Текст книги "Ты здесь живёшь?"

Автор книги: Ульвар Тормоудссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

СОБЫТИЯ

I

Кончается осень. Стали длиннее ночи. Надвигается зима. Декабрь.

За огромными тучами не видно солнца. Ураганный ветер выдирает клочья из моря, в горах вокруг фьорда слышится грохот.

Все укутано снегом, лишь улицы Города и дорога к Вершине извиваются коричневыми змеями.

На том берегу фьорда чернеют развалины Базы, зияют пустыми проемами и кажутся огромными на сероватом фоне горы.

Между домами быстрыми шагами или бегом двигаются люди – из дома на работу или в школу. Они нещадно мерзнут в своей легкой модной одежонке. Кое-кто, плюнув на моду, облачается в толстые, теплые доспехи. Такие двигаются медленнее остальных.

II

– Тебе его дали! – крикнула Вальгердюр Йоунсдоухтир мужу, едва он, закутанный, с красным от мороза носом, влетел в дом. – Тебе его дали! – повторила она, бросилась к Пьетюру Каурасону и повисла у него на шее.

– Что дали? – спросил он, растерявшись от столь бурного проявления чувств.

– Работу! – Она поцеловала мужа. – Место! – добавила она и снова поцеловала мужа.

– Все равно не понимаю, – ответил он, уклоняясь от ее поцелуев. – Присядем. – Он сел и усадил ее к себе на колени. – Давай сначала. Что мне дали?

– Место, братец, место.

– Какое место, милая? – спросил он, теребя мочку ее уха. – О чем это ты?

– Ну и тупой же ты у меня! – Она провела пальцами по его затылку.

– Непонятно как-то говоришь. – Он куснул ее за мочку, так что она вздрогнула и слегка вскрикнула.

– Ты что, много заявлений посылал?

– Да о чем ты?

– Сообразил?

– Пришло письмо?

– Точно!

– Из Города?

– Именно!

– Ну и?

– Опять неясно?

– Мне дают место!

– И как это ты угадал? – спросила она, вставая. – Ты просто гений.

Теперь он звонко поцеловал ее.

Когда Пьетюр снял с себя старую и безобразную меховую куртку, перчатки, шарф, шерстяную кофту, сапоги и шерстяные носки, Вальгердюр спросила:

– Хочешь кофе?

– Где малышка?

– Внизу у соседей. Хочешь кофе?

– Лучше бы водки. Найдется?

– Кто его знает, – ответила она, снова принимаясь на кухне за свои дела.

– Прекрасно. – Он опустился на просиженный диван.

– А где письмо?

– Тут, – отозвалась она из кухни. – Если господин библиотекарь немножко потерпит, то в скором времени я появлюсь с письмом, кофе и водкой.

– Ну и ну! Ты вскрыла письмо! Разве ты не знаешь, что читать чужие письма безнравственно?

– Это в тебе говорит почтовый служащий. – Вальгердюр появилась в дверях со стареньким подносом, на котором размещались чашка с вложенным в нее письмом, кофейник с горячей водой, банка растворимого кофе, рюмки и заиндевевшая бутылка водки. – Я вообще безнравственная женщина.

– Придется, старушка, взяться за тебя как следует, – заметил он, пробегая письмо. – Нам дадут отдельный дом! – воскликнул он.

– Не кричи так, – сказала Вальгердюр и села рядом. – Дом деревянный, – добавила она, наполняя рюмки.

– Это хуже? – спросил он и сложил письмо.

– Лучше. Стены дышат. Твое здоровье!

– Твое здоровье. – Он выпил. – Приятная. Холодная, крепкая и приятная.

– И в голову ударяет. Вторую?

– Да. А что нам делать со всеми этими комнатами?

– Какими комнатами?

– Ну, в новом доме. Пять комнат. А нас только трое.

– Жуткая проблема, – улыбнулась она. – Решай ее сам. А я пока выпью… Мне уже захотелось переехать, – помолчав, снова заговорила она. – Когда я сегодня вернулась домой и на коврике перед дверью увидела письмо, я едва не задохнулась от волнения. Посмотри, как я открыла конверт. Весь разодран. Посмотри!

– В сегодняшней «Могги» напечатали рецензию, – вдруг сообщил он, не слушая жену.

– Рецензию?

– На книгу.

– Ну и какая она? – взволнованно спросила Вальгердюр.

– Плохая.

– Как это?

