Текст книги "Ты здесь живёшь?"

Автор книги: Ульвар Тормоудссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Оули. Знаем.

Элла. А что он сделал?

Оули. Он опорочил меня и тебя.

Элла. Что он написал?

Оули. Он… ну. Я точно не знаю что. Но опорочил.

Элла. Вот видишь. Не знаешь.

Оули. Знаю.

Элла. Ладно, тогда скажи.

Молчание.

Элла. Так что же?

Оули. Он… Ты считаешь, про него наврали?

Элла. Ну, что я говорила? Ничего ты не знаешь. Ничего. А велишь мне подписать.

Оули. Ничего я тебе не велел. Сама подписала.

Элла. Ты не сказал мне, что это такое.

Оули. Что же, по-твоему, надо подписывать то, о чем ничего не знаешь? Так, что ли?

Элла. Вот ты какой. Велишь мне подписать, а потом говоришь, надо, мол, знать, что подписываешь. Значит, по-твоему, нельзя полагаться на своего жениха? Так?

Молчание.

Элла. Вот ты какой.

Оули. Ты не знаешь, почему я подписал.

Элла. Ай-яй-яй. Бедненький женишок.

Оули. Знаешь, что сказал Хреггвидюр? Нет. Не знаешь, а сама, сама, сама…

Элла. Что сама? Ну, говори.

Оули. Хреггвидюр сказал, что будет сокращено число траулеров и рабочих в холодильнике.

Элла. Врет.

Оули. Хреггвидюр? Нет. Он в конторе у Сигюрдюра работает.

Элла. Так он и сказал?

Оули. Угу.

Элла. Ну и?

Молчание.

Элла. Он сказал, что ты и… я должны?..

Оули. Угу.

Элла. Поэтому ты и велел мне подписать?

Оули. Да.

Молчание.

Элла. Прости меня за то, что я сказала. Ладно?

Оули. Угу.

Молчание.

Оули. Правильно сделали, что подписали. Хреггвидюр сказал, что все подписывают. Сигюрдюр тоже.

Элла. Хватит об этом. Пойдем в кино или еще куда-нибудь.

Оули. И поделом ему. Зачем порочил нас?

Элла. Пошли в кино, хорошо?

Оули. Не имел права.

Элла. Конечно. Пошли!

И продолжается сбор подписей под твердым руководством Преподобия – доброго пастыря, знающего свою паству, сеятеля, отличающего добрую землю от мест каменистых, хозяина, видящего плевелы между пшеницею и с корнем их вырывающего.

Не зря ест работник свой хлеб, ибо результаты налицо.

На почте, в витринах магазинов и на телефонных столбах можно прочесть цифры, сообщающие об участии горожан в кампании по сбору подписей в защиту свободы. 99,3 % – прописью девяносто девять и три десятых процента – грамотных жителей Города добровольно заявили о своей готовности ничего не пожалеть во имя свободы.

IX

– Устал, милый? – Жена Сигюрдюра Сигюрдарсона стоит в дверях его домашнего кабинета.

Сигюрдюр не отвечает. Он лежит на диване, одна рука у него под головой, другая вытянута, ладонь покоится на животе. Он в костюме и ботинках. Лицо бледное, веки опущены, вокруг глаз морщинки.

– Устал, милый? – повторяет она, разглядывая мужа, потому что за все время их супружества он никогда не ложился средь бела дня.

Внезапно Сигюрдюр вскакивает и направляется к дверям. Жена делает шаг в сторону, пропуская его.

– Ты что-то сказала? – спрашивает он.

– Я спрашивала, устал ли ты, милый.

– Разве со мной такое бывает? – задает он встречный вопрос, проворно надевает пальто и уже в дверях отвечает: – Я думал. Думал.

X

22 декабря. В большом зале Дома собраний идет митинг. Зал полон до отказа – заняты многие сотни сидячих мест, масса народу стоит. Председательствует Преподобие.

