Текст книги "Наука любви"

Автор книги: Уильям Шекспир

Любовные элегии

3

 
Просьба законна моя: пусть та, чьей жертвою стал я,
   Либо полюбит меня, либо обяжет любить.
Многого я захотел!.. О, лишь бы любить дозволяла!..
   Пусть Киферея^{120} моей внемлет усердной мольбе.
5 Не отвергай же того, кто умеет любить без измены,
   Кто с постоянством тебе долгие годы служил.
Не говорит за меня старинное громкое имя
   Прадедов: всадник простой начал незнатный наш род.
Тысяч не надо плугов, чтоб мои перепахивать земли:
10 Оба – и мать и отец – в денежных тратах скромны.
Но за меня Аполлон, хор муз и отец виноделья^{121}
   Слово замолвят; Амур, кем я подарен тебе,
Жизни моей чистота, моя безупречная верность,
   Сердце простое мое, пурпур стыдливый лица.
15 Сотни подруг не ищу, никогда волокитою не был,
   Верь, ты навеки одна будешь любовью моей,
Сколько бы Парки мне жить ни судили, – о, только бы вместе
   Быть нам, только мою ты бы оплакала смерть!
Стань же теперь для меня счастливою темою песен, —
20 Знай, что темы своей будут достойны они.
Славу стихи принесли рогов испугавшейся Ио;^{122}
   Той, кого бог обольстил, птицей представ водяной;^{123}
Также и той, что, на мнимом быке плывя через море,^{124}
   В страхе за выгнутый рог юной держалась рукой.
25 Так же прославят и нас мои песни по целому миру,
   Соединятся навек имя твое и мое.
 

5

 
Жарко было в тот день, а время уж близилось к полдню.
   Поразморило меня, и на постель я прилег.
Ставня одна лишь закрыта была, другая – открыта,
   Так что была полутень в комнате, словно в лесу, —
5 Мягкий, мерцающий свет, как в час перед самым закатом
   Иль когда ночь отошла, но не возник еще день.
Кстати такой полумрак для девушек скромного нрава,
   В нем их опасливый стыд нужный находит приют.
Тут Коринна вошла в распоясанной легкой рубашке,
10 По белоснежным плечам пряди спадали волос.
В спальню входила такой, по преданию, Семирамида
   Или Лаида, любовь знавшая многих мужей…^{125}
Легкую ткань я сорвал, хоть, тонкая, мало мешала, —
   Скромница из-за нее все же боролась со мной.
15 Только сражалась, как те, кто своей не желает победы,
   Вскоре, себе изменив, другу сдалась без труда.
И показалась она перед взором моим обнаженной…
   Мне в безупречной красе тело явилось ее.
Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался!
20 Как были груди полны – только б их страстно сжимать!
Как был гладок живот под ее совершенною грудью!
   Стан так пышен и прям, юное крепко бедро!
Стоит ли перечислять?.. Все было восторга достойно.
   Тело нагое ее я к своему прижимал…
25 Прочее знает любой… Уснули усталые вместе…
   О, проходили бы так чаще полудни мои!
 