– Стиль, мол, плохой. Текст сырой, корявый. Образы не убеждают, хотя за ними легко угадываются реальные лица. Недопустимо так изображать живых людей.

– Н-да, – протянула Вальгердюр. – А чего ты, собственно говоря, ожидал?

– Не знаю, – задумчиво ответил он. – Я написал аллегорию… Они же ее не поняли.

– Я в ней кое-кого узнаю.

– Так и было задумано. Но я вовсе не стремился, чтобы какой-нибудь тип из «Могги» понял роман так, будто действующие в нем лица – это госпожа такая-то и господин такой-то, живущие в некоем захолустном городишке на востоке нашей страны.

– Ты устал.

– Да, пожалуй.

Некоторое время они молча пили кофе, изредка делая глоточек водки.

Затем она встала, притянула его к себе, тряхнула рыжими волосами, отчего ее белое лицо показалось еще белее, и в ее зеленых глазах блеснул огонь.

– Забудь про это, и я буду очень нежна с тобой. Иди ко мне!

III

Угол на кухне. Стол покрыт скатертью в красную и белую клетку. Три прибора. На блюде квашеный скат. В соуснике растопленный жир. В тарелке исландская картошка. В миске молочный суп. В сахарнице желтый сахар. В кувшине вода. Три человека обедают. Один из них налегает на еду особенно энергично.

– Хороший скат, – обращается Сигюрдюр Сигюрдарсон к жене, обсасывая жаберный хрящ. – А лед в воду не забыла положить? Да, кстати, – продолжает он и вытирает пальцы о носок. – Вчера я купил новый исландский роман.

– Не бог весть какое событие, – говорит жена-служанка, всыпая кубики льда в графин. – Тебе налить?

– Угу. – Сигюрдюр протягивает стакан. – Как сказать – событие или нет. Говорят, что в нем мы, здешние, описаны.

– А тебе, йомфру Бьяднхейдюр, положить льда в стакан? – Служанка делает на слове «йомфру» особое ударение.

– Да, спасибо, – отвечает девица, и ее лицо покрывается красными пятнами.

– Книга о нас, жителях Города, – повторяет Сигюрдюр и набрасывается на новую порцию рыбы, картошки и жира.

– Кому бы это могло прийти в голову написать о нас книгу? – удивляется хозяйка. – Здесь никто ничего не пишет.

– Автор нездешний, – произносит Сигюрдюр с набитым ртом.

– Тогда понятно. Дать тебе тарелку под кости?

– Это не кости, а хрящи. – Сигюрдюр ожесточенно обсасывает хрящик. – Автор – молодой человек из Рейкьявика. Переедет сюда после Нового года.

– Ясно. Так дать тебе, милый, тарелку?

– Нет. Я взял его на работу в библиотеку.

– Кого, милый? – спрашивает жена, снимая мундир с картошки.

– Автора. Его зовут Пьетюр Каурасон. Он приступит со второго января, – сообщает Сигюрдюр и аккуратно выплевывает обсосанные хрящи на край тарелки.

– Понятно, милый, – отвечает хозяйка, отделяя хрящи. – А кто он такой, этот… этот…

– Пьетюр, – подсказывает Сигюрдюр и делает глоток воды со льдом. – Этого я не знаю. Но, говорят, жена его – племянница Йоуи На Деревяшках, дочь Йоуна, погибшего несколько лет назад. Так мне вчера сказали.

– Ясно, – говорит хозяйка, отправляя в рот кусок рыбы. – Хочешь еще ската, милый?

– Тебя, жена, эта книжка, похоже, не заинтересовала, – замечает Сигюрдюр, проводит по губам тыльной стороной правой руки, а затем вытирает ее о носок.

– Я теперь мало читаю, а уж нынешнюю молодежь и подавно. Еще ската, милый?

– Но роман-то про нас. Нет, больше не хочу, – отвечает Сигюрдюр и рыгает. – Про меня и многих других из нашего Города.

– Ну а супа-то ты, конечно, хочешь, милый? – спрашивает хозяйка, явно собираясь вновь принять обличье служанки.

– Поешь сама сначала, – говорит Сигюрдюр. Супруга приостанавливает смену обличий и берется за ската.

– Ты прочитал книжку? – спрашивает девица Бьяднхейдюр. Ее круглое лицо, подпертое ладонью, застывает над пустой грязной тарелкой.

– Нет, у меня нет времени. Однако перелистал. И мне про нее рассказали. Потом прочитал рецензию в «Газете». Очень дошлый мужик, этот критик из «Газеты», так что, скорее всего, рецензия справедливая.

