Текст книги "Ты здесь живёшь?"

Автор книги: Ульвар Тормоудссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

– Ей-богу, не знаю, – ответил пастор и сцепил пальцы. – Ничего похожего в моей жизни не бывало. Среди нас объявился пророк. Вы такое слыхали?

– Ты, Оулавюр?

– Я? Черт возьми, не знаю.

– Так я и думал. – Сигюрдюр ухмыльнулся. – Просто уверен был. Но хватит об этом. У меня есть план. Предлагаю начать сбор подписей против автора, написавшего такую книжку. Нам надо постараться закончить это до рождества и устроить общее собрание жителей Города в Доме собраний. Что скажете?

– Зачем собирать подписи, ежели все, что он написал, правда? – глухим голосом спросил Преподобие.

– Мы будем, разумеется, утверждать, что все это от начала до конца ложь. И, как я вам только что дал понять, ложь оскорбительная. Не забывайте, никто в Городе эту книжку еще не читал.

– Народ в нашем городе без труда достанет ее. Постараются, как пить дать: еще бы, такой лакомый кусочек – целая книжка, набитая сплетнями о ближнем. Уж я-то своих людей знаю, – сказал пастор.

– Об этом мы позаботимся, – ответил Сигюрдюр. – Ладно. Позже мы решим, что делать с подписями, а также как нам принять автора, когда он к нам приедет. Вы ведь не забыли, что он приезжает к Новому году?

– Еще не легче, – заметил полицейский.

Преподобие пошевелил губами. Никто ничего не услышал.

– Ты что-то сказал? – спросил сосед.

– Он хотел спросить, как это возможно, – ответил Сигюрдюр Сигюрдарсон и улыбнулся широкой, от уха до уха, улыбкой. Он прикрыл от удовольствия глаза, из кривого носа с побелевшим кончиком послышались свистящие звуки.

– Что-то я не слышал, – сказал полицейский, удивленно следя за мимикой товарища.

– Я тоже, но знал это, – отвечал Сигюрдюр. – Я даже знаю, что ты сейчас скажешь: «А ты врешь»…

– А ты врешь, – произнес полицейский как по заказу и вскочил.

Сигюрдюру стало весело. Тело его затряслось от смеха – сначала утробного, затем вырвавшегося наружу, голова закачалась, словно маятник. Смеялся он громко и долго.

Наконец он простонал:

– Не правда ли, Преподобие? – И шепнул неподвижному полицейскому: – Сейчас он скажет: «А? Чего?»

– А? Чего? – Преподобие поднял голову и посмотрел на Сигюрдюра, который снова зашелся в хохоте. – Что это с ним? – спросил он полицейского.

– Все правильно! – ответило полицейское начальство, глядя на своего товарища, который корчился и задыхался от смеха. – Ему невмоготу.

Однако Сигюрдюр Сигюрдарсон недаром был человеком уважаемым. Он выбрался из самого длительного в жизни приступа смеха, как выбирался из других периодов своей биографии. Отсмеявшись, он обратился к товарищам со следующими словами:

– Ну вот что, ребята. Сейчас я вам объясню, откуда моя прозорливость. Садитесь-ка. Я прочитаю вам главу из книжки, о которой мы говорили.

После этого Сигюрдюр начал читать главу, которая сейчас заканчивается. Он следил, чтобы товарищи не заглядывали в книжку, и очень веселился, чего никак нельзя сказать о его слушателях, по крайней мере если судить по выражению их физиономий на протяжении чтения: они сидели неподвижно и все время менялись в лице – чернели, краснели, бледнели или белели как полотно. Когда чтение закончилось, они произнесли приводимые ниже реплики:

Преподобие[18]18
  По техническим причинам разрядка заменена болдом (Прим. верстальщика)


[Закрыть]. С меня хватит.

Оулицейский. По-моему, надо тяпнуть чего-нибудь покрепче этого поганого красного вина.

Когда они произнесли эти слова, руководитель зачитал их реплики из книги. Это их доконало.

VI

Прибыл херес из Рейкьявика.

Его налили в хрустальные рюмки, изготовленные, проданные и купленные исключительно для того, чтобы из них пился херес.

– Хорошо. Не провозгласить ли нам тост за юбилей клуба?

Семь хрустальных рюмок поднимаются, звенят. Их пригубляют, снова ставят на стол. Слышится причмокивание. Вздохи.

Семь женщин.