6

 
Слушай, привратник, – увы! – позорной прикованный цепью!
   Выдвинь засов, отвори эту упрямую дверь!
Многого я не прошу, проход лишь узенький сделай,
   Чтобы я боком пролезть в полуоткрытую мог.
5 Я ведь от долгой любви исхудал, и это мне кстати, —
   Вовсе я тоненьким стал, в щелку легко проскользну…
Учит любовь обходить дозор сторожей потихоньку
   И без препятствий ведет легкие ноги мои.
Раньше боялся и я темноты, пустых привидений,
10 Я удивлялся, что в ночь храбро идет человек.
Мне усмехнулись в лицо Купидон и матерь Венера,
   Молвили полушутя: «Станешь отважен и ты!»
Я полюбил – и уже ни призраков, реющих ночью,
   Не опасаюсь, ни рук, жизни грозящих моей.
15 Нет, я боюсь лишь тебя и льщу лишь тебе, лежебока!
   Молнию держишь в руках, можешь меня поразить.
Выгляни, дверь отомкни, – тогда ты увидишь, жестокий:
   Стала уж мокрою дверь, столько я выплакал слез.
Вспомни: когда ты дрожал, без рубахи, бича ожидая,
20 Я ведь тебя защищал перед твоей госпожой.
Милость в тот памятный день заслужили тебе мои просьбы, —
    Что же – о, низость! – ко мне нынче не милостив ты?
Долг благодарности мне возврати! Ты и хочешь и можешь, —
    Время ночное бежит, – выдвинь у двери засов!
25 Выдвинь!.. Желаю тебе когда-нибудь сбросить оковы
    И перестать наконец хлеб свой невольничий есть.
Нет, ты не слушаешь просьб… Ты сам из железа, привратник!..
    Дверь на дубовых столбах окоченелой висит.
С крепким запором врата городам осажденным полезны, —
30 Но опасаться врагов надо ли в мирные дни?
Как ты поступишь с врагом, коль так влюбленного гонишь?
   Время ночное бежит, – выдвинь у двери засов!
Я подошел без солдат, без оружья… один… но не вовсе:
   Знай, что гневливый Амур рядом со мною стоит.
35 Если б я даже хотел, его отстранить я не в силах, —
   Легче было бы мне с телом расстаться своим.
Стало быть, здесь один лишь Амур со мною, да легкий
   Хмель в голове, да венок, сбившийся с мокрых кудрей.
Страшно ль оружье мое? Кто на битву со мною не выйдет?
40 Время ночное бежит, – выдвинь у двери засов!
Или ты дремлешь и сон, помеха влюбленным, кидает
   На ветер речи мои, слух миновавшие твой?
Помню, в глубокую ночь, когда я, бывало, старался
   Скрыться от взоров твоих, ты никогда не дремал…
45 Может быть, нынче с тобой и твоя почивает подруга? —
   Ах! Насколько ж твой рок рока милей моего!
Мне бы удачу твою, – и готов я надеть твои цепи…
   Время ночное бежит, – выдвинь у двери засов!
Или мне чудится?.. Дверь на своих вереях повернулась…
50 Дрогнули створы, и мне скрип их пророчит успех?..
Нет… Я ошибся… На дверь налетело дыхание ветра…
   Горе мне! Как далеко ветер надежды унес!
Если еще ты, Борей, похищенье Орифии помнишь, —
   О, появись и подуй, двери глухие взломай!
55 В Риме кругом тишина… Сверкая хрустальной росою,
   Время ночное бежит, – выдвинь у двери засов!
Или с мечом и огнем, которым пылает мой факел,
   Переступлю, не спросясь, этот надменный порог!
Ночь, любовь и вино терпенью не очень-то учат:
60 Ночи стыдливость чужда, Вакху с Амуром – боязнь.
Средства я все истощил, но тебя ни мольбы, ни угрозы
   Все же не тронули… Сам глуше ты двери глухой!
Нет, порог охранять подобает тебе не прекрасной
   Женщины, – быть бы тебе сторожем мрачной тюрьмы!..
65 Вот уж денница встает и воздух смягчает морозный,
   Бедных к обычным трудам вновь призывает петух.
Что ж, мой несчастный венок! С кудрей безрадостных сорван,
   У неприютных дверей здесь до рассвета лежи!
Тут на пороге тебя госпожа поутру заметит, —
70 Будешь свидетелем ты, как я провел эту ночь…
Ладно, привратник, прощай!.. Тебе бы терпеть мои муки!
   Соня, любовника в дом не пропустивший, – прощай!
Будьте здоровы и вы, порог, столбы и затворы
   Крепкие, – сами рабы хуже цепного раба!
 