– Представляю себе, – произносит служанка, встает и убирает со стола грязные тарелки.

– Мне, правда, говорили, что люди в романе без имен. Или не свои настоящие носят, во всяком случае, не все.

– И неудивительно, – замечает служанка, раздавая глубокие тарелки. – Как же он мог бы угадать наши имена?

– Есть немало способов. – Сигюрдюр подставляет тарелку под половник служанки.

– Наверное. Еще добавить?

– Гм, – хмыкает глава семьи. – Там немало вранья.

– Вранья? – переспрашивает служанка. – Еще?

– Нет. Вранья, да, я так сказал. К примеру, утверждается, будто герой, который вроде бы с меня списан…

– Добавить, йомфру Бьяднхейдюр?

– Нет, спасибо.

– …напившись, дерется. Это я-то дерусь! В жизни не слыхал такой чуши!

– Ты не всегда помнишь, что делаешь, когда выпьешь, милый мой, – говорит супруга и берет желтый сахар. – Йомфру Бьяднхейдюр, молока?

– Спасибо. – Девица отводит взгляд.

– Помню там или не помню. Все равно это вранье, как и то, что там насчет йомфру Бьяднхейдюр понаписано!

– А что же, интересно? – спрашивает хозяйка дома и с ложечкой у рта косится на девицу, залившуюся краской.

– Да уж написано кое-что, – отвечает Сигюрдюр, с шумом всасывая суп. – А кровяной колбаски у нас нет?

– К сожалению, милый. Кончилась.

– Ладно. – Сигюрдюр продолжает шумно хлебать.

– Есть ливерная. Хочешь?

– Нет. Там и про тебя говорится, – продолжает он и смотрит на жену. – И, надо сказать, написано все как есть. Вот такие дела. Хочу вас предупредить: на следующей неделе эта книжка попадет к здешней публике.

– Понятно, – равнодушно отвечает хозяйка. – Мне хотелось бы, милый, полистать ее. Где она у тебя?

– На работе. – Сигюрдюр стучит ложкой по тарелке. – Там и останется.

– Почему? – спрашивает супруга, глядя в глаза мужу.

– Ни к чему она здесь. И в библиотеку тоже не попадет.

– Ясно, – кивает хозяйка. – Ты, кажется, говорил, что пригласил автора сюда на работу. В библиотеку, не так ли?

– Это была ошибка, – признается Сигюрдюр и встает. – Когда я приглашал его, я не знал о книжке.

– Вот оно что. – Хозяйка пытается зевком скрыть улыбку. – И что ты собираешься делать?

– Что делать? А что тут сделаешь? – отвечает Сигюрдюр Сигюрдарсон, удаляясь от стола и поглаживая живот. – Дело сделано, придется расхлебывать. Да, между прочим, ужинать дома не буду. Дуна приготовит мне что-нибудь перекусить. У меня совещание в городе.

– Хорошо. Делай, милый, как тебе удобнее, – говорит кухарка. – А ты, йомфру Бьяднхейдюр, ты как, придешь ужинать?

– Я-то? – переспрашивает девица, возвращаясь к действительности. – Нет, едва ли. – Она встает. – Спасибо.

– На здоровье. – Хозяйка изображает подобие улыбки. – А кофе? – вспомнив, спрашивает она. – Кофе пить придете?

– Нет, – уже в дверях отвечает Сигюрдюр. – Я нет. Скорее всего, вернусь поздно.

– Хорошо, милый. – Хозяйка переводит взгляд на девицу, направляющуюся к себе на первый этаж. Та качает головой. Хозяйка остается одна.

Разговор по телефону.

Принимаются за работу бытовые приборы в образе безликой хозяйки дома: на кухне машина моет посуду, в комнатах и коридорах жужжит пылесос, тряпка стирает пыль со статуэток и безделушек.

IV

– Ей-богу, сущая правда, – сказал разделочник и всадил нож в стол. – Вряд ли она фригидна, баба эта. Ну, давайте кофе пить.

– Значит, по-твоему, Страус с ней это сделал? – спросил подросток, выдирая внутренности из последней перед перерывом на кофе рыбины.

– Уж как пить дать, милый ты мой, – вступил в разговор засольщик и сдернул через голову передник. – И не раз, и не два. Бабники они жуткие, многие из этих конторщиков, вот что я тебе скажу.