Они тесно сидят вокруг стола. Белая мраморная столешница, темная каменная нога. На столе две посеребренные пепельницы, настольная зажигалка в виде мраморного Аполлона, бутылка хереса с белым бумажным жабо на горлышке и другая наготове в плетеной корзинке, подставки для рюмок из китовой кости и семь хрустальных рюмок. Четыре женщины сидят на слегка изогнутом угловом диване, обтянутом желтым плюшем. Напротив них, на стульях, – три другие.

Люстра, висящая примерно в метре над столом, отбрасывает неверный свет на убранство и на присутствующих, на желто-зеленые стены под зеленым потолком, который от этого кажется еще более зеленым – можно сказать, бесконечно зеленым и далеким.

Картины в больших резных золоченых рамах, проданные как творения старых мастеров, продуманно развешаны на стенах. На окнах плюшевые шторы. У фасадной стены, почти возле окна, стоит рояль. Между окном и роялем торшер с выпуклым стеклянным абажуром. На фасадной стене ковер, подсвеченный с двух сторон. В углу белая статуя Афродиты. Ничего лишнего. Никаких пустот. Научно рассчитанная гостиная.

– А какого, собственно говоря, цвета ковер, милая Уна? – спрашивает женщина № 2.– Когда зажжена эта великолепная, так и хочется сказать, божественная люстра, цвет ковра не разглядишь. Откуда она у тебя?

– Ковер некрашеный, он только протравлен, милая моя номер два. Мне не нравятся ковры с узорами, – произносит Уна и для вящей убедительности вздергивает свой курносый нос. – А у тебя, кажется, ковер с узором, милая моя номер пять?

– Муж во что бы то ни стало хотел именно тот, что у нас, и никакой другой, – отвечает № 5.– Черт, пришлось уступить. А мне он не нравится. Ни капельки.

– Ни капельки не нравится, – говорит женщина № 1.

– Понимаю, – кивает № 2.– Однако, милая Уна, откуда у тебя эта люстра? Тебе задают сразу столько вопросов, что ты не успеваешь отвечать, а? Ха-ха-ха.

– Спроси Эрдлу, – отвечает Уна. – Это она мне купила.

– Надо же, – произносит № 2.– У тебя такой хороший вкус, Эрдла? Да? Ха-ха-ха.

– Конечно, хороший. Вот взгляни. – Эрдла показывает кружево на груди.

– Боже, какая красота! – восклицает № 2. – Поразительно красиво. Неужели сама сплела?

– Честно скажу, – отвечает Эрдла, – целый вечер на это ушел.

– Один вечер! Немного, – говорит женщина № 1.

– Девочки, ваше здоровье, – произносит Уна.

Еще шесть раз звучит «ваше здоровье».

– К нам в Город вроде бы приезжает новый библиотекарь, – сообщает женщина № 3.– Писатель.

– Вот как, номер три? – замечает Уна.

– Номер три, не хочешь закурить? – спрашивает Эрдла из магазина «Цветы и ювелирные изделия» и делает гримасу. – Курение продлевает жизнь.

– Эрдла, у тебя новое кольцо? Позволь-ка взглянуть. Потрясающе красивое, – говорит № 2.

– Скорее, оригинальное, – выражает свое мнение № 5.

– Пожалуй, – соглашается № 2. – Я вот только не припомню, чтобы мне встречалось такое оригинальное кольцо. Оно, верно, немало стоило, а? Или, может, ты кольца напрокат из магазина берешь? Ха-ха-ха.

– Да, оно мне дорого встало, – подтверждает Эрдла.

– Сколько же? – спрашивает женщина № 5.

– Отгадай-ка, милая номер пять, – отвечает обладательница кольца.

– Десять тысяч?

– Десять тысяч! Слыхали? Десять тысяч!

– Ну, вот это стоило десять тысяч, и муж счел, что это совсем немало. – Женщина № 5 демонстрирует гладкое золотое кольцо с красным камнем. – Он, по правде говоря, был в бешенстве.

– Сто тысяч? – высказывает предположение № 2.

– Сто восемьдесят три тысячи, – сообщает владелица, наклоняет голову набок, выставляет кольцо на свет, крутит его на пальце.

– Сто восемьдесят три тысячи, вот это да, – произносит № 1. – Не скажешь, что у нее денег нет.

– У меня всегда есть деньги, – заявляет Эрдла, краснея от радости и счастья. – И всегда будут. Выпьем за это.