Выступило множество ораторов. Все единодушно осудили книгу, которая ославила, оклеветала и оболгала жителей Города. Некоторые предложили отрядить к автору между рождеством и Новым годом делегацию, которая бы без обиняков передала, что лучше ему не приезжать в Город. По мнению других, следовало позволить негодяю прибыть на место – пусть потратится на дорогу да помучается в пути, а затем, когда доберется до Города, отправить его вместе с семейкой обратно. Выдвигались и иные предложения: разрешить автору беспрепятственно поселиться в Городе, но ни один житель не должен разговаривать ни с ним, ни с членами его семьи и не оказывать им никакой помощи.

Различные предложения вызвали жаркие дебаты, хотя накал страстей не вышел за разумные рамки. С жаром выступали ораторы, подбадриваемые слушателями, способными оценить по достоинству богатство высказываемых идей.

Наконец, как и на других собраниях в Городе, слово попросил председатель магистрата. Сразу же в зале воцарилась мертвая тишина.

Он поднялся на сцену, обхватил кафедру руками, выставил вперед одну ногу и, то и дело встряхивая головой, начал речь. Речь была длинная и яркая.

Рассказав, почему была предпринята кампания по сбору подписей, как она готовилась и проводилась, он обратился к присутствующим со следующими словами:

– Едва ли кто испытывает сегодня более глубокое чувство благодарности, нежели я. Ведь в книжке, о которой идет речь, я упоминаюсь чаще, чем кто-либо из нашего Города, и ославлен больше. И я преисполнен благодарности, видя, сколь все единодушны и солидарны в желании пресечь поток клеветы, который вылит на наш Город, на нас, на вас и меня. Не менее рад я и тому, сколь многие из вас готовы пожертвовать всем ради свободы, этой основы основ демократических государств. Все, да, все, готовы отдать всё ради нее. Я говорю «все», хотя знаю, что кое-кто ушел в кусты. Но этого следовало ожидать. Радость моя велика еще и потому, что обнаружилось, как мало в нашем прекрасном Городе апостолов неволи. Не знаю, известно ли вам, сколь велико число подписавших обращение: девяносто девять и три десятых процента. Цифра колоссальная. Никогда еще с благословенного часа основания нашей республики ни по одному делу не образовывалось такое огромное большинство. Эта колоссальная цифра означает, что лишь семеро, повторяю, лишь семеро из каждой тысячи грамотных жителей Города не поставили свое имя под документом, призванным защитить свободу – свободу личности жить своею жизнью в мире, свободу следовать высшей путеводной звезде – истине. (Аплодисменты.)

Дорогие сограждане! Я совершенно искренне восхищен вами. Восхищен тем трудом, который проделан при сборе подписей. Восхищен прекрасной организацией, энергией, непреклонной волей, давшими за столь краткий срок столь замечательный результат. Это учит нас, что, когда человека пытаются попрать, силы его, силы доброго начала в нем почти безграничны. Я выражаю вам самую сердечную благодарность за великолепно выполненную работу, вам, положившим много труда, – как руководству, так и рядовым исполнителям. Ибо что может высший без низшего и что может низший без руководства высшего? И что можем мы все без свободы? Что можем мы в оковах неволи? Я снова и снова благодарю вас всех, друзья мои. (Бурные аплодисменты.)

Как я обнаружил, у собравшихся нет единого мнения насчет того, что должно явиться продолжением нашей великой победы, как следует развить ее. Для свободных людей это вполне естественно, ибо свобода дарует нам право выражать свои мысли, обмениваться мнениями и спорить, иметь несхожие взгляды и отстаивать их.