9

 
Всякий влюбленный – солдат, и есть у Амура свой лагерь.
   В этом мне, Аттик, поверь: каждый влюбленный – солдат.
Возраст, способный к войне, подходящ и для дела Венеры.
   Жалок дряхлый боец, жалок влюбленный старик.
5 Тех же требует лет полководец в воине сильном
   И молодая краса в друге на ложе любви.
Оба и стражу несут, и спят на земле по-солдатски:
   Этот у милых дверей, тот у палатки вождя.
Воин в дороге весь век, – а стоит любимой уехать,
10 Вслед до пределов земли смелый любовник пойдет.
Встречные горы, вдвойне от дождей полноводные реки
   Он перейдет, по пути сколько истопчет снегов!
Морем придется ли плыть, – не станет ссылаться на бури
   И не подумает он лучшей погоды желать.
15 Кто же стал бы терпеть, коль он не солдат, не любовник,
   Стужу ночную и снег вместе с дождем проливным?
Этому надо идти во вражеский стан на разведку;
   Тот не спускает с врага, то есть с соперника, глаз.
Тот города осаждать, а этот – порог у жестокой
20 Должен, – кто ломится в дверь, кто в крепостные врата.
Часто на спящих врагов напасть врасплох удавалось,
   Вооруженной рукой рать безоружных сразить, —
Пало свирепое так ополченье Реса-фракийца,
   Бросить хозяина вам, пленные кони, пришлось!
25 Так и дремота мужей помогает любовникам ловким:
   Враг засыпает – они смело кидаются в бой.
Всех сторожей миновать, избегнуть дозорных отрядов —
   Это забота бойцов, бедных любовников труд.
Марс и Венера равно ненадежны: встает побежденный,
30 Падает тот, про кого ты и подумать не мог.
Пусть же никто не твердит, что любовь – одно лишь безделье:
    Изобретательный ум нужен для дела любви.
Страстью великий Ахилл к уведенной горит Брисеиде, —
    Пользуйтесь, Трои сыны! Рушьте аргивскую мощь!^{126}
35 Гектор в бой уходил из объятий своей Андромахи,
    И покрывала ему голову шлемом жена.
Перед Кассандрой, с ее волосами безумной менады,
    Остолбенел, говорят, вождь величайший Атрид.^{127}
Также изведал и Марс искусно сплетенные сети, —
40 У олимпийцев то был самый любимый рассказ…
Отроду был я ленив, к досугу беспечному склонен,
   Душу расслабили мне дрема и отдых в тени.
Но полюбил я, и вот – встряхнулся, и сердца тревога
   Мне приказала служить в воинском стане любви.
45 Бодр, как видишь, я стал, веду ночные сраженья.
   Если не хочешь ты стать праздным ленивцем, – люби!
 

11

 
Ты, что ловка собирать и укладывать стройно в прическу
   Волосы; ты, что простых выше служанок, Напе;
Ты, что устройством ночных потаенных известна свиданий;
   Ты, что всегда передать весточку можешь любви;
5 Ты, что Коринну не раз убеждала оставить сомненья
   И побывать у меня, верный помощник в беде!
Вот… Передай госпоже две исписанных мелко таблички…
   Утром, сейчас же! Смотри, не помешало бы что.
Ты не из камня, в груди у тебя не кремень! Простодушья,
10 Знаю, не больше в тебе, чем полагается вам.
Верно, и ты испытала сама тетиву Купидона:
   Мне помогая, блюди знамя полка своего!
Спросит она про меня, – скажи, что живу ожиданьем
   Ночи… О всем остальном сам ей поведает воск…
15 Время, однако, бежит… Подходящую выбрав минуту,
   Ты ей таблички вручи, чтобы сейчас же прочла.
Станет читать, – наблюдай за лицом, наблюдай за глазами:
   Может заране лицо многое выдать без слов…
Ну же, скорее! Проси на письмо подробней ответить,
20 Воска лощеная гладь мне ненавистна пустой!
Пишет пускай потесней и поля заполняет до края,
   Чтобы глазами блуждать дольше я мог по строкам…
Впрочем, не надо: держать утомительно в пальцах тростинку.
   Пусть на табличке стоит слово одно: «Приходи!»
25 И увенчаю тотчас я таблички победные лавром,
   В храм Венеры снесу и возложу, написав:
«Верных пособниц своих Назон посвящает Венере» —
   Были же вы до сих пор кленом, и самым дрянным.
 

12

 
Горе! Вернулись назад с невеселым ответом таблички.
    Кратко в злосчастном письме сказано: «Нынче нельзя».
Вот и приметы! Напе, выходя сегодня из дома,
    Припоминаю, порог резвой задела ногой.
5 Если пошлю тебя вновь, осторожнее будь на пороге,
   Не позабудь, выходя, ногу повыше поднять!
Вы же, нелегкие, прочь! Зловещие, сгиньте, дощечки!
   Прочь с моих глаз! Да и ты, воск, передавший отказ!
Собран, наверно, ты был с цветов долговязой цикуты
10 И корсиканской пчелой с медом дурным принесен.
Цветом ты красен, впитал как будто бы яркую краску, —
   Нет, ты не краску впитал – кровью окрашен ты был.
На перепутье бы вам, деревяшкам негодным, валяться,
   Чтоб проезжающий воз вдребезги вас раздробил!
15 Тот же, кто доску стругал, кто вас обработал в таблички, —
   Не сомневаюсь ничуть, – на руку был он нечист.
Это же дерево шло на столбы, чтобы вешать несчастных,
   Для палача из него изготовлялись кресты.
Мерзостной тенью оно укрывало филинов хриплых,
20 Коршунов злобных, в ветвях яйца таило совы.
Я же дощечкам таким признанья, безумный, доверил!
   Им поручил отнести нежные к милой слова!
Лучше б на них записать пустословье судебного дела,
   С тем, чтобы стряпчий его голосом жестким читал.
25 Надо бы им меж табличек лежать, на каких ежедневно,
   Плача о деньгах, скупец запись расходов ведет.
Значит, недаром же вас называют, я вижу, двойными:
   Два – от такого числа можно ль добра ожидать!
В гневе о чем же молить? Да разве, чтоб ржавая старость
30 Съела вас вовсе, чтоб воск заплесневел добела!
 