Пьют за это.

– Говорят, его жена – дочь той четы, что несколько лет назад погибла такой ужасной смертью, – говорит № 3.– Отец ведь был братом Йоуи На Деревяшках? Так мне смутно помнится.

– Совершенно верно, – подтверждает Уна. – А что ты все молчишь, милая моя номер четыре? Что-нибудь не так?

– Жутко голова болит. У меня вечно так при этих делах, – невесело отвечает № 4.

– Выпей еще хереса, – советует Уна. – Вино снимает головную боль.

– Именно, снимает головную боль. Наверняка, – соглашается № 1 и спешит воспользоваться приобретенным знанием.

– Да я вижу, у тебя новый настенный ковер, – с интересом замечает женщина № 2. – Аусгердюр ткала? Великолепный. Настоящие, естественные цвета овечьей шерсти. А узор! Магические знаки, не так ли? Уж не увлеклась ли ты магией? Ха-ха-ха.

– Он из южноамериканской шерсти. Купила несколько лет назад в Каструпе[19]19
  Каструп – аэродром под Копенгагеном.


[Закрыть]. Просто раньше не вешала. А называется он «Морозные узоры», – отвечает хозяйка. – Под стать времени года, вам не кажется?

– Вполне, – поддакивает № 2.

– Занятно, – произносит № 5.

– Да, под стать времени года, – поддерживает № 1. – Да, точно. Мне тоже так представляется.

– Вы что-нибудь об этом новом библиотекаре знаете? – спрашивает № 3.

– Еще хереса, милая номер четыре? – задает вопрос Уна.

– Пожалуй. Только капельку.

– Херес капельками не пьют, – говорит Уна, наполняя рюмку № 4. – Кому еще? Кто еще хочет хереса? Я потом найду еще кое-что для вас.

Пять женщин хотят еще столичного хереса.

– Пойду поставлю кофейник, – говорит Уна. – Я быстро. Пейте пока херес, не стесняйтесь.

И хозяйка дома встает – высокая, стройная, статная – и покидает комнату походкой, обладать которой хотели бы все женщины, но обучиться ей невозможно.

И словно прорвало шлюз.

Шесть голов вытягиваются над мраморным столом под хрустальной люстрой. Слышится шесть вариантов шепота.

– Как ты могла? Зачем ты все время заговаривала об этом новом библиотекаре? Здесь это абсолютно неуместно. Я просто не понимаю тебя.

– А что тут плохого? Разве к нам не приезжает новый библиотекарь? Я так слышала. А еще слышала, что жена его – племянница Йоуи На Деревяшках. И что новый библиотекарь написал книгу. Что же тут такого?

– Как, ты ничего не слыхала? Не знаешь, что он написал книжку кое о ком из нашего Города? Между прочим, и про Уну тоже. Говорят, написал, будто она «такая» – ну, ты понимаешь, о чем я, – и будто она встречается с одной из здешних дам каждый божий день, а порой и несколько раз на дню. Кое-кто утверждает, что с женой Сигги Страуса.

– Да что вы такое говорите? Этого я не слыхала. Надо же! Просто поразительно! Но какое бесстыдство! И ничего-то я не знала. Почему же вы мне не рассказали? Могли подать знак.

– Я думала, это любому известно. Все говорят. Я пыталась дать тебе знак. Потом решила, что вы как-то не поладили. Да, не поладили, раз ты все возвращалась к этой теме. И ты не заметила ее реакции? Она же, бедняжечка, все время переводила разговор на другое. Еще бы. Не дай бог влипнуть в такую историю.

– Что мне делать? Боже милостивый, что же мне делать? Она, наверное, считает, что я это неспроста. Попросить у нее прощения? Поговорить с ней наедине?

– Да что ты, милая, ни в коем случае. Только хуже сделаешь. Держись как ни в чем не бывало. Уладится. Не девочка она, Уна наша. Не девочка. Да и незлопамятна.

– Да, незлопамятна, ты права. Ой, как нехорошо.

– Не убивайся. Уладится. Нельзя ведь все знать. Я, к примеру, узнала про это только сегодня. А? Ха-ха-ха. Там много всего. Другой вопрос – правда ли это? Например, что наш скопец божий, когда уезжает куда, водит к себе шлюх. Не зря говорят в народе: коли скверно, значит, верно. А по вечерам он будто бы читает порнографические журналы и водку хлещет. А что девица, если разобраться, и не девица вовсе. Известно, что она не только со Страусом одним спала. Фантастика, не правда ли?