– Мало ли что пишут, не всему, молодой человек, надо верить, я так считаю, – возразил третий разделочник, воткнув нож в ящик с рыбой. – На Сигюрдюра немало напраслины возвели, и вот, пожалуйте, еще одна небылица.

– Это ж кем надо быть, чтобы сочинить такое, – проговорил подросток, направляясь в комнату, где пьют кофе. – Что Оулицейский… и что Преподобие… и что Страусова жена… и что… и что Уна…

– Язык у тебя, парень, без костей, – подал голос третий разделочник. – Ты бы прислушался к моим словам: все это вранье и чушь собачья. Не знаю я жены Сигюрдюра, но его-то знаю, и притом с очень хорошей стороны, вот что я тебе скажу. У таких людей непорядочных жен не бывает.

– Все-то ты знаешь! – воскликнул первый разделочник. – А жена заведующего сберкассой разве не бросалась на всех мужиков подряд? А брата пасторова разве не отправили в Рейкьявик за то, что он тут у нас в старых конюшнях баловался?

– Ну, было, – неохотно согласился третий разделочник, наливая кофе в крышку от термоса. – Однако…

– Какие тут, к чертовой матери, «однако», – возразил первый разделочник. – Сущая все это правда, что об этих сволочах говорят.

– Да и придумывать ничего не надо, вот что я тебе скажу, – снова заговорил засольщик и сунул в рот сладкую оладью. – Я всю жизнь прожил в Городе и, доложу тебе, много чего слышал и повидал. Подумаешь, Страус с девицей развлекается. Это что еще. Вот, к примеру, очень темная история – смерть Йоуна, брата Йоуи На Деревяшках. И его жены. Ну, ясное дело, много тогда разговоров шло, приятель, и я бы не сказал, что все сплошь вранье. И не сказал бы, что история красивая.

– А что произошло? – спросил подросток, жуя конфету.

– Об этом, приятель, лучше помалкивать, – отвечал засольщик. – Йоун политикой занимался, а я от нее держался подальше.

– Ну расскажи, – попросил подросток.

Однако засольщик уже набил себе рот оладьей и не ответил.

– Да расскажи несмышленышу, как все было, – вступился первый разделочник. – Ему будет полезно.

Засольщик продолжал молча жевать.

– Строит тут из себя, а сам ничего не знает, – сказал подросток.

– Знаю не хуже других, – возразил засольщик. – И я не я буду, если не впутался в эту историю больше всех.

– А как? – спросил подросток. – Каким образом?

– Да расскажи ты, – повторил первый разделочник.

– Расскажи, расскажи. Сам все знаешь не хуже меня.

– Не я разговор завел. – Первый разделочник обмакнул сахар в кофе и принялся сосать его. – Видишь, парнишка ждет.

– Ничего больше не скажу, – заупрямился засольщик и стал копаться в своем ящичке с едой.

– И правильно, – снова вмешался третий разделочник. – Нечего потчевать паренька сплетнями. Ведь ничего не было доказано. Даже следствия не было.

– Точно, – подтвердил первый разделочник. – Слышь, парень? По делу даже следствия не было. А знаешь почему? Нет, этого ты, конечно, не знаешь.

– Его кокнули? – спросил подросток. Он даже про еду забыл.

– Придержи язык, голубчик, – посоветовал первый разделочник с важной миной. Подросток смутился.

Воцарилось молчание.

Взрослые допили кофе, подросток – кока-колу. Шумно рыгнув, он опять задал вопрос:

– По-вашему, это правда?

– Что именно? – переспросил третий разделочник.

– Про Страуса и про все это?

– Нет, – ответил третий разделочник.

– Истинная правда, голову на отсечение даю, – ответил первый разделочник.

– Очень может быть, – ответил засольщик. – Очень может быть, приятель.

– А вы ее читали?

– Что читали? – спросил засольщик.

– Книжку.

– А зачем читать? – сказал засольщик. – Известно, что все это враки. От начала до конца. Я-то по крайней мере не собираюсь тратить на нее время, вот что я скажу.

– Откуда ты, черт подери, знаешь, вранье это или нет? – воскликнул первый разделочник. – Я вот всему этому верю. Может, ты еще назовешь враньем, что у нашего сислюмадюра[17]17
  Сислюмадюр – высшее должностное (административное, судебное и налоговое) лицо в сисле, то есть в о́круге, уезде.


[Закрыть] двадцать три ребеночка и ни одного из них он не прижил со своей бабой?