1

 
Я и это писал, уроженец края пелигнов,
   Тот же Овидий, певец жизни беспутной своей.
Был то Амура приказ. Уходите, строгие жены, —
   Нет, не для ваших ушей нежные эти стихи.
5 Пусть читает меня, женихом восхищаясь, невеста
    Или невинный юнец, раньше не знавший любви.
Из молодежи любой, как я, уязвленный стрелою,
   Пусть узнает в стихах собственной страсти черты
И, в изумленье придя, «Как он мог догадаться, – воскликнет, —
10 Этот искусник поэт – и рассказать обо мне?»
Помню, отважился я прославлять небесные брани,^{128}
   Гигеса с сотнею рук – да и, пожалуй бы, смог! —
Петь, как отмстила Земля и как, на Олимп взгроможденный,
   Вместе с Оссой крутой рухнул тогда Пелион.
15 Тучи в руках я держал и перун Юпитера грозный, —
   Смело свои небеса мог бы он им отстоять!..
Что же? Любимая – дверь заперла… И забыл я перуны,
   Сам Юпитер исчез мигом из мыслей моих.
О Громовержец, прости! Не смогли мне помочь твои стрелы:
20 Дверь запертая была молний сильнее твоих.
Взял я оружье свое: элегии легкие, шутки;
   Тронули строгую дверь нежные речи мои.
Могут стихи низвести луну кровавую с неба,
   Солнца белых коней могут назад повернуть.
25 Змеи под властью стихов ядовитое жало теряют,
   Воды по воле стихов снова к истокам текут.
Перед стихом растворяется дверь, и замок уступает,
   Если он накрепко вбит даже в дубовый косяк.
Что мне за польза была быстроногого славить Ахилла?
30 Много ли могут мне дать тот или этот Атрид,
Муж, одинаковый срок проведший в боях и в скитаньях,
   Или влекомый в пыли Гектор, плачевный герой?
Нет! А красавица та, чью прелесть юную славлю,
   Ныне приходит ко мне, чтобы певца наградить.
35 Хватит с меня награды такой! Прощайте, герои
   С именем громким! Не мне милостей ваших искать.
Лишь бы, красавицы, вы благосклонно слух преклонили
   К песням, подсказанным мне богом румяным любви.
 

15

 
Палец укрась, перстенек, моей красавице милой.
   Это подарок любви, в этом вся ценность его.
Будь ей приятен. О, пусть мой дар она с радостью примет,
   Пусть на пальчик себе тотчас наденет его.
5 Так же ей будь подходящ, как она для меня подходяща.
   Будь ей удобен, не жми тоненький пальчик ее.
Счастье тебе! Забавляться тобой госпожа моя будет, —
   Сделав подарок, ему сам я завидовать стал…
Если б своим волшебством в тот перстень меня обратила
10 Дева Ээи иль ты, старец Карпафских пучин!
Стоило б мне пожелать коснуться грудей у любимой
   Или под платье ее левой проникнуть рукой,
Я соскользнул бы с перста, хоть его и сжимал бы вплотную,
   Чудом расширившись, к ней я бы на лоно упал,
15 Или печатью служа для писем ее потаенных, —
   Чтобы с табличек не стал к камешку воск приставать, —
Я прижимался б сперва к губам красавицы влажным…
   Только б на горе себе не припечатать письма!..
Если ж меня уложить захочет любимая в ларчик,
20 Я откажусь, я кольцом палец сожму потесней…
Пусть никогда, моя жизнь, для тебя я не стану обузой,
   Пусть твой палец всегда с легкостью носит свой груз.
Ты, не снимая меня, купайся в воде подогретой,
   Ведь не беда, коль струя под самоцвет попадет…
25 Голая будешь… И плоть у меня от желанья взыграет…
   Будучи перстнем, я все ж дело закончу свое…
Что по-пустому мечтать?.. Ступай же, подарок мой скромный!
  Смысл его ясен: тебе верность я в дар приношу.
 