– А вот это, насчет Уны? Неужели правда? Взгляд у нее какой-то странный! А походка! Ни у кого такой нет. Нет, не может быть. Нет, нет, не говори!

– Как по-вашему, верно это? Вот бы выяснить! Ненароком. Или хоть увидеть.

– Да ну тебя. Совсем спятила. Да-да, спятила.

– Правда ли это? Не знаю, так говорят. Муж утверждает, что быть этого не может. Будь это правда, Сигюрдюр позаботился бы, чтоб книжка не вышла. А как бы он смог помешать? Он ведь не господь бог, наш Страус. А? Ха-ха-ха. По-моему, Сигюрдюр выпутается, он привычный. Да, он к такому привычный, наш Сигюрдюр.

– А вам действительно не хотелось бы взглянуть хотя бы разок…

– Прошу, девочки, кофе подан.

Шесть женщин гуськом переходят из гостиной в столовую. Раскрасневшиеся – разумеется, от хереса, – улыбающиеся, они ободряюще кивают хозяйке.

– Садитесь, пожалуйста. Ты не сядешь здесь, с этого конца, милая моя номер четыре? Мне будет тогда лучше видно, как ты себя чувствуешь.

– И проследи, чтобы она фигуру сохранила, – говорит № 2. – То, что еще сохранилось. А? Ха-ха-ха.

– Ой! – вскрикивает Эрдла, оглядывая накрытый стол. – Скажу, как та баба из сказки: хотелось бы проснуться, снова уснуть и наесться[20]20
  Неточная цитата из романа Й. Тороддсена «Юноша и девушка», где герой, большой любитель поесть, видя, что ему не отведать всех яств, которыми уставлен стол, говорит: «Мне бы хотелось уснуть, проснуться и снова приняться за еду».


[Закрыть].

– Да тут только меренги! – отвечает женщина № 5.

– Именно, меренги, – вступает в разговор № 1. – Они самые и ничто другое.

– В жизни не видала такого красивого кофейного стола, – говорит № 3. – Уна, дорогая, ты просто гений.

– Спасибо тебе, милая моя номер три. Прошу вас, угощайтесь. Пожалуйста, отведай вот этого, милая номер три. Древнеримский рецепт. Привезла его с Крита в позапрошлом году. Ну, пожалуйста. Не отрежешь ли себе кусок меренгового торта, милая моя номер один? Ты ведь так любишь меренги.

VII

– Последний день. Удивительно приятное чувство, – говорит Вальгердюр Йоунсдоухтир, тщательно моя посуду. – Мне хотят устроить прощальный ужин.

Пьетюр Каурасон молча вытирает посуду.

– Будет шампанское.

Пьетюр молчит.

– А потом, может быть, куда-нибудь поедем.

Молчание.

– Ты заберешь Малышку?

– Я сама приду, – говорит ребенок. – Мама, можно? Можно?

– Жди меня поздно.

– Мама, можно?

Молчание.

– Заберешь?

– Посмотрим, милая.

– Ну, можно?

– Будет видно.

Молчание.

– Пьетюр, ты словно язык проглотил. В чем дело?

Молчание.

– Тебе неприятно, что я одна иду со своими? Ревнуешь?

– Странно как-то это.

– Что же тут странного, если я посижу со своими? Они ведь хотят попрощаться со мной.

– Не в этом дело. Иди, конечно.

– В чем же тогда? – спрашивает она, выпуская воду и обмывая раковину.

– В книжке, – отвечает он, вытирая ножи и вилки.

– А что с ней?

– Похоже, распродана.

– Распродана?

– Да, ее нет ни в одном книжном магазине.

– А в издательстве? Ты Гюннара спрашивал?

– Говорит, распродана.

– А допечатку дать он не собирается?

– Утверждает, что набор рассыпан. Литер, мол, не хватает.

– Распродана, – задумчиво повторяет Вальгердюр, вытирая стол. – Чем же ты недоволен? Не часто бывает, чтобы весь тираж разошелся за две недели до рождества.

– В том-то и дело. Так книги не расходятся. Особенно у дебютантов.

– Что же могло случиться?

– Не знаю. – Пьетюр перетер ножи и вилки и вешает полотенце. – Странная история.

– Ну, бывает. Радоваться надо.

