры. Две, четыре, десять…Он пытается продвинуться к тревожной кнопке, но, заметив его движение, они пресекают это.

Он не верил в происходящее. Он смотрел и не узнавал своих добрых, отзывчивых и таких ЕГО парней.

А эти ЕГО парни стоят и смотрят, как наручники, снятые с его ремня, замыкаются на его запястье и продетые через ножку стола, застегиваются на втором запястье. Потеряв равновесие, воспитатель падает на колени, утыкаясь лицом в пол, раздается смех, переходящий в хохот.

Они находят это смешным. Смешным то, что этот человек еще час назад заботился о них, решал их бытовые проблемы, разговаривал с ними по душам, а сейчас, поверженный, униженный, стоит на коленях и ничего не может изменить.

Кто-то сзади выкрикивает какие-то советы и явно не ему. Звучит мат, пошлые шуточки.

Еще пара парней зашла в кабинет и начала крушить нехитрую мебель. Разбив деревянный стул о подоконник, вооружившись ножками, они колотили по шкафу, одиноко стоящему в углу, по наглядке, развешанной на стенах, кто-то пнул дверь, и она сиротливо повисла на одной петле. Воспитателю ничего не оставалось, как сидя на полу, смотреть на этот погром.

Он пытался достучаться до них, обращаясь к самым, на его взгляд, здравомыслящим подросткам, но и они его не слышали.

Он слышал, как в отряде раздавался грохот, очевидно, громили мебель – тумбочки, кровати, шкафы. «На чем они собираются спать, безумные?» -подумал он. Постепенно грохот ломающейся мебели стал затихать и краем глаз он заметил вооруженных металлической арматурой, деревянными палками и другими подручными средствами осужденных, направляющихся к выходу.