– Ну, этому-то я как раз поверить могу, – отвечал засольщик. – Все они одним миром мазаны, конторщики эти. А слыхали про одного конторщика в Риме, который всякий раз, как свою бабу поимеет, ходил в бардак? А вернувшись, спрашивал: как, старуха, дышишь еще?

– Вот это мужик! – восхитился подросток.

– Мало ли где и что может приключиться, – гнул свое третий разделочник. – Только у нас такое невозможно. И уж во всяком случае, с нашим Сигюрдюром. Не таковский он, я точно знаю. И думается, не к лицу нам про него сплетничать, ведь он так много сделал для нас. К примеру, комнату эту, где мы кофе пьем, разве не по его настоянию устроили? Людей называли «друзьями рабочих» за дела помельче. И не надо нам забывать…

– …что он твои сверхурочные от налогов укрывает, – ввернул первый разделочник.

– Заткнись, – тотчас оборвал его третий разделочник. – Вместо того чтобы на своих благодетелей помои лить, ты бы лучше рассказал нашему молокососу, во что вам с папашей обошлось упечь маманю твою покойную в сумасшедший дом в Норвегии. А свихнулась-то она отчего? Вы же ее и довели: ты – тем, что бесперечь шпынял ее, да жизнью своей беспутной, он – тем, что колотил ее да всю дорогу врал. Всё, перерыв кончился.

Первый разделочник ухмыльнулся, а подросток как ни в чем не бывало быстро произнес:

– Мне говорили, в книжке и про нас есть. Верно?

– Не слыхал, – ответил засольщик. – Не думаю.

– А почему бы и не написать про нас? – Первый разделочник продолжал ухмыляться. – О ком только книг не писали!

– Кто станет писать о нас, – возразил третий разделочник. – Парнишке наврали.

– Не знаю, мне так сказали, – настаивал подросток.

– Хватит спорить, – сказал третий разделочник.

– Зря ты уши развесил. Скверное это дело – верить всему, что тебе говорят, вот так-то. Отучайся.

Подросток хмыкнул и принялся за работу. Выдирая печень из рыбины, он раздавил желчный пузырь, и зеленая жидкость брызнула ему в глаз. Однако он не подал виду: разделка шла уже полным ходом, а за разделкой можно думать только о разделке.

V

Вечереет.

Холодный северный ветер. Облака расходятся, проглядывает луна. Резче обозначаются тени. Движение на улицах Города затихает. На лужах корочка льда.

Когда Гисли вышел из мастерской, мимо проезжал на велосипеде Преподобие.

– Вечер добрый, Преподобие, – поздоровался старик. В руках он нес охапку глушителей. – Ветер вроде бы все еще северный.

– Вечер добрый, милый Гисли, – ответил пастор, привстав на педалях. – Брр, да, холодно.

– И это после такой-то осени! Но мы выдюжим. Не сдадимся, как раньше не сдавались.

– Безусловно. – Преподобие не слез с велосипеда. Одной ногой он упирался в, землю, другую не снял с педали.

– Может быть, Преподобию угодно навестить мою супругу? Ей, бедняжке, очень одиноко.

– В другой раз, милый Гисли. Очень тороплюсь.

– Ничего страшного не случится, если заглянешь на минутку. У старухи наверняка кофейник на огне.

– Не сейчас. Никак не могу. Еду на собрание.

– Конечно, конечно. – Гисли опустил глушители на землю. – У вашего брата, начальства, много собраний.

– Да. – Преподобие приготовился ехать дальше. – Мне пора.

– Дело терпит, Преподобие. – Гисли приблизился к пастору. – А что это за собрание такое на ночь глядя? Заседание приходской комиссии?

– Нет. Хотя вполне могло бы быть. Я собираюсь встретиться с Сигюрдюром и с Оулавюром из полиции. Такая, видишь ли, неофициальная встреча.

– Вы с Сигюрдюром по-прежнему друг за дружку держитесь. Что-нибудь стряслось?

– Очень может быть. Однако мне надо двигаться, милый Гисли. Привет жене. Скажи, что на днях загляну.

– Какая-нибудь славная историйка? – спросил старик, преграждая дорогу пастору, который уже совсем собрался катить дальше.

– Так оно и есть. И притом малоприятная. Ну, мне надо поторапливаться.

– А что такое? Расскажи, Преподобие, не таись.

– Нет времени, милый Гисли. Опаздываю.

– Незачем пороть горячку. Что приключилось-то?