– Радоваться! Ты говоришь, радоваться. А я вот не знаю, радоваться ли. Я вчера спросил ребят у нас на почте, читали ли они книжку. Ни один не читал. Я еще поспрашивал народ, и оказалось, никто ее даже в глаза не видел. Ты кого-нибудь спрашивала?

– Да. Конечно.

– Ну и?

– Из тех, с кем я говорила, никто ее не читал.

Пауза.

– Странно, тебе не кажется?

– Да, безусловно странновато.

VIII

В Доме собраний кипит работа. Там обосновался Преподобие, оттуда он руководит сбором подписей. Помогает ему отряд добровольцев из клуба «Ротари», из Женского союза, из общины моравских братьев[21]21
  Моравские братья – протестантская секта.


[Закрыть].

Дел невпроворот.

Сначала читается список избирателей. Затем – список всех жителей Города. Под конец заглядывают в церковные книги. После этого список избирателей сличается со списком жителей, список жителей – с церковными книгами, церковные книги – со списком жителей и списком избирателей.

Все найдены.

Затем грамотных жителей Города отделяют от неграмотных Это проделывается быстро и без затруднений.

На следующем этапе всех грамотных жителей Города расписывают по улицам и номерам домов. После этого их разбивают на три категории: тех, кто, вероятно, подпишется («возможных»), тех, о ком что-либо сказать трудно («неясных»), и тех, кто едва ли подпишется («невозможных»).

Потом начинается распечатка на пишущей машинке. Имена[22]22
  Списки лиц в Исландии, в частности телефонные книги, составляются в алфавитном порядке имен (к примеру, Йоун Адальбергссон, Йоун Адальбрандссон и т. д.).


[Закрыть] лиц первой категории печатаются по восемь-двенадцать на странице, предпочтительно по двенадцать, если удается уместить. Этот список печатается в трех экземплярах. Вторая категория печатается таким же образом. Имена лиц третьей категории располагаются в алфавитном порядке – сколько умещается на странице. После имени указывается адрес. Списки последних двух категорий печатаются в десяти экземплярах.

Затем за дело берутся рабочие группы.

Первая группа получает два экземпляра списков всех «возможных». Один экземпляр остается в правлении движения по сбору подписей: у пастора (представителя «Ротари»), председателя Женского союза и председателя общины моравских братьев. Задача этой первой группы – решить, кто пойдет за подписями к лицам, значащимся в списках, распределить списки и вручить их сборщикам. Для каждой улицы группа назначает ответственного сборщика. Он следит, чтобы списки не затерялись, и должен вернуть их в первую группу после того, как сборщики отметят крестиком имена тех, кто поставил свою подпись на самом подписном листе. Списки с такими отметками поступают затем в правление, которое переносит пометки сборщиков в свой собственный список. Хороший сборщик записывает замечания против имен тех, кто выразил несогласие, и эти замечания, естественно, вносятся в список правления.

У второй группы задача сходная, но потруднее. Ей надо особо тщательно подобрать сборщиков: они будут иметь дело с людьми, реакция которых заранее неизвестна, и потому их отношение и результат работы почти целиком определяются тем, окажется ли сборщик кем надо, когда надо и где надо. Крайне важно также отобрать таких сборщиков, которые смогли бы кратко и четко изложить реакцию «неясных», потому что место, отведенное для пометок в списках, весьма ограниченно и должно быть использовано наилучшим образом. По возвращении в центр списки обрабатываются так же, как и списки первой группы.

