Текст книги "Дело всей жизни. Книга первая (СИ)"
Автор книги: Ульяна Громова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Меня трясло как в лихорадке, руки сами тянули мужчину на себя, лишь бы он трахал, и трахал, и трахал… лишь бы получить наслаждение, которое принесёт облегчение.
А он сказал «горю в этом аду уже много лет». И единственное правильное, что я могла сейчас ответить, это повторить его слова:
– Расслабляться и получать удовольствие…
Мне стоило всего лишь потереться о его твёрдую плоть, и он весь будто подобрался, как перед прыжком. Его зрачки расширились и лихорадочно заблестели, как в тот раз, когда она набросился на меня без ума и памяти.
Но я не боялась этого. Просто не отводила взгляда, и он будто держался за него и мой голос, когда я шептала его имя, лаская его плоть.
Каждый раз он реагировал на моё тихое «Никита», и я поняла, почему он требовал звать его, когда трахал меня: его имя – его якорь, так он помнит себя, и не проваливается в безумное насилие.
И Никита как очнулся, его глаза засветились синими огнями, осмысленно и жадно.
И показалось, что в этот момент он отдался в мои руки полностью… доверился… и отпустил себя…
* * *
Секс с Никитой – это американские горки обострившихся ощущений. Каждый раз он находил все новые точки на теле, прикосновение к которым выгибало меня мостиком или заставляло виться в его руках.
Каждый раз секс с Никитой был наполнен разным смыслом и оставлял богатую гамму новых эмоций. Всякий раз близость с ним становилась откровением, преодолением границ возможностей. Они уже не стискивали меня, заставляя стыдиться лишнего движения, они отодвигались, и скоро растворились совсем.
Невозможно стыдиться своего тела и своих желаний, когда мужчина не стесняется себя и искренне говорит, чего хочет, когда, наслаждаясь, настолько открыт, что заражаешься этим.
«Расскажи мне о своих эротических фантазиях. Я воплощу любые».
И он воплощал даже больше, чем я смела мечтать. Ещё недавно я отводила взгляд от его члена, а теперь не хотела выпускать его из лона, рук и рта. Я знала каждую венку, по которой вела языком, знала, как сводит Никиту с ума, когда я прижимаюсь приоткрытыми губами в головке и дразню её кончиком языка, пальцами скользя по набухшим венам.
У Никиты потрясающая гибкость и растяжка, он легко разводил согнутые в коленях ноги на шпагат, открываясь ласкам так вызывающе, что перехватывало дыхание.
Я полюбила его тело, мне нравилась его большая мошонка и гладкая кожа под ней, нравились его ягодицы и ямочки над ними, нравилась его спина и плоский живот, его широкие плечи и узкие бёдра, его длинные сильные ноги и аккуратные ступни, его красивые руки и сильная шея…
Я просто залипала, глядя на него, возбуждалась на ровном месте от одного его вида. Я дышала им и в любой удобный момент вкладывала себя в его руки и раздвигала ноги, чтобы утолить жар между ними и снова почувствовать его моим, а себя – его.
А он с таким упоением и удовольствием скользил кончиком языка в складках моей плоти, заставляя трепетать, умел так накрыть её горячим языком, что я ритмично двигалась бёдрами ему навстречу, вспыхивая, всхлипывая и прося «ещё… ещё…»
Отдаваясь ему, я становилась внутренне свободней и уверенней уже не только в постели. Это просто не передать словами, что чувствуешь, когда знаешь, что стоит попросить, и этот мощный, сбитый в монолит жёсткий мужчина окажется у ног и вознесёт на небеса одним только языком.
Он целовал вход в ждущее открытое для него лоно точно так же, как и рот, обхватывая нежно губами и дразня языком, посасывая и согревая дыханием, вторгаясь языком внутрь так, что я замирала и проваливалась в омут сладкой похоти. Я для себя назвала это «верхними» и «нижними» поцелуями, потому что Никите не было разницы, что целовать.
Поцелуй в губы теперь вызывали такой шквал эмоций и дикое возбуждение, что я сама сдёргивала с мужчины штаны и запрыгивала на руки, целуя его страстно и нежно, опускаясь на его член.
Мы занимались сексом везде и по-разному.