3

 
Как же тут верить богам?.. Она неверна, изменила,
   Но остается собой, с прежним, все тем же лицом…
Волосы были длинны у нее, не нарушившей клятвы, —
   У оскорбившей богов волосы так же длинны…
5 Ранее кожи ее белоснежной был розов оттенок, —
   Так же на белом лице ныне румянец сквозит…
Маленькой ножка была – и теперь безупречна по форме;
   Статен был облик и строг – статен он, строг и теперь.
Раньше сверкали глаза – и ныне сияют как звезды, —
10 Часто изменница мне их обаяньем лгала…
Значит, не сдерживать клятв позволяют бессмертные сами
   Женщинам, и красота, значит, сама – божество?
Помню, глазами клялась и своими она, и моими, —
   Горькой слезою теперь плачут мои лишь глаза…
15 Боги! Если она безнаказанно вас оскорбила, —
   Так почему же страдать мне за чужую вину?
Правда, Кефееву дочь, девицу, вы не смутились
    Смерти безвинно предать за материнскую спесь…
Мало того что свидетели вы оказались пустые,
20 Что над богами и мной так насмеялась она,
Мне ли еще и наказанным быть за ее вероломство?
    Стану ль, обманутый сам, жертвой обманщицы я?
Или же «бог» – лишь названье одно, недостойное страха, —
    И возбуждает оно глупую веру людей?
25 Если же бог существует, так он молоденьких любит
   Женщин, вот почему все и дозволено им…
Нам лишь, мужчинам, грозит сам Марс мечом смертоносным,
   Непобедимое в нас целит Паллады копье;
Нам же грозит и тугой, натянутый лук Аполлона;
30 И Громовержец для нас молнии держит в руке.
Боги, обиды терпя, огорчить страшатся красавиц,
   Не убоявшихся их сами боятся они.
Кто же в храмах теперь фимиам возжигать им захочет?
   Больше решимости впрямь надо мужчинам иметь:
35 Мечет перуны свои в твердыни и в рощи Юпитер, —
   Но запрещает стрелам женщин неверных разить!
Многих бы надо казнить, – а сгорела одна лишь Семела:
   Нежной услугой своей казнь заслужила она;
Не приведись увидать ей любовника в образе бога,
40 Вакха не стал бы носить, мать заменяя, отец…
Впрочем, на что мне пенять? Зачем небеса обвиняю?
   И у бессмертных богов те же глаза и душа:
Будь я сам божеством, я позволил бы женщине тоже
   Ложью пленительных уст бога во мне оскорблять…
45 Ты же умеренней будь, терпенье богов искушая,
   Милая, или хотя б друга глаза пощади.
 

АРИСТЕНЕТ
Любовные письма

Годы жизни византийского эпистолографа – автора фиктивных любовных писем – Аристенета предположительно относят к VI в. Дело в том, что реальность автора вызывает сомнения: не исключено, что «Любовные письма» – сборник произведений разных авторов, за которым просто закрепилось имя героя первого письма.

Перевод с греческого С. Поляковой.