Третья группа выполняет самую сложную задачу и работает в тесном контакте с правлением. Группа эта состоит из лиц, давно занятых благотворительной деятельностью в Городе и потому знающих его лучше, чем другие. Прежде всего группа изучает списки «невозможных» и убеждается в их «невозможности». Затем берется список избирателей: с его помощью при повторном анализе перечня имен выбираются лица, которые явно поддерживали большинство на последних выборах в магистрат. По окончании этой работы снова просматриваются списки, но на сей раз для сопоставления берутся предыдущие списки избирателей. Затем на таких же листах, на каких напечатаны имена «возможных» и «неясных», распечатываются имена тех «невозможных», которые по рассмотрении стали «неясными» либо же «возможными». Эти списки передаются в первую и вторую группу. После этого в распоряжении третьей группы оказывается уточненный список грамотных лиц, которые и после обсуждения остаются «невозможными». Теперь берутся церковные книги. По ним устанавливаются родственные и иные узы, и в списке имен вносятся соответствующие знаки. Вновь берутся списки избирателей, и обдумывается, как на последних выборах могли голосовать родные и близкие данного «невозможного». Количество знаков в списках для сбора подписей при этом возрастает. Затем список снова Перепечатывается в уже несколько подчищенном виде, то есть происходит аналогичное тому, что происходило при первом рассмотрении. Когда группа получает третий вариант списка «невозможных», начинается то, что участники кампании по сбору подписей между собой называют – в шутку, разумеется, – «поисками покойника». Заключаются эти поиски в подробном и всестороннем обсуждении личных качеств каждого оставшегося в списке. Как легко догадаться, обсуждение это зачастую бывает достаточно долгим. Обсуждаются также личные качества родственников «невозможного», его имущественное положение и отыскиваются уязвимые места в его личной жизни, если таковые имеются. Таким образом, число «невозможных» снова сокращается, ибо почти в каждом человеке всегда можно что-нибудь найти. Имена тех, кто при «поисках покойника» оказался не столь уж «невозможным», включаются в особые списки, которые передаются непосредственно правлению. Оно само отбирает людей для бесед с лицами из этого списка. Обычно эта задача поручается кому-либо из правления. По окончании «поисков покойника» третья группа со списками тех, кого до сих пор не удалось перевести даже в «неясные», встречается с правлением. Группа и правление совместно проводят еще один, окончательный поиск, который остряки называют «потрошением». Все садятся за круглый стол, и потрошение осуществляется методом «мозговой атаки»[23]23
  «Мозговая атака» («брейнсторминг») – обсуждение проблемы, при котором каждый выдвигает любые, в том числе самые нелепые, предложения.


[Закрыть], широко известным в западном мире и дающим хорошие результаты.

Компьютер? Нет, нам этой чепухи не надо!

На подписном листе помещен следующий текст:

«Мы, нижеподписавшиеся, настоящим выражаем решительный протест против писаний, которые вы позволили себе издать в виде книги под заглавием «Ты здесь живешь?».

Эта книга лжива и оскорбительна для людей, живущих в данном Городе, она пробуждает в человеке самые низменные инстинкты.

Нам известно, что тот единственный контакт, который у вас был со здешними жителями, обернулся для вас большим благом, и поэтому мы не понимаем, как вы могли унизиться до такой клеветы.

Настоятельно рекомендуем вам прекратить писать подобные грязные сочинения, ибо они ставят под угрозу свободу в нашей стране, а именно на свободе зиждется наша культура.

Терять свободу мы не желаем. За нее мы будем биться, ради нее мы ничего не пожалеем».

Предполагается, что большая часть грамотных жителей Города подпишет это обращение.

Работа группы.

– Кто такие Оулавюр Йоунссон и Элин Сигюрдардоухтир?

– Не знаю. А ты?

– В чем дело?

– Они подписали.

– Слушай, это, наверное, Оули Кошелек и Элла Толстуха.

– Конечно, что́ это я? Постой-ка. Хреггвидюр! Поди сюда!

– Что такое?

– Что это значит? Ты пометил после имен Оули Кошелька и Эллы Толстухи… Эй, послушайте, какие пометки ставит Хреггвидюр: «Т.к.и.п.п.о. – сс»! По-вашему, так можно работать? Что же это, сукин ты сын, должно означать? Ты, может, считаешь, мы тут загадочки друг другу загадываем?

– Да неужели, милый ты мой, непонятно? А я-то думал, у тебя котелок варит. Ладно, прочитаю тебе: «Только когда им передали привет от СС». Кто́ это, надеюсь, соображаешь, если, конечно, после всего этого совсем идиотом не стал. Не хотели подписывать, пока я не сказал, что шеф им привет передает. Теперь понял? А после имен разве не надо ставить пометки?

Метод «мозговой атаки».

Йоуханн Йоунссон. Это Йоуи На Деревяшках, не так ли? Так. Говорить с ним без толку. Да, абсолютно. Вычеркните его.