Он мог схватить меня на руки, перевернуть верх ногами, закинув мои коленки за плечи и забыться, снова и снова оглаживая нежные складки языком, втягивая их в рот и посасывая, доводил до безумия, заставляя молить, чтобы позволил кончить, и тогда брал в рот клитор и творил такое, что я забывала собственное имя и не видела ничего вокруг, трахая его рот, упираясь коленями в его спину и выпуская эмоции криками.
А потом я стала стягивать с него боксеры и делать с его членом то же самое, и кричали от невероятных оргазмов мы уже вдвоём, а потом валились на кровать и… я запрыгивала на него, или он брал меня, потому что не хватало чувства распирающей наполненности – мне, и тугих объятий члена – ему. И это уже был долгий насыщающий и успокаивающий, пусть совсем ненадолго, секс.
Мне безумно нравилось, когда Никита крепко сжимал меня в объятиях, подмяв под себя, и сосал мои соски, целовал и покусывал груди и шею, кусал и зализывал укусы. Я чувствовала себя очень желанной и любимой маленькой женщиной в сильных руках страстного зверя, не отпускавшего мой взгляд.
Казалось, что я для него такая вкусная, что он даже причмокивал от удовольствия. Никита шептал такие милые возбуждающие непристойности, просил описать мои ощущения и отпускал себя, срываясь в дикий жёсткий ритм, когда я стонала его имя, рычал и словно растекался от наслаждения и трепетал, и так проникновенно целовал меня и нежил, что хотелось плакать от щемящего чувства в груди.
И я плакала. А Никита улыбался и говорил, что такие слёзы – высший комплимент его мужскому эго.
Я приобретала от этого мужчины стойкую зависимость. Он едва касался меня взглядом, а я уже хотела его. Он лишь брал меня за руку, и я уже текла, изнемогая от возбуждения. Он целовал меня, а я задыхалась и пульсировала в его руках, как большое сердце, оживающее только с ним.
Никита стал источником моих чувств и эмоций, и он же впитывал их без остатка. Уже не существовало «он трахает меня» или «я трахаю его» – наша близость стала цельной.
С Никитой я испытывала совершенно нереальный оргазм от сквирта. Он готовил меня к нему не один день, будил и стимулировал точку G – железу Скина, и однажды я поняла, что без полного доверия это невозможно…
– Никита… отпусти, я… писать хочу, – просила я, изнывая от сильного возбуждения и боясь конфуза, когда мужчина лежал между моих ног и настойчиво массировал пальцами внутренние мышцы.
– Нет, моя девочка, не отпущу… расслабься… это обманчивое ощущение…
Он надавил сильнее и заиграл языком на головке клитора, и я почувствовала, как плотно сдавили мышцы лона его пальцы, будто стянулись узлом.
– Расслабься, маленькая… и ты улетишь в рай…
Он заскользил языком по складкам, не ослабляя напора, и я постаралась расслабиться… И растворилась в жаре, стремительно растёкшемся из-под его пальцев по всему телу, так, что я вспотела в одно мгновение и…
Меня просто порвало от мощнейшего долгого, как вечность, оргазма. Я кричала и плакала, а Никита не отпускал, и за первой волной быстро накатила вторая – ещё мощнее и дольше… а потом третья…
Мой мужчина сосал и лизал меня, сильно воздействуя на волшебную точку, и я кончала раз за разом, всхлипывая от бессилия и понимая, что, похоже, всё-таки чуть-чуть описалась.
И когда накатила уже не знала какая по счёту волна экстаза, нашла в себе силы подняться на локтях и увидела… как пульсирующими толчками изливаюсь белой жидкостью прямо на Никиту, его довольную улыбку. Рухнула в полном ошеломлении и растворилась в очередном оргазме.
Я раз за разом умирала и возрождалась, сгорала и восставала из пепла, тонула и выныривала, чтобы снова ухнуть с головой с горячий океан неземного удовольствия.
Когда Никита отпустил меня, я была вся влажная от пота и от секрета, что скупо, но выплёскивала на вершине каждого экстаза.