– Пожалуй, нет нужды скрывать. Все равно всплывет рано или поздно, как всякая гадость и мерзость. О нас книжку написали.

– Батюшки мои! Но что же тут малоприятного?

– Не скажи, история малоприятная. О нас, жителях Города, там много вранья понаписано. Оскорблений и вранья.

– Ну и ну. Историческая работа?

– Роман.

– Тогда не так страшно. Писатели чего только не сочиняли.

– Верно. Однако шутка ли, когда публично нападают на людей и позорят их.

– Человека нельзя оболгать, ибо в конечном счете правда всегда побеждает. И ты, Преподобие, знаешь это лучше других.

– Конечно. Однако мне надо ехать.

– Ты сказал, что книжка про нас. Мы в ней названы своими настоящими именами?

– Да нет.

– А Город?

– Тоже нет, насколько я знаю.

– А не может быть, что в ней рассказывается про людей из совсем другого города?

– В ней, это точно, говорится про нас и про жизнь в этом городе, в нашем. Лганье, как я сказал.

– Сдается мне, не читал ты этой книжки.

– Не читал. Но надежные люди пересказали мне содержание, отдельные эпизоды, а «Газета» дала недавно понять, что описан в ней наш город, и притом непристойно, а уж она без причин не стала бы писать такое. Ну ладно. Я уже опоздал, милый Гисли, поеду. Мы позже об этом поговорим. С тобой и с твоей женой. Передай ей привет. Будь здоров.

– Будь здоров. – Гисли проводил взглядом пастора, поднял с земли глушители и проворчал: – Судят обо всем, как им в голову взбредет.

Преподобие быстро катил по Главной улице. В кабинет председателя Рыбопромысловой компании он вошел запыхавшись. Там его уже ждали Сигюрдюр Сигюрдарсон и Оулавюр из полиции.

– Извините, – сказал он и закрыл за собою дверь.

Сигюрдюр и Оули не ответили.

– Заговорился со старым Гисли. Никак было от него не отделаться.

Никакого ответа.

– Вы, наверное, уже начали? – спросил он, повесил плащ и шляпу и, потирая руки, направился к низкому столику, за которым в глубоком кресле с высокой спинкой сидел председатель, а на диване полицейский. Оба хранили молчание.

Пастор вопросительно хмыкнул и поочередно взглянул на коллег.

– Садись, – вдруг резко сказал председатель. – На собрания надо приходить вовремя.

– Куда? – спросил Преподобие, пропустив замечание председателя мимо ушей. – Сяду-ка я здесь, – ответил он себе и сел на диван.

– Не обязательно прижиматься ко мне, – заметил полицейский и отодвинулся.

– Ну и настроеньице у вас. – Преподобие откинулся на спинку дивана. – Больше ничего не скажу.

– Разве странно? – спросил полицейский.

– Да нет, пожалуй. Но не надо срывать злость на мне. Я-то вам ничего не сделал.

– Ты опоздал, – сказал полицейский.

– Замолчите, – оборвал их председатель, протянул назад, к письменному столу, правую руку, нащупал книжку и швырнул ее на столик. – Вот, пожалуйста. Та самая книжка.

Преподобие и полицейский, не шевельнувшись, впились взглядом в книжку, словно перед ними стоял ящик фокусника, который вдруг сам по себе может выделывать разные номера.

Немного погодя Преподобие потянулся за ней.

– Не трогай, – приказал председатель. – Книга моя. И никто, кроме меня, ее не прочтет. Никто. Понятно?

– Мне это не нравится, – сказал Преподобие. – Я и не знал, что ты насчет книг прижимист.

– На этот раз будет так.

– Тогда какого черта ты нас собрал? – злобно спросил Оулавюр Полицейский. – Разве она не о нас – так же как о тебе?

– И как мы узнаем, о чем в ней говорится, если не прочитаем ее?

– Попробуйте заказать ее за свой счет в Рейкьявике, – ответил Сигюрдюр Сигюрдарсон. – А эта книга моя, и я ее из рук не выпущу. Точка.

– Тогда я сбегаю к Лалли, в книжный магазин, и куплю там книжку, – сказал Оулицейский и встал.

– Там ты ее не купишь. Мой экземпляр единственный в Городе.

– Тогда придется выписать, – упрямо заявил полицейский.

– Попробуй.

– Другим, конечно, тоже придется, – сказал Преподобие.

– Это роли не играет, – ответил Сигюрдюр, что-то в нем заклокотало, и голова задвигалась.