Гисли Гвюдмюндссон, Главная улица, 5. Старик Гисли. С ним вроде бы ясно? Как по-твоему? Не знаю. Всегда голосовал. Это я и без тебя знаю, а вот за кого он голосовал? Попытка не пытка. Вот только кто с ним поговорит? Когда имеешь дело с таким чудаком, это вопрос важный. А еще надо, чтоб баба его подписалась. Чокнутая она, но, черт, грамотная. Да, наверное. Ну-ну, так кто пойдет? Что ты говоришь, Преподобие? Считаешь, что тебе идти не следует. Нет так нет. А Сигюрдюр? Твое мнение? Согласно избирательному списку он всегда ходил к нему. Да. Да. Нет. Почему ты это говоришь? Я считаю, на этот раз лучше послать Оулицейского. Оулицейского? Почему ты так считаешь? Вот увидишь! Ты это серьезно? Предчувствие, предчувствие – вот что я тебе скажу. Так и порешили? Тогда я записываю.

Обычный сбор подписей.

Сборщик. Здравствуйте, ребята.

Пьетюр. Мы с Паудлем уже не ребята. Может, по виду и не скажешь, но что правда, то правда – обоим за пятьдесят. Здравствуй.

Сборщик. Да, по виду не скажешь, ни об одном из вас.

Пьетюр. Давай без лести, приятель, этого мы не любим. Что у тебя к нам за дело? Мы не привыкли, чтобы хорошо одетые господа беседовали с нами. Кроме как перед выборами. Итак, я уже спросил: что у тебя за дело, приятель?

Сборщик. Я собираю подписи.

Пьетюр. Подписи! Я никогда ничего не подписываю. Никогда в жизни. Подписал однажды. Вексель, понял. Больше такого не сделаю. А что за подписи ты собираешь?

Сборщик. Под протестом против клеветнических писаний о нас, жителях Города.

Пьетюр. Ага. Знаю я это. Хитрое дело. Народ не должен привыкать писать о чем угодно, хотя бы ему и было кое-что известно. Не все сразу берут это в толк. Как сказал в прошлом году у нас на собрании союза председатель о похожем деле: Рим спалили не за одну ночь. Да, именно так он и сказал. Так что там у тебя на твоей бумаге?

Сборщик. Прочитать?

Пьетюр. Непременно. Для того и пишут, чтобы читать. Ну-ка, послушаем, как говаривали старики.

Сборщик читает.

Пьетюр. По-моему, вы перестарались. Нет, не подпишу. Никогда ничего не подписываю. Никогда.

Сборщик. Вам не кажется, что он получил по заслугам?

Пьетюр. У меня не было и нет привычки учить других уму-разуму. Если мне что-нибудь не по душе, я молчу или ухожу. Так я поступил в прошлом году, и в позапрошлом, и в позапозапрошлом и так буду поступать дальше. Не подпишу. Точка.

Паудль. Мне нравится, что здесь про свободу говорится. Дай-ка ручку.

Сбор подписей специалистов.

Гисли. Свобода, милый Оулавюр, странное слово. В одних странах говорят, что у них есть свобода, а сами людей в сумасшедший дом сажают. В Америке говорят, у них, мол, есть свобода, и стреляют президенту в башку, а потом обзаводятся другим, у которого есть свобода руководить взломами. В Аравии тоже якобы есть свобода, а множество молодых, красивых женщин заперто в четырех стенах, так что мужчинам, которые провели день, измываясь над другими, с ятаганом в пасти и Кораном на коленях, есть из чего выбирать, чтобы потешить свою плоть. И у нас тоже вроде бы есть гарантированная свобода. А где она? В пушечных жерлах в Кеблавике[24]24
  В городе Кеблавике, к юго-западу от Рейкьявика, находится американская военная база.


[Закрыть]? В Рыцарских крестах и орденах Сокола у проповедников, которые непрестанно мелют языком, ничего не говоря по существу, или у избранников народа, которые изображают деятельность, но ни хрена не делают? Или, быть может, великая свобода в том, что народ в нашей стране не голодает, вкалывая часов по двенадцать в сутки? Разве это свобода, если наш дряхлый земляк не может уехать в другое место, потому что у него нет на дорогу денег, а продать свой дом, построив который он надорвался, он по каким-то причинам не может? Разве это свобода, если молодые люди, что были здесь в прошлом году и тихо жили себе в сторонке, работали до тех пор, пока им не на что стало еду покупать, и только за это их отсюда выселили по решению властей. И что это за свобода, если весь город собирается навалиться на одного человека и отравить ему жизнь? Это свобода личности? Это свобода говорить и писать то, что думаешь? Нет, дорогой мой. В гробу я видал такую свободу. Свобода – это как подштанники. Никогда весь народ не оденешь в одни подштанники. Каждому нужны свои, и свобода точно так же каждому нужна своя. Свободу нужно время от времени прополаскивать точно так же, как иногда надо простирывать подштанники. Боюсь, эти ваши подштанники свободы нуждаются в стирке. Очень боюсь.