– Ты просто космос, Несси… – шептал мужчина, – ты так вкусно пахнешь… моя амброзия… мой грааль… моя женщина…
Он наследил поцелуями от самого клитора до шеи, прикусывая кожу и оставляя слабые засосы, надолго припав к соскам, сминая груди тёплыми пальцами. Накрыл рот глубоким поцелуем, и я почувствовала свой вкус на его языке, свой запах на его губах.
– Никита… ты что… пил меня? – я снова была ошеломлена.
– Ты же пьёшь мою сперму. А это твоя, твой сок, моя королева. Совсем скоро его станет больше… Теперь ты и внутри меня… – он целовал моё лицо и водил носом по волосам, вдыхая их аромат, а потом провёл кончиками растопыренных пальцев от лба до губ и будто заклеймил: – Я знаю тебя. Я вижу тебя. Я чувствую тебя.
Я повторила этот жест, потому что он был наполнен для меня таким же смыслом, и душа откликнулось на этот зов мурчанием.
С того раза сквирт стал желанным завершением нашей близости, когда Никита брал меня в попу. Он садился на постели на колени и усаживал меня на член к себе спиной, ласкал груди и клитор, распалял желание и начинал массировать волшебную железу.
И когда все мои внутренние мышцы невольно стягивались в предвкушении пика наслаждения, он кончал, впиваясь в моё плечо или шею, рыча и вскрикивая, а я хлестко и яростно насаживалась на член, то стискивая его внутри себя в предвестии новой волны, то отпуская, когда снова улетала в космос чувственной вселенной, и дарила неоднократный оргазм и своему мужчине.
После такого секса Никита становился спокойнее и улыбчивее и мог по несколько часов спокойно и сосредоточенно работать у себя в кабинете. А я в основном проводила время, переписываясь в фейсбуке со Стейрой и братом.
Родители ждали нас с Никитой, даже затеяли небольшой ремонт и на деньги, которые я переслала им, купили новую мебель в гостиную и мою комнату – чтобы поселить состоятельного гостя пусть не в дорогой, но приличной обстановке.
Всё, казалось бы, отлично, но всё обстояло именно так, как обещал Никита: он привёз меня трахать – и трахал. Лучше него вряд ли это кто-то сделал бы со мной, но, кроме секса, нас ничего не связывало.
Нам было вместе хорошо, но я всё яснее понимала, что ничего в жизни Никиты не изменилось, просто теперь ему даже ради секса выходить из своей клетки стало не нужно. Он консервативен в своих привычках, и удобно вписал меня в свой ритм жизни, в свой распорядок дня.
А я променяла мечту стать лучшим в мире парфюмером на эту клетку.
Я просто стала его любимой домашней зверушкой.
Глава 14. Я знаю тебя. Я вижу тебя. Я чувствую тебя
Все всегда заканчивается хорошо.
Если все закончилось плохо, значит это ещё не конец.
Несси – соня-засоня. Я каждое утро просыпался рядом с ней и любовался её расслабленными чертами лица, гладил, чуть касаясь пальцами, изгибы её обнажённого тела.
Теперь не было проблем, что делать с утренним стояком – я просто сгребал мою девочку в охапку, накрывая ладонью её грудь, утыкался носом в её волосы и водил членом по её лону, возбуждаясь ещё больше сам и возбуждая Несси.
Она потихоньку просыпалась и тёрлась попой о мой пах, елозила увлажнившейся плотью по члену, и я входил в неё со стоном удовольствия. Горячее после сна, разнеженное и расслабленное тело девушки в моих руках, податливое как пластилин, тугое и тёплое внутри…
Нереальный кайф! Я неторопливо трахал её, давая проснуться, оглаживал ласково, а Несси потягивалась в моих руках всем телом и, наконец, просыпалась. И тогда я её переворачивал на спину и накрывал собой…
Ммм, это сладкое мгновение, когда она раскрывается, раскидывая ножки в стороны, впуская меня с улыбкой и шёпотом «Я знаю тебя. Я вижу тебя. Я чувствую тебя», проводя кончиками растопыренных пальцев по моему лицу ото лба к губам. Это стало нашим ритуалом, и уже достаточно просто жеста – и сердце окутывало теплом и желанием баловать девочку.