Книга первая

1

Аристенет Филокалосу

Лаиду, мою любимую, хотя и превосходно создала природа, но всего прекраснее ее убрала Афродита и сопричислила к хороводу Харит.^{129} Золотой же Эрот научил мою желанную без промаха метать стрелы своих очей. Прекраснейшее творение природы, слава женщин, живое подобие Афродиты! Щеки у нее (чтобы по мере сил описать словами влекущую прелесть Лаиды) – белизна, смешанная с нежным румянцем, и напоминает этим сияющий блеск роз. Губы нежные, слегка открытые и цветом темнее щек. А брови черные, непроглядной черноты; отделены они друг от друга расстоянием должной меры. Нос прямой и столь же нежный, как губы. Глаза большие, блестящие, источающие чистый свет. Чернота их – чернейшая, а вокруг белизна – белейшая. Оба эти цвета спорят друг с другом и, столь несхожие между собой, рядом выигрывают. Здесь обитают Хариты, и здесь им можно поклоняться. Волосы от природы вьющиеся, подобные, как говорит Гомер, цветку гиацинту, а ухаживают за ними руки Афродиты. Шея бела, соразмерна, и даже если б вовсе была лишена украшений, привлекала бы своей нежностью. Но ее обвивает ожерелье из драгоценных камней, на котором написано имя красавицы: сочетание камешков образует буквы. К тому же Лаида хорошего роста. Одежда ее красива, впору ей, хорошо сидит. Одетая, Лаида лучше всех лицом, раздетая – вся, как ее лицо. Ступает она плавно, но шаги мелкие, точно тихо колеблется кипарис или финиковая пальма: красота ведь по природе исполнена достоинства. Но их, поскольку они деревья, движет веяние зефира, а ее покачивают дуновения Эротов. Знаменитые живописцы, насколько у них хватало уменья, стремились нарисовать Лаиду: когда им надо было изобразить Елену, Харит или самое их владычицу, они глядели на отображенную ими Лаиду как на образец совершенной красоты и с нее рисовали достойные богов образы, которые стремились воплотить. Я чуть было не упустил сказать, что груди Лаиды, подобные кидонским яблокам,^{130} грозят разорвать сдерживающую их повязку. Однако ее члены так соразмерны и нежны, что при объятии кажется, будто кости способны влажно гнуться. Своей податливостью они почти не отличаются от плоти и сгибаются, когда их любовно сжимаешь. А когда она заговорит, ах, сколько Сирен в ее речи, какой словоохотливый язык! Конечно, Лаида опоясана волшебным поясом Харит,^{131} и даже улыбка ее привораживает. Сам Мом^{132} не нашел бы и ничтожного недостатка в моей красавице, роскошествующей в богатстве своей прелести. Но как могло статься, что Афродита удостоила меня такой подруги? Ведь не предо мною богиня состязалась в красоте, не я счел ее прекраснее Геры и Афины, не я вручил ей яблоко, победную награду в споре, она просто подарила мне эту Елену. Владычица Афродита, какое жертвоприношение совершить тебе в благодарность за Лаиду? Все, кто видит ее, так в восхищении молят богов, желая отвратить от нее несчастья: «Зависть прочь от такой красоты, прочь злые чары от ее прелести». Столь хороша Лаида, что у встречных загораются глаза. Даже глубокие старики с восхищением смотрят на нее, как старейшины Гомера глядели на Елену, и восклицают: «О если б нам на счастье досталась она в наши молодые годы, ах, начать бы нам жить снова! Понятно, что эта женщина на устах у всей Эллады, раз даже немые киванием головы говорят друг другу о ее красоте». Не знаю, что сказать и чем кончить. Однако кончаю, пожелав моему описанию самого главного – обаяния Лаиды, из-за страстной любви к которой, знаю, теперь я много раз повторил милое мне имя.

2

Прошлым вечером, когда я в каком-то переулке пел свои песни, ко мне подошли две девушки; в их взгляде и улыбке сквозила прелесть Эрота, и только числом они уступали Харитам. Горячо споря друг с другом, простодушные девушки стали спрашивать меня: «Раз уж ты искусным пением заставил нас тяжко страдать от стрел Эрота, скажи, ради своих песен, которые нам обеим исполнили любовью уши и сердце, кому из нас они предназначены? Ведь каждая уверяет, что любят ее. Мы уже стали ревновать и, ссорясь из-за тебя, то и дело вцепляемся друг другу в волосы». «Вы, – сказал я, – одинаково красивы, но ни одна из вас мне не нравится. Идите, милые, домой, перестаньте ссориться и враждовать. Я влюблен в другую и пойду к ней». «Здесь по соседству, – отвечают они, – нет красивых девушек, и ты говоришь, что любишь другую? Явная ложь! Поклянись тогда, что ни одна из нас тебе не нравится!» Я рассмеялся и воскликнул: «Вы хотите насильно заставить меня поклясться». «С трудом, – сказали они, – удалось нам улучить время, чтобы выйти на улицу, а ты тут смеешься над нами. Нет, мы тебя так не отпустим и не дадим погубить нашу надежду!» С этими словами девушки повлекли меня за собой, а я не без удовольствия покорился. До сих пор в моем рассказе все было как следует и никого не могло смутить, о дальнейшем же надо сказать в двух словах: я не огорчил ни одну из подруг, так как нашел на скорую руку приготовленный, но подходящий для такой надобности покой.