Хотя я полностью отдаю себе отчет, что у меня меньше прав вносить предложения по этому делу, чем у вас, трудившихся на сборе подписей, ибо мой вклад состоял лишь в том, что я поставил свое имя на одном из бесчисленных списков, я все же позволю себе сделать это, поскольку давно знаю вас, ваше мужество и ваш ум. Трудясь на протяжении десятилетий среди вас, я знаю, что вы всегда готовы выслушать добрый совет, от кого бы он ни исходил, и последовать рекомендациям, которые могут оказаться полезными. И хотя я был всего лишь участником – скромным и незначительным участником – этого великого начинания, я позволю себе изложить свою идею, ибо, как я уже сказал, что может высший без низшего?

Однако я подчеркиваю, что вам, а не мне решать, как нам развить одержанную победу. Вам, а не мне, лишь одному из вас, принимать окончательное решение. (Аплодисменты.)

Сегодня у нас двадцать второе декабря. Завтра день святого Торлаукюра. Послезавтра – сочельник. Решая наше дело, мы должны твердо помнить об этом.

Что возвещает нам рождество? Уверен, ни у кого из вас нет на этот счет сомнений. Это – мир. Мир между людьми. Мир между народами. Мир – союзник свободы, ее причина и ее следствие. Об этом мы должны твердо помнить. И, обращаясь к вам, я повторяю, что никто, подчеркиваю, никто не опечален происшедшим так, как я. Об этом я также прошу вас твердо помнить, когда вы станете обдумывать предложение, которое я собираюсь вам изложить.

Но мы говорим о мире. О мире и рождестве. О мире, о котором мы так часто забываем в повседневной суете, о рождестве, о котором мы, к сожалению, вспоминаем лишь ненадолго каждый год, хотя оно должно занимать наши мысли всегда. Об этом я и собираюсь говорить. Отсюда и мое предложение.

Молодой человек в далеком городе пишет о нас книгу. Книгу ужасную и отвратительную. От этого никуда не уйти. Совершивший такое, в том числе и он, не вправе ждать ничего хорошего. Совершившего такое должно наказать. Знаю, об этом у всех нас единое мнение.

Но каким должно быть это наказание?

Оно должно быть суровым, но гуманным. Негуманное наказание в конечном счете оборачивается против наказывающего, однако гуманное наказание карает того, кого следует покарать. Поэтому я не могу согласиться с теми, кто предлагает не пускать сюда этого молодого человека. Не могу я и согласиться с теми, кто предлагает разрешить ему приехать сюда, а затем подвергнуть остракизму. Такие наказания негуманны. Наказания подобного рода могут вступить в противоречие с самой идеей наказания. Разумеется, я прекрасно понимаю, отчего возникают такие идеи, и с уважением отношусь к ним как к таковым, поскольку всем нам думается о мести.

Но что сказал нам Иисус Христос, научивший людей заповедям счастья, которые вы, я знаю, все помните и храните в своих сердцах. Вот его слова, и пусть Преподобие меня поправит, если я ошибусь: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас… Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую».

Великие это слова и мудрые, недаром они принадлежат Христу. Они учат нас, что есть наказание человечное, наказание мирное. Смысл этих слов я и кладу в основу своего предложения.

(Тишина, гробовая тишина.)

Поясню подробнее.

Если мы вдумаемся в слова Христа, смиренные и полные глубокой мудрости, и приложим их к нашей ситуации, то вот что должно стать во главу угла.

Человек, написавший эту многократно упомянутую книгу, – наш враг. Мы должны возлюбить его.

Он причинил нам зло и излил на нас ненависть. Мы должны сотворить ему благо.

Он проклял нас. Мы должны благословить его.

Он нанес нам обиду, и мы должны молиться за него все это рождество.

Он ударил нас, всех нас, по щеке, и нам следует подставить ему другую.

Вот какое наказание приличествует нам, людям образованным и свободным, применить к нему, вот что возвысит нас. Наказание человечное и мирное, наказание рождественское, наказание христианское, наказание справедливое.

Потому я говорю вам, дорогие мои друзья: не дадим на пороге торжества света и мира жажде мести руководить нашими поступками. Пусть добро возобладает в наших уязвленных сердцах. Проявим человечность. А сделаем мы это так: вручим автору хулы, когда он к нам приедет, подписной лист и станем обращаться с ним так, словно он ничего дурного не совершил, словно он один из нас.