Я целовал её, ещё ленивую и мягкую, и не мог оторваться от припухших соблазнительных губ, входил в неё плавными скользящими движениями, лаская членом её лоно, растягивая удовольствие ей и себе, наблюдая, как сначала загорались вместе с улыбкой золотые звёздочки в тёмных глазах, а потом улыбка менялась – манящий ротик приоткрывался, обнажая краешки зубов, а язычок скользил по губкам, и взгляд девушки становился таким томным и зовущим…
Её дыхание учащалось, она изгибалась в моих объятиях, подставляя себя ласкам, и я не обманывал её ожиданий. Она сама сжимала грудь и подставляла мне по очереди соски, и я втягивал их в рот вместе с тёмными ореолами и даже чуть больше, и тянул, как, наверное, младенец тянет молоко, гладил языком крупную черешенку и целовал нежные полукружья вместе с её пальчиками, а потом её шею, всё ещё не ускоряя плавное скольжение.
И Несси тянулась к клитору, ласкала себя, и взгляд её менялся – становился острым и хищным, бездонным с расширившимися зрачками, она двигалась навстречу, требуя большего, стонала, нежась и изнемогая, но я не торопился – мне нравилось наблюдать, как она раскрывалась, загоралась и маялась от возбуждения.
Я улыбался, как счастливый идиот, потому что каждое наше утро начиналось одинаково, и мне не надоедал мой нежный цветок, расцветавший каждое утро, моя орхидея, редкая, невозможно чарующая, красивая, нежная и сладкая.
Я поднимался на вытянутых руках, чтобы видеть её всю, любуюсь её точёным палисандровым телом, и Несси шире разводила согнутые ножки, прогибаясь в спине и поворачивая голову в сторону, открывая изящную шею.
Я сжимал все внутренние мышцы и смотрел на её клитор, торчавший и вздрагивавший – знал, что моя девочка будет теребить его и свои складки, её пальчики будут задевать член, а я буду ловить им эти прикосновения, ускоряя движения.
«Никита…» – стонала она и цеплялась ноготками в мои плечи, скользила ладошками по спине и сжимала ягодицы, задавая мне ритм, а потом, когда я трахал её, как она хотела, Несси поднималась на локтях и смотрела мне в глаза, часто соскальзывая взглядом туда, где соединялись наши тела, где собирался бархатный комок предвкушения, набирал силу и готовился расцвести утренним оргазмом.
Я упирался коленями в постель и делал первые глубокие твёрдые рывки, толкая девочку в подушки, выскальзывая, касаясь лишь краем головки её пульсировавшего входа, и снова с силой вбивался в неё всё резче и чаще, и быстрее…
Несси откидывалась и закрывала глаза, а я трахал её яростно, как любит она, как нравится мне – я нашёл свою женщину, которая не терпит меня, а горячо возбуждается от того, что я – ненасытный зверь.
Она упиралась ступнями в постель и жадно двигалась мне навстречу. Наши тела вбивались друг в друга с громкими сочными шлепками, моя девочка стонала уже бесконечно, срываясь на всхлипы, стягивая член внутри себя сжавшимися в предчувствии мышцами…
И кричала, содрогаясь, лаская клитор пальчиками – она кончала ярко, и я падал на неё, вдавливая в постель своим весом, хватал и сжимал её попу и рывками тянул на себя, насаживая и вдалбливаясь с глухими стонами.
Утром я могу кончить один раз, а Несси – два. Я уже хорошо знал её тело и его возможности, а она хорошо знала моё. И всё у нас теперь гармонично и вовремя, я по-прежнему постоянно голоден и возбуждён, но теперь это какой-то другой голод… аппетит… предвкушение кайфа от отложенного удовольствия.
Я знал, что моя вкусная девочка рядом, я мог съесть её в любое время, она не выходила у меня из головы, я думал о ней каждую секунду, даже если не думая о ней. Голод и возбуждение выматывали меня так же, но будто слаще и мягче.
И казалось, с этим можно жить. Если рядом она – моя маленькая женщина. Молоденькая, неспелая, но такая сочная и дарившая мечты сорвать и зрелый плод, узнать – какая она, чем я её наполняю.