3

Филоплатан Антокому

Я чудесно пировал с Леймоной в саду, словно нарочно созданном для любовных утех и достойном красоты моей возлюбленной. Там широко раскинувшийся тенистый платан, легкое дуновение ветра, мягкая, как обычно в летнюю пору, вся в цветах трава, на которой приятнее лежать, чем на самых дорогих коврах, множество деревьев, гнущихся под тяжестью плодов.

 
Груш гранатных деревьев,
с плодами блестящими яблонь[7]7
  «Одиссея» (VII, 115).


[Закрыть]
 

можно было бы сказать словами Гомера, желая описать обиталище нимф, покровительниц здешнего изобилия. Кроме этих деревьев, неподалеку другие, усыпанные цветом и отягощенные всевозможными плодами, чтобы прелесть этого места не была лишена благоухания. Я сорвал лист, размял между пальцами и, поднеся к носу, долго вдыхал еще более сладостный аромат. Виноградные лозы, на редкость большие и высокие, обвивают кипарисы; приходилось сильно закидывать голову, чтобы любоваться повсюду со ствола свешивающимися гроздьями. Одни ягоды созрели, другие – только начинают темнеть, третьи еще зелены, некоторые же едва завязываются. Кто-то, чтобы достать спелые грозди, забрался на дерево, кто-то, высоко подпрыгнув, крепко ухватился левой рукой за ветку, а правой рвал виноград, кто-то подавал с дерева руку старику поселянину. У подножья платана протекает чудесный, удивительно холодный источник – в этом нетрудно убедиться, если ступить туда ногой, – и столь прозрачный, что, когда мы с Леймоной плаваем и сплетаемся в любовных объятьях, наши тела отчетливо различимы в воде. И все-таки глаза не раз обманывали меня, оттого что груди моей любимой похожи на яблоки: я протягивал руку к яблоку, плывущему между нами в воде, принимая его за круглую грудь моей Леймоны. Сам по себе, клянусь нимфами его вод, прекрасен источник, но еще большую прелесть придавал ему убор из благовонных листьев и тело Леймоны. Хотя она на диво хороша лицом, но, когда разденется, кажется, у нее совсем нет лица из-за красоты того, что скрыто одеждой. Прекрасен источник, ласково дыхание зефира, умеряющее летний зной; нежно убаюкивая своим дуновением и щедро принося с собой благоухание деревьев, оно спорило с благовониями моей сладчайшей. Эти запахи смешивались и услаждали чуть ли не в равной мере. Все же, мне думается, побеждали благовония потому только, что они принадлежали Леймоне. Веяние ветерка мелодически вторило хору поющих цикад, и это умеряло полуденный жар. Звонко заливались соловьи, порхая над водой. До нас доносились голоса и других певчих птиц, точно они на свой лад разговаривали с нами. Мне кажется, я и сейчас их вижу – одна отдыхает на скале, поочередно давая покой то одной, то другой лапке, вторая подставляет прохладе крылья, третья чистит перья, четвертая нашла что-то в воде, пятая наклонила голову и клюет с земли. Мы вполголоса обменивались своими наблюдениями, боясь спугнуть птиц и лишиться отрадного зрелища. Едва ли не самым сладостным, клянусь Харитами, было и другое: пока землекоп ловкими движениями кирки прокладывал воде путь к грядам и деревьям, прислужник издалека по каналу посылал нам полные чаши чудесного питья; они быстро неслись по течению, не вперемежку, а по одной на небольшом расстоянии друг от друга; к каждой чаше, плавно двигавшейся, как нагруженный товаром корабль, была прикреплена густо покрытая листьями ветка мидийского дерева,^{133} заменявшая нашим весело плывущим кубкам паруса. Поэтому, направляемые легким и спокойным дуновением, как быстро подгоняемые попутным ветром корабли, они сами собой спокойно причаливали со своим сладостным грузом к пирующим. Мы не медля подхватывали подплывающие чаши и пили вино, искусно смешанное в равной доле с водой.^{134} Ведь наш догадливый виночерпий намеренно прибавил к горячей воде вино, разогретое настолько сильнее, чем это принято, насколько напиток должен был остыть в холодном канале, чтобы окружающая его прохлада, поглотив лишний жар, сделала его умеренно теплым. Так мы делили время между Дионисом и Афродитой, которых с наслаждением соединяли за кубком. А Леймона, убрав голову венком, уподобила ее цветущему лугу. Прекрасен ее венок и необыкновенно идет красавицам, румянец которых вплетенные в венок розы, когда их лучшая пора, делают еще алее. Отправляйся туда, мой милый (место это – собственность красавца Филлиона), и вкушай, Антоком, такие же утехи вместе со своей желанной Мирталой.