Сам я, как председатель библиотечной комиссии, принял решение, которое согласуется с тем, что я сказал, исходя из заветов нашего Спасителя. Я решил, что этот человек получит обещанную ему должность, невзирая на зло, которое он нам причинил. Он ударил меня по щеке. Я подставляю ему другую.

Надеюсь, вы тоже сможете поступить по-христиански: скажете «добро пожаловать» этому молодому человеку, приехавшему работать в наш Город, тепло встретите его и его семью, помянете их в своих рождественских молитвах.

Вижу, вы удивлены. Но подумайте как следует, загляните вперед. Как удивится этот молодой человек, когда обнаружит, какой мы ему оказываем прием! Какие он испытает чувства? Не охватит ли его душу ощущение вины? Не станет ли червь сомнения глодать его? Не подействует ли наше поведение на него как наказание, человечное наказание, которым мы можем гордиться? И кто знает, кто знает, может быть, именно эта наша гуманность заставит его свернуть с неверного пути? Кто знает, может быть, дух его очистится от грязи и скверны злобности и распадутся оковы ненависти? И что за человек предстанет тогда перед нами? Возможно, прекрасный человек: верный, честный и правдивый. И мы спасем заблудшую овцу, наставим грешника на путь истинный, совершим благое дело перед ликом господним.

Об этом я прошу вас поду… поразмыслить.

Я вновь приношу вам свою благодарность и желаю хорошего счастливого рождественского праздника.

Благодарю за внимание. Да благословит вас господь. (Крики «ура» и продолжительные аплодисменты. Платки у глаз и носов.)

Больше речей не произносилось. Из зала раздались возгласы: «Правильно, так и надо обойтись с ними!», послышались слова «богобоязненность», «великолепно», «сердечность»; снова раздались аплодисменты, зазвучали крики «ура». На том собрание закрылось.

На ступеньках у входа в Дом собраний стояли Сигюрдюр Сигюрдарсон и Преподобие, провожая взглядом последних участников митинга. Они встали там, когда народ начал расходиться, прощались с каждым за руку, принимали благодарности, желали счастья и хорошего рождества.

– Ты бесподобен, милый Сигюрдюр, – робко проговорил Преподобие.

– Не надо, – оборвал его Сигюрдюр. – Ты на велосипеде?

– Нет. – Преподобие слегка растерялся.

– Хорошо. Я провожу тебя. – Они молча двинулись по украшенной к рождеству Главной улице, ярко освещенной фонарями и рождественской рекламой всех цветов радуги.

– Тебе никогда не приходило в голову, что можно продавать рождество в упаковке? – вдруг спросил Сигюрдюр.

– Продавать рождество? Никогда не думал об этом.

– Ну конечно, – отозвался Сигюрдюр, ускоряя шаг.

Преподобие не нашел что сказать, и они молча продолжили путь. У своего дома Сигюрдюр остановился.

– Хочу попросить тебя о небольшой услуге, – сказал он.

– До конца праздников я занят по горло, сейчас самая горячая пора.

– Услуга-то пустяковая, времени отнимет мало.

– Тогда зачем тебе помощь? В эти дни ты свободен.

– Я лицо заинтересованное.

– Тем более.

– Это – деяние во имя человечности.

– В таких делах ты, похоже, толк понимаешь.

– Во имя человечности и любви.

– Мне и без твоих поручений есть чем в эти дни заниматься: сочинять проповеди, крестить, венчать. А дела во имя любви – это твоя специальность.

– Да уж, проповеди сочинять! А тот сборник проповедей, что я тебе в позапрошлом году подарил, ты уже целиком использовал? Ладно, поговорим послезавтра.

Сигюрдюр отвернулся от своего пастыря и товарища и, не прощаясь, вошел в дом. В подвал.