Женщина – это нектар, настоянный на чувствах, что дарит ей мужчина, на соках, которыми истекает сама и впитывает от мужчины, на эмоциях, которые царят в её душе. Сладкие зрелые плоды женской любви наполнены счастьем, горькие – болью и разочарованием. Терпкие – мудростью и радостью, приправленными опытом. Чем мужчина наполняет свою женщину, то он и выпьет с её соком, такой плод и сорвёт.
Я вбивался в Несси со вкусом и страстью, яростно и немного больно, она снова загоралась, расслаблялась и обнимала меня за шею, притягивая к себе. Когда она начинала дрожать и всхлипывать, я резко менял ритм, вбиваясь на…
Раз. Раз. Раз.
…задерживаясь внутри на секунду, прижимаясь яйцами к её попе, и снова…
Раз. Раз. Раз.
…и моя маленькая женщина шептала «Никита…», я кусал её шею или ключицу, делая ещё рывок, и она расцветала новым оргазмом, раскрашивая его мазками стонов и криков.
И я отпускал себя, брал мой ритм, расслаблял мышцы и… кончал, вжимаясь в текущее горячее лоно девочки со всей силой, ёрзал в ней, вздрагивая и мгновенно потея от жара, разливавшегося от яиц по члену и окутывавшего меня до головы.
Я знаю тебя. Я вижу тебя. Я чувствую тебя.
* * *
Это утро началось не так. Я проснулся и, ещё не раскрыв глаза, потянулся к моей девочке, не почувствовав её рядом. Но простыня уже остыла. Сел на постели, посмотрев на торчащий от утренней эрекции член, и прислушался – в ванной тихо.
– Ну и что мне с тобой делать? – спросил у нагло просящей «завтрак» плоти. – Варианта ровно два: подрочить или найти Несси. Что выберем?
Я подсунул под спину подушки, устроился поудобнее, раздвинув согнутые ноги и закинув руку за голову, а второй поглаживал зверя в ожидании девочки – мало ли зачем вышла, она же знает, как проходит наше утро, сейчас вернётся…
Несси всё не возвращалась, а я уже возбудился от собственной ладони так, что нестерпимо хотелось кончить. Смочил слюной кончики пальцев и, сжимая в руке член и быстро мастурбируя, начал оглаживать головку слюной, закрыв глаза и представляя, что это губы моей девочки. Махровый пульсирующий шар оргазма прокатился по венам и расцвёл на краю плоти. Я растирал по ней сперму, ловя последние вспышки наслаждения.
– Всё-таки подрочил… Занятное начало дня.
Встал, собрав семя в ладонь, и пошёл в душ…
Несси нашлась… в кухне. В невиданном до этой минуты свободном красном платье выше колена с повязанным поверх кухонным фартуком. Не слишком, но громко играла весёлая музыка, а моя потеряшка вместе с Экеном что-то взбивала.
Ароматы витали просто возмутительные! Я почувствовал себя обделённым и вечно голодным оборванцем, попавшем на пир богов чревоугодия. Где, чёрт возьми, моя манная каша?!
У меня сегодня, похоже, необъявленный день самообслуживания. Я перегнулся через барную стойку и взял тарелку и ложку, развернул салфетку с какими-то цветочками – с появлением Несси в пентхаусе я стал замечать цветочки везде, хотя был уверен, что никогда раньше их не было – сунул уголок под горловину футболки, расправил на груди и сел перед пустой тарелкой с ложкой в руках.
Меня заметили не сразу. Несси с Экеном что-то делали, стоя ко мне спиной, и только когда моя девочка повернулась что-то взять в баре, увидела меня и от неожиданности вздрогнула. Я зажал ложку в руках и смотрел на неё серьёзно.
– Где моя каша? – спросил, чётко проговаривая слова и раздувая ноздри, как бык перед броском на тореадора, изображая праведный гнев за её побег из постели.
Экен повернулся на звук моего голоса, они с Несси переглянулись и прыснули смешком. Оба отвернулись, засуетились, что-то накладывая в высокую стеклянную вазочку на ножке и тихо переговариваясь с хитрыми улыбками. Потом Несси повернулась и поставила вазочку на мою пустую тарелку.
Выглядело это красиво. Пахло вкусно. Но на манную кашу совсем не походило. Наверное, я смотрел на то, что мне дали, как-то не так, потому что Несси хихикнула.