Воцарилось молчание.

Полицейский снова сел.

– Перекусить хотите? – весело спросил председатель. Грубость его как рукой сняло.

– Я нет, – подал голос пастор.

– А ты, милый комиссар Оулавюр? – спросил председатель, обнажая в ухмылке мелкие коричневые зубы.

– Да.

Сигюрдюр встал, нажал кнопку переговорного устройства и обратился к пастору:

– Так ты, Преподобие, ничего не хочешь? А вот я лично думаю подкрепиться. Трудно совещаться на пустой желудок, разные странные чувства мешают. Не так ли, полиция?

Полицейский не ответил. Пастор выразил согласие поесть, и переговорное устройство отправило указание за пределы кабинета.

В скором времени фрёкен Дуна внесла столовые приборы, тарелки, бутылку красного вина, рюмки, говяжье филе под соусом, с овощами и прочим гарниром.

– Ты свободна, милая Дуна, – сказал председатель секретарше, когда та накрыла стол. – Дам-ка я тебе отгул завтра до обеда. Устраивает?

– Очень. Приятного аппетита. – И она, покачивая бедрами, удалилась.

– Хорошо, когда есть секретарша, – заметил Оулицейский, принимаясь за еду.

– Ты хочешь сказать – хорошая секретарша, – поправил председатель и разлил вино по рюмкам.

– А она хорошая? – поддразнил полицейский.

– Угощайтесь, друзья, угощайтесь, – произнес Сигюрдюр вместо ответа. – Еда поднимает настроение и облегчает мышление. А именно это нам сейчас и нужно.

Лица собеседников помрачнели. Однако постепенно мрачность сменилась выражением сосредоточенности и воли к победе в сраженье с говядиной, овощами, соусом и вином.

Но вот пастор отрыгался, отдышался, вытер рот и сказал:

– Итак, милый Сигюрдюр, о чем речь?

– Н-да, – протянул Сигюрдюр, – вот какое дело. Книжку вы не читали, нет. Ну, взглянем.

Он принялся листать книгу. Полицмейстер и пастор следили за ним сначала разочарованно, затем со все возрастающим интересом.

– Убери-ка со стола, Преподобие. Не трудно будет? А я тем временем главку хорошую подыщу.

Когда пастор уже почти справился с поручением, Сигюрдюр задал ему прямой вопрос:

– У тебя есть “Kjærlighedens billedbog”?

– Есть что? – переспросил пастор.

– «Иллюстрированная книга любви».

– Ничего себе вопрос, – сухо заметил пастор и сел.

– Ну так есть?

– При чем тут это?

– Есть или нет?

– Может быть, и есть несколько выпусков. Но я не понимаю, какое это имеет отношение к делу.

– Восьмой том. Есть он у тебя?

– Восьмой том? Это, видимо, тот, где… Да, возможно.

– Та-ак, – произнес председатель и обратился к полицейскому: – Оулавюр, ты садишься за руль пьяным?

– Да ты что? – ответил комиссар полиции Города, дернув головой. – Только этого мне еще не хватало!

– Ты уверен?

– Такими глупостями я не занимаюсь. К чему ты это все?

– Помнишь собрание клуба «Ротари» в сентябре?

– Нн-н-да.

– Ты приехал тогда на полицейской машине.

– Да, помню. Прямо с дежурства.

– А домой как уехал?

– Домой? Взял да и поехал, когда собрание кончилось.

– А как?

– Вот этого не помню. По-моему, я…

– По-твоему, что?

– Какое это имеет отношение к делу?

– Как ты уехал?

– К чему эти расспросы? Спятил ты, что ли? При чем тут как я уехал с собрания? Да и не твое это дело.

– Это довольно важно – для тебя. Если откроется, что ты ездил на полицейской машине пьяным, ты запросто можешь потерять должность, право на социальное обеспечение и, следовательно, пенсию.

– А кто сказал, что я ездил пьяным?

– Такие дела, ребята. Такие дела.

Сигюрдюр Сигюрдарсон встал и прошелся по кабинету. Вытянул длинную шею, поднял круглую голову, сложил огромные медвежьи лапы за спиной. Прохаживался он долго.

Преподобие и Оулицейский оставались на местах. Неподвижные и растерянные, они больше походили на телят, нежели на государственных служащих, но все же больше на государственных служащих, нежели на людей.