XI

– Пьетюр, возьми трубку. У меня все руки в муке.

– Что? – Пьетюр выключил пылесос.

– Телефон. Возьмешь трубку?

– Слушаюсь, начальница.

– Пьетюр Каурасон? – спросил голос в телефоне.

– Я.

– Междугородная. Алло, алло. Город. Пьетюр Каурасон у телефона.

Треск.

– Пьетюр Каурасон?

– Да, я. С кем я, прошу прощения, говорю?

– Я звоню тебе, Пьетюр Каурасон, не затем, чтобы представляться, – ответил голос. – Я звоню тебе, чтобы сообщить: здешние жители в ужасе от той клеветы, которую ты ни за что ни про что возвел на них. Многие приняли твои писания так близко к сердцу, что боятся выходить на улицу, вот как ты их ославил. Мне, видимо, надо бы тебя с этим поздравить. Надеюсь, что гонорары за твои опусы пойдут тебе и твоему семейству впрок. Порочить людей ты мастер.

И отбой. Пьетюр еще какое-то время прижимал трубку к уху, словно ожидая продолжения разговора, но слышался только треск.

– Кто это звонил? – крикнула из кухни Вальгердюр.

– По-моему, я уже это слышал, – сказал Пьетюр и положил трубку.

– Кто это был? – повторила она.

– Какой-то идиот паршивый, – тихо ответил он.

– Кто-кто?

– Какой-то осел из Города, – произнес он и включил пылесос.

– Откуда ты знаешь, что он из Города? – спросила она, но вопрос потонул в шуме пылесоса или был всосан им.

– Вспомнил! – через некоторое время воскликнул Пьетюр и выключил пылесос. – Вспомнил.

– Что вспомнил? – спросила Вальгердюр, меся тесто.

– Это глава из моей книги, – ответил он и направился на кухню.

– О чем ты? – Она оторвала взгляд от теста.

– Тот, что звонил, прочитал мне главу из книги.

– Кто это был?

– Не знаю. Он не назвался. Прочитал главу почти слово в слово и повесил трубку. В точности как в книге сказано.

– Н-да, – вздохнула она, продолжая месить тесто. – А зачем ему это понадобилось?

Он не ответил. Присел на краешек кухонного стола, уперся одной ногой в пол и принялся качать другой. Отщипнул кусочек теста и сунул в рот.

– Не ешь сырое. Вредно.

– Ты скоро кончишь?

– Надо еще все пожарить. Который час?

– Четыре, – ответил он и снова отщипнул кусочек теста.

– Прекрати сейчас же. – Она ударила его по пальцам. – Сходи-ка лучше за малышкой. Она у соседей внизу.

В этот момент опять зазвонил телефон. Снова междугородная, снова тот же голос. На этот раз он сказал:

– Хочу подтвердить то, что сказал тебе раньше, Пьетюр Каурасон. И заруби себе на носу: может быть, мои слова показались тебе знакомыми, но я не книжку вслух читал – новую мерзкую книжку, слова эти сказаны всерьез и по суровой необходимости. Да, Пьетюр Каурасон, гнусное дело у тебя на совести.

После того как телефон зазвенел в третий раз и передал высказывания, похожие на предыдущие, Пьетюр сел на диван и уставился на елку в углу.

– Вальгердюр! – громко окликнул он жену.

– Что? – донеслось из кухни. – Опять он?

Пьетюр не ответил. Жена вошла в гостиную, села рядом и потянулась.

– Не принимай близко к сердцу, – сказала она, зевая.

– Он сказал, что, когда я приеду в Город, мне надо остерегаться. Оберегать тебя и малышку.

– Чушь.

– «Получишь по заслугам» – вот его слова.

– Пьетюр, милый. Плюнь. В таких городах всегда есть несчастные люди – слабоумные или ненормальные. Тебе звонил ненормальный. Какие у этой публики могут быть с тобой счеты? Ты им ничего не сделал.