Экен налил что-то в высокий бокал и поставил его рядом со мной.
– Ваш завтрак, сэр Никита, – чопорно произнёс повар.
Я, пальнув в него из зениц, ковырнул воздушную массу с ломтиками манго и карамельным лимонным сиропом. Поднёс ложку ко рту и угрожающе посмотрел на обоих – если мой сбежавший «завтрак» лишит меня манной каши…
То, что попало в рот, растворилось на языке практически мгновенно. Набрал полную ложку нежной воздушной массы… Оттенки вкусов – манной каши, сыра, сливок, каштана – раскрывались неожиданно и многогранно. Так быстро я завтрак не съедал никогда. И когда вазочка опустела, взял бокал, сделал глоток…
В тот год мы не поехали отдыхать на острова, а перед первым классом на три недели в августе меня отправили в санаторий под сибирским городком.
«Кедровый» полностью оправдывал своё название – профилакторий расположился на краю обрыва в хвойном лесу: сосны, ели, лиственницы и необъятное море стройных красавцев кедров. Воздух после Москвы даже мне – тогда совсем ребёнку – показался таким упоительным, что им невозможно было надышаться. Таким прозрачным, что казалось, будто кто-то вытер пыль с глаз. Тихим, наполненным лишь шелестом ветерка, хрустом веток под ногами, фырками крыльев вспорхнувших из кустов птах, журчанием ручья с хрустальной сверкавшей на солнце ледяной водой…
Я любил сидеть на каменной площадке за детским спальным корпусом и смотреть на океан тайги, сизые бока гор, серебряную ленту быстрой речушки на дне невысокого обрыва. Замирал и ждал, что вот-вот выйдет из чащи пугливый олень, или медведь спустится ловить рыбу, или лиса на полянке станет ловить мышей… или из пещеры почти на вершине неприступной отвесной скалы вылетит огромный крылатый змей.
В меню моего «диетического стола» входило кедровое молоко с мёдом. Я забирал стеклянную бутылочку, по форме точь-в-точь как советские для кефира, убегал в сон-час от воспитателей на любимое место, откручивал полосатую крышечку и смаковал полюбившийся коктейль, мечтая полетать на драконе над необъятной сибирской тайгой…
Я ездил туда ещё три года, и каждый раз каким-то чудом менялся, превращался из агрессивного неуправляемого мальчишки в мечтательного спокойного ботаника, боявшегося осквернить священную тишину загадочного для меня мира…
…кедрового молока с мёдом и орешками, зажмурившись и чувствуя, как грудь распирает то ощущение чистоты и тихого счастья, спокойствия и умиротворённости, как тогда, когда сидел один почти на краю обрыва.
Тихо поставил опустевший бокал на стол, посмотрел на Экена и Несси. Сердце волновалось, перед глазами всё ещё стояли стволы красавцев кедров с каплями застывшей смолы, а под рукой я чувствовал не гладкость каменной столешницы, а неровную тёплую кору.
Почему мне вдруг стало так хорошо и спокойно, почему воздух стал чище и свежее, а краски ярче? Почему хотелось молчать, боясь спугнуть что-то, чего я ещё не осознал?
Несси смотрела на меня широко распахнутыми глазами пытливо и чуть встревоженно, а Экен просто забрал посуду, бросив на меня совершенно обычный взгляд, но… раздери меня сатир, если он каждой морщинкой не улыбался!
– Сэр, Никита… – вошёл в столовую Маури и будто споткнулся о тишину, добавил совсем уж тихо: – Джейк звонит…
* * *
– Набегался по лесам, бродяга? – с улыбкой спросил друга, не поздоровавшись.
Откинулся в кресле и закинул ноги на стол.
– Я бы дольше побегал, если б то был не просто лес, – хмыкнул Джейкоб. На заднем плане я услышал звук хлопнувшей дверцы автомобиля.
– Вот это поворот на нашем тракте… – я спустил ноги со стола, встал с кресла, подошёл к панораме и пронзил Нью-Йорк взглядом.