Находившись, председатель остановился перед собеседниками, наклонил голову, выпятил живот и засунул большие пальцы в жилетные карманы. Некоторое время он молча раскачивался, словно стоял на палубе корабля, попавшего в открытом море в сильную качку: пузо вперед – задница назад, пузо вперед – задница назад.

Наконец он заговорил.

– Об этом говорится в книжке.

– О чем говорится в книжке? – спросил полицейский.

– Что у меня есть “Kjærlighedens billedbog”? – спросил священник.

– Вот именно, – ответил Сигюрдюр. – И о том, что наш милый Оулавюр вдребезги пьяный ехал домой с собрания «Ротари», и о многом-многом другом. Видите ли, книжка эта несколько странная. Ее словно кто-то из вас написал. Или же я. Хотя от этого ничего бы не изменилось. Да и никто из нас ее не писал. Это ясно как божий день. Однако книжка существует – к великому сожалению. Потому-то мы и собрались.

– Кто автор? – спросил Преподобие.

– Сволочь какая-то. Наверное… – полицейский не договорил.

– Автор книжки не из Города, – сказал Сигюрдюр. – Зато его можно вскоре ожидать здесь, и вы знаете, как его зовут. И думается мне, написал он ее не без чьей-то помощи.

– Немыслимое дело, – высказался пастор. – Совершенно немыслимое. Живет отсюда за тридевять земель и, насколько известно, никогда здесь не бывал.

– Не понимаю, – покачал головой полицмейстер.

– Это, друзья, еще не все, – продолжал председатель. – Далеко не все. В книжке рассказывается о наших личных делах. О собрании в клубе «Ротари» и о заседании правления Рыбопромысловой компании. И о многом другом, что происходит у нас в Городе – о важном и о пустяках. Например, об Оулавюре, парнишке с траулера, по кличке Оули Кошелек. Почти ничего автор не пропустил, и, похоже, все правда. По крайней мере в основном, хотя кое с чем, естественно, можно поспорить.

Мало того. В ней и предсказания есть.

Не ухмыляйтесь.

Я выяснил, что набирали книжку примерно в это время в прошлом году, хотя выпустили нынешней осенью или зимой. Однако, как я уже говорил, в ней рассказывается, как ты в сентябре ехал пьяный домой с собрания «Ротари» и о заседании правления Рыбопромысловой компании, которое состоялось в тот же день. Более того, в ней рассказывается о вот этой нашей сегодняшней встрече. Слово в слово. О том, что ты, Преподобие, опоздал, что приехал ты на велосипеде, что разговаривал с Гисли, что не пожелал побеседовать с его женой, что рассказал ему о книжке, а он сказал, будто бы каждый получает по заслугам или что-то в этом духе. Неслыханное дело.

– Он так и сказал! – воскликнул пастор и воздел руки к небу. – Он так и сказал, Сигюрдюр. Чтоб мне провалиться, так и сказал.

– Да не горячись, Преподобие, не горячись же. – Сигюрдюр сделал успокаивающий жест. – Я знаю, что он так и сказал. А еще он воскликнул «Батюшки мои!», когда ты ему рассказал про книжку, ну-ну, да не волнуйся ты так. Я запомнил это выражение, так как частенько слышал его в молодости, когда сообщались важные новости. Друзья, этот писатель – ни много ни мало пророк.

Полицейский фыркнул.

– Вот ты фыркаешь, Оулавюр, – продолжал Сигюрдюр. – Твое право. Но вот послушайте, что я вам скажу. Нынешней осенью я начитал на пленку текст одного письма. Месяца два назад один человек в нашем городе напечатал это письмо на машинке. Письмо было частное. Знаю, что никто его не читал. Однако, когда я составлял его, точная его копия, которую, очевидно, следовало бы назвать оригиналом, уже была напечатана и переплетена в книжке, изданной в Рейкьявике и пролежавшей к тому времени несколько месяцев на складе. Несколько месяцев, ребята! Более того, дата на нем та же, что и на письме, которое я отправил осенью. Как прикажете это называть?

– Неужто правда? – прошептал пастор.

– У тебя нет чего-нибудь покрепче, чем это паршивое красное винцо? – спросил комиссар полиции.

– Сейчас не время пить, – отрезал Сигюрдюр. – Сейчас головой надо работать.

Пастор и полицейский, безмолвные и сникшие, прилипли к дивану, словно комки жевательной резинки.

– Предлагаю обсудить, что делать, – заговорил Сигюрдюр. – Преподобие. Твои предложения?