– Тревожно как-то.

– Брось. Лучше поцелуй меня, – весело сказала она, встала, наклонила огненно-рыжую голову и поцеловала его в губы. – Вот так-то. А теперь займемся делами. Мы ведь будем праздновать рождество?

– Ты помнишь рецензию? – продолжал он. Ее веселье ему не передалось.

– Помню, ты рассказывал.

– Будто бы роман о людях из Города. Будто…

– Чепуха, – перебила она. – Ты же не знаешь людей из Города. Вставай. – Она подошла к нему, взяла за руки и попыталась поднять.

– Почему он звонит? – произнес он, вставая.

– Наверняка какой-то ненормальный, сам не знает, что делает. Сходи-ка за малышкой.

Он послушался. Вернувшись, он застал жену в ванной. Она стояла в неглиже перед зеркалом и причесывалась. Он сказал:

– Конечно, и такое могло случиться.

– Ты все о том же.

– Случайности часто бывают странными.

– Однако не странная случайность, что мне сейчас надо остаться одной, – сказала она, заканчивая причесываться. – Закрой-ка дверь.

Он закрыл дверь. Прошелся по квартире. Сел на диван. Встал. Снова прошелся. Опять сел.

– Готовься, Дед-Мороз, – произнесла она, выходя из ванной в самом нарядном своем платье.

– Вальгердюр, – начал он, не двигаясь с места. – Если сравнивать разные места из моего романа с действительностью, то могло оказаться, что все совпадает и что он – точный пересказ реальной жизни и…

– Ты совсем спятил, – резко оборвала она. – Хватит фантазировать. Переодевайся. Через десять минут к столу.

Она отнесла на кухню утюг, разложила по тарелкам копченое мясо, и вскоре ее улыбающееся лицо показалось в дверях спальни.

– Уже время. С рождеством тебя, малышка, с рождеством тебя, большой дядя. – Она поцеловала обоих, и вся семья принялась за мясо.

– Это – рождество? – спросил ребенок, обводя взглядом свечи в подсвечниках, мясо на блюде, пиво в стаканах, лепешки, бобы и красную капусту.

– Конечно, малышка, если тебе так нравится, – сказала мать и погладила девочку по голове. И семья стала поглощать малышкино рождество.

– Хватит, наверное, – сказал Пьетюр, кладя нож и вилку на пустую тарелку.

– Как же это? У нас еще каша с миндалем.

– Чего хватит? – спросил ребенок. – Рождества?

– Нет, малышка, папа дурачится.

И они стали дальше поглощать рождество.

Потом перешли в гостиную и принялись распаковывать рождество, восхищались подарками, смеялись, иногда даже чуть-чуть плакали от радости, играли, пели, и девочка, усталая и счастливая от всего этого рождества, легла спать, забыв про все остальное на свете.

Уже пробило полночь. Пьетюр и Вальгердюр сидят в своей скромной гостиной. Перед ними бокалы с красным вином и сыр. Он спрашивает:

– Скажи, пожалуйста, почему ты никогда не хотела говорить со мной о том, как не стало твоих родителей? Я знаю только, что они погибли в Городе во время пожара. Твое молчание всегда казалось мне, мягко говоря, труднообъяснимым. Теперь же, когда мы переезжаем в Город, ты должна рассказать мне, как все произошло.

На ее зеленые глаза навернулись слезы.

– Ничего удивительного, что мне не хотелось говорить об этой ужасной истории. Единственное, что я знаю: они заживо сгорели в доме. Почему? Как? Ничего об этом не знаю. – Она помолчала. Потом добавила: – Пока я ничего точно не знаю, а лишь подозреваю, мне представляется, я не вправе делиться с кем-нибудь своими мыслями. Даже с тобой. Не могу из-за родителей, а еще из-за того, что человеческая жизнь – это всегда человеческая жизнь, даже если…

Она снова умолкла. Они долго сидели молча.