Небо исчерпало запас прочности, пропеклось и затлело пепельными тучами. Тени от них наползали на город, как огромные уродливые призраки, выползшие из океана, подгоняемые хлёсткими ударами ослепительных бичей сердитого погонщика.
Стена ливня сминала очертания города, размывала полотно пейзажа, размазывая рекламные огни на палитре апокалиптического экспрессиониста. Гром рокотал глухим рыком адского пса, спущенного с цепи, катился по улицам, ударялся о бока небоскрёбов, загоняя всё живое в прорехи-двери.
– Где ж тебя носило? – я адресовал реплику Джейку и ливню одновременно.
– Завтра вечерком увидимся. Извини, Ник, мне надо ещё пару звонков сделать до нашей встречи.
– Завтра я с тебя шкуру спущу, – зловеще пообещал другу и приоткрыл створку панорамы.
– Да забирай и носи на здоровье! – хохотнул он и отрубил звонок.
Бывают дни, когда всё не так. Когда просыпаешься за час до звонка будильника в выходной. Или когда на плиту убегает последний кофе и обжигает руку. Когда намылишь голову, а воду выключают на весь день, и ты опаздываешь на судьбоносную встречу. Когда брюки становятся тесны, а бумажник вместе с ключами от дома и последней сотней долларов вытаскивают из кармана. Когда никто не берёт трубку или некому позвонить.
Это хорошие дни. Когда хуже некуда, всегда происходит поворот к «лучше и быть не может». Это как самолёт выруливает на взлётную полосу, чтобы покорить высоту, так и госпожа Жизнь скидывает балласт ненужных людей, отменяет уже бесполезные встречи и обнуляет грехи.
В такие дни нужно просто заказать «стюардессе» шампанское, откинуть спинку кресла, взять в руки книгу, прочитать которую не находилось времени, или включить фильм, который давно хотелось посмотреть.
Самые плохие дни – это самые лучшие дни.
Бывают дни, когда всего понемножку. Когда чай в меру горяч и сладок, но на автобус опоздал всего на минуту. Когда потерял ключи от машины, и потому не попал в аварию. Когда опоздал на работу, а начальник задержался. Когда сгорел дом, но выиграл в лотерею миллион. Когда укусила собака, и влюбился в медсестру, которая поставила укол от бешенства.
Это обычные дни. Где-то на середине взлёта. И если хорошего больше, значит, самолёт всё ещё набирает высоту. Это дни восхождения на Олимп в храм госпожи Фортуны.
Бывают дни, когда всё получается. Автобус распахивает двери прямо перед тобой. Деловые встречи и подписанные контракты засыпают возможностями, как взбесившийся банкомат купюрами. Когда все собаки в намордниках, начальники в отпусках, а любимые рядом. Когда все берут трубку и рады тебя видеть, слышать и дать взаймы, хотя тебе не надо. Когда даже погода подчиняется твоим желаниям.
Это плохие дни. Это – дно. Это то самое «лучше и быть не может». Это – вершина Олимпа. Туда можно забраться, но невозможно удержаться – у богов нет любимчиков.
И тогда начинается обратный путь к «хуже некуда». Это пришла пора затишья. Это дни для сохранения достигнутого.
В такие дни каждый рывок – как выстрел в заснеженных горах. Хватит одного, чтобы накрыло лавиной, смело, смешало с грязью и погребло под слоем проблем из-за не вовремя принятых в панике решений.
Это дни тишины. Дни, когда спускаться надо осторожно, когда каждый вбитый крюк – гарантия безопасного спуска на комфортную для дыхания точку.
Всё движется по кругу и синусоиде, выписывая спираль жизни.
Я всегда скользил где-то посередине. Поднимался на запланированную высоту, брал свой триумфальный кубок и плавно скользил вниз до того плато с пещерой, что укрывала от схода лавины, вызванной не мной. Когда она сгребала с пути всё лишнее, я поднимался в пещеру выше, обосновывался и снова ловил восходящие потоки.
Я всегда чётко знал, какой наступил день. Всегда.
И вот сегодня у меня отобрали утренний трах и привычную манную кашу, но вернулись Джейк и дождь. А ещё кедровое молоко с мёдом.