Оулицейский. Однако именно свобода не давала нашему народу погибнуть тысячу лет. И стремление к свободе.

Гисли. Нет, дорогой мой. Нет народа, которому свобода не дала бы погибнуть. Даже нашему. Напротив, свобода губила народы, а в прошлые века чуть не загубила наш народ, и сейчас она второй раз на пути к этому. Опять же, напротив, неволя и тот факт, что лишь крохотная часть нашего народа до последних десятилетий презирала труд, не давали народу погибнуть, а вовсе не свобода и стремление к свободе.

Оулицейский. Но ведь ты свободный человек, Гисли. Разве ты не мастеришь свои глушители и свободен, поскольку ты их в основном не продаешь?

Гисли. Это не свобода, милейший Оулавюр, а причуда хорошо обеспеченного старика.

Оулицейский. Однако ты не против свободы?

Гисли. И против, и за. По моему скромному разумению, мы не обретем свободы, вступив в заговор против одного человека и его свободы. Ваш поход против него – как бы подтверждение слов одного злосчастного политика, который полагал, что лучший способ сохранить свободу – это подавить ее.

Оулицейский. Так ты, стало быть, не подпишешь?

Гисли. Не могу я судить об этой книжке. Не читал ее и потому не знаю, правда в ней или ложь, даже не знаю, существует ли она. У меня свои взгляды, и я их не изменю, что бы там ни говорили.

Оулицейский. И я ее не читал. Но от хороших, надежных людей знаю: это грязная клевета. Поэтому я подписал этот документ, поэтому я стараюсь, чтобы и другие могли сделать то же самое.

Гисли. Мы с тобой разные люди, милый Оулавюр.

Оулицейский. А жена? Ты, милая, подпишешь?

Гисли. Оулавюр, она же ненормальная. Оставь ее в покое. Тронутая, дальше некуда.

Оулицейский. Но читать-то она умеет.

Гисли. Конечно.

Оулицейский. Предполагается, что подпишутся все грамотные, нормальные они там или нет.

Гисли. Да, ума у вас палата. Спроси, однако, ее. Она человек свободный.

Оулицейский. Поставишь свое имя, милая? Здесь. Видишь? Здесь. Да, вот здесь.

Милая. Проклятое центральное отопление. Это все оно виновато.

Гисли. Не удивляйся, Оулавюр. Это ее свобода. Ей ее достаточно.

Оулицейский. Тогда у меня все. Печально, что такой добрый гражданин, как ты, Гисли Гвюдмюндссон, ушел в кусты в столь важном деле. Не ждал, откровенно говоря.

Гисли. И на старуху бывает проруха. Спасибо, что пришел. Нас с женой теперь редко кто навещает.

Оулицейский. Да, пока не забыл. В строительной комиссии лежит бумага насчет твоей мастерской. Общее мнение комиссии, что ее надо бы снести. У тебя есть возражения?

Гисли. Это входит в твою свободу, Оулавюр? Так сказать, шах объявляете? Но нет, не одолеть тебе меня, дорогой мой.

Оулицейский. Мне хотелось, Гисли, чтобы ты знал об этом.

Гисли. Мне разжевывать не надо, и так все понимаю. Мастерская стоит сегодня и будет стоять завтра.

Оулицейский. Когда большинство в строительной комиссии примет решение о ее сносе, она простоит недолго. В демократической стране решает большинство.

Гисли. У вас, Оулавюр, своя свобода, и держитесь себе за нее. Вам она подходит. А я буду сражаться с вами своей свободой. Она мне поможет. И не надейся понапрасну, знай, я не останусь без куска хлеба, если вы и снесете мою мастерскую. Конечно, снести ее не фокус. Но меня вы не сломали. Еще не сломали.

А в связи с тем, что мы так много с тобой толковали о свободе и ты ее здесь представляешь, мне хочется воспользоваться сейчас той свободой, которую дает закон о неприкосновенности жилища, и предложить тебе выйти отсюда. Погода прекрасная: безветрие, снежок. Прошу.

Запоздалые опасения подписавших.

Элла. Не надо нам было подписывать.

Оули. Надо. Поделом ему.

Элла. Но мы не знаем, что он сделал.