Я никогда не пил его нигде, кроме того санатория. Кедровое молоко из стеклянной бутылочки с золотистой крышечкой стало моим личным экстази, прочно связанным с умиротворением, возможностью быть собой и мечтой полетать на драконе. Вспомнились слова Расса:
«…влияет на область мозга, запоминающую, что тебе приносило удовольствие… мозг запомнит кайфовый момент и обстоятельства… быть твоим якорем…»
Невидимый погонщик яростно хлестал по земле огненно-синей плёткой, подгоняя сумрачных псов. Раскатисто громыхали его шаги, с воем проносились по улицам и крышам мокрые тени адской своры.
Я захлопнул окно перед самым носом чудовища, и оно защёлкало зубами, сверкая короткими злыми вспышками фиолетовых глаз, отряхнулось, окатив стекло крупными грязными каплями, подстёгнутое пастухом, вскочило на крышу пентхауса и пронеслось, громко клацая когтями по стеклянному куполу бассейна и спортзала.
Я улыбался, будто в последний миг выскочил из личного ада. На секунду напротив панорамы замерла тень громадного лица, почти скрытого под капюшоном, в глубине которого мелькнула изогнутой молнией сиреневая улыбка.
Секунда – и лицо, затмившее панораму города, скользнуло дальше, оставив меня стоять в ошеломлении. Погонщик прогнал своих псов, умыв город, собрав жару и пыль с улиц, мостов и домов, будто прошёлся щётками с жёсткой щетиной.
Ещё слышны были удары огненных плетей и раскатистый вой призрачных монстров, но уже разорванные громом и молниями пепельные тучи пропускали в прорехи косые лучи солнца, сначала узкие, как на детском рисунке, но уверенно растягивавшие мокрую истлевшую ткань серых облаков.
Манхеттен засиял огранённым опалом с бликами неоновых огней, и миллионы раз отразился каждой гранью в мокрых следах погонщика…
* * *
– Мне кажется, ему понравилось, – повернулась я к Экену, когда Никита молча вышел из столовой.
Мужчина выкладывал на блюдо большие пышные сырники с разными начинками: пюре из хурмы, варёной сгущёнки, мандариновым джемом, дольками киви с пластиком сыра, ветчиной… Мы с Маури уселись за барную стойку позавтракать. Я налила себе обычного молока.
– Тенни, я в этом абсолютно уверен, – улыбнулся повар, наполнив чашечку взбитой с ореховой пастой сметаной. – Но всё же обычную манную кашу он ещё попросит.
– Почему он её так любит?
– Скорее, напоминает себе… – мужчина тяжело вздохнул и закончил.
Я не понимала, о чём речь, но понимала, что в этом доме говорить об этом не принято. Перевела взгляд на Маури, он разломил вилкой пышный сырник и весело спросил Экена:
– Вот скажи, старый пень, как ты будешь готовить, если Нью-Йорк обесточат?
– С чего его должны обесточить? – устроился шеф-повар на высоком стуле и сделал глоток кофе.
– Ну а всё-таки? – не отставал дворецкий, с аппетитом поедая завтрак. – Вот смотри: электронные книги почти вытеснили бумажные…
– Электричество пока не вытеснили ничем, – Экен воспользовался заминкой, пока Маури запивал еду чаем, – и хороший повар сможет приготовить пищу на костре не хуже, может, даже лучше.
– Мисс Несси, скажите, а есть источник информации лучше, чем Британская энциклопедия? Её уже чем-то заменили? – лукаво смотрел на меня дворецкий.
В столовой внезапно потемнело, над островом раскатился гром небесных ударов, будто кто ударял кремень о кремень, отчего молнии с треском сыпались на землю, как сухие ветки с дерева из-под топора лесоруба. Экен засмеялся и, хитро подмигнув, спросил друга:
– Наконец, доставили погоду от твоего шамана?
Маури засмеялся и посмотрел на меня:
– Где бы нам найти рецепт борща, мисс Несси?
– Теперь всё спрашивают у Google и Yahoo, в сети есть вся информация, даже Британская энциклопедия, – ответила я на его вопрос. – А борщ… Мне кажется, Экен знает его рецепт? – Мужчины переглянулись, мне показалось, они разговаривали без слов. – Но вы же ведь хотите, чтобы я нашла что-то другое, так?