4

Филохор Полиену

Недавно красавец Гиппий из Алопеки, взглянув на меня горящими глазами, сказал: «Видишь, друг, вон ту, что опирается на служанку? Как она высока ростом, как хороша собой, как благообразна! Клянусь богами, она изысканна – стоит на нее взглянуть, это сразу видно. Подойдем ближе и попытаем счастья». «По пурпурной накидке, – сказал я, – можно заключить, что это порядочная женщина – не слишком ли решительно мы действуем. Надо сначала присмотреться. Я знаю: кто не торопится, не попадает в беду». Гиппий, насмешливо улыбнувшись, замахнулся было, чтобы ударить меня по голове, и укоризненно сказал: «Ты, клянусь Аполлоном, глуп и ничего не смыслишь в любовных делах. В такой час порядочные женщины не ходят по людным улицам, так разодевшись и любезно глядя на встречных. Не чувствуешь, как даже на расстоянии от нее пахнет духами? Не слышишь нежного звона ее браслетов, когда она бренчит ими? Ведь женщины делают это, нарочно поднимая правую руку и поддерживая кончиками пальцев одежду на груди, чтобы такими любовными знаками приманивать юношей. Смотри, – продолжал он, – я повернулся, и сейчас же повернулась она. Узнаю льва по когтям. Идем, Филохор, бояться нечего: все будет хорошо, дальнейшее покажет, как сказал человек, вброд переходивший реку. Наши предположения легко проверить, стоит только захотеть». Тут Гиппий подошел к ней и после взаимных приветствий спрашивает: «Ради твоей красоты, женщина, нельзя ли нам побеседовать о тебе со служанкой? Мы не скажем ничего, что останется тебе неизвестно, и не попросим о бесплатной любви, а с удовольствием дадим, сколько захочешь. Захочешь же ты, я знаю, не слишком много. Кивни в знак согласия, красавица». А она уступчивым взглядом мило и без всяких ломаний подтвердила свою готовность и стояла теперь, покраснев, и глаза ее сияли пленительным блеском, какой свойствен только чистому золоту. Тут Гиппий, повернувшись ко мне, сказал: «Ловко я догадался, кто она, и скоро ее уговорил, не потратив лишнего времени и слов. Ты еще в этих делах ничего не смыслишь. Но, следуя мне, учись и, так же как твой наставник в любви, наслаждайся: едва ли кто превосходит меня в этой науке».

5

Алкифрон Лукиану

Во время праздника, справлявшегося за городом, когда весь народ праздновал и богато угощался, Харидем созвал к себе на пир друзей. Среди них была какая-то женщина (не стоит называть ее имени), которую Харидем (тебе ведь известно, как склонен этот юноша к любовным похождениям) словил на рынке и уговорил прийти. И вот, когда все гости собрались, входит золотой мой хозяин в сопровождении какого-то старика, которого приглашает возлечь с остальными. Едва увидев его издали, женщина поспешно вскочила и быстрее мысли убежала в другую комнату, а потом велела позвать Харидема и говорит ему: «Ты по неведению сделал ужаснейший промах: этот старик – мой муж; он, разумеется, узнал одежду, которую я сняла и оставила при входе, и теперь, конечно, полон подозрений. Но если ты незаметно передашь мне плащ и вдобавок немного угощения со стола, я сумею провести мужа и заставлю его сменить гнев на милость». Как только Харидем исполнил ее просьбу, женщина бросилась домой и, невесть как ускользнув, пришла раньше своего супруга. Она заручилась помощью жившей по соседству приятельницы, и обе женщины сговорились, как им надуть старика. Вскоре он вернулся и в ярости прямо-таки ворвался в дом, крича и такими словами упрекая жену в распущенности: «Ты не обрадуешься, если осквернишь мое ложе». Из-за одежды, которую он заметил в доме у Харидема, старик заключил о неверности жены и в безумии уже бросился искать меч. Тут, как раз в самое время, входит соседка и говорит: «Вот тебе, милая, твой плащ, я тебе чрезвычайно благодарна: исполнилось мое желание, но, ради богов, в нем не было ничего дурного; угостись, чем нас там потчевали». Гневный старик, слыша эти ее слова, отрезвел, успокоился и так в раскаянии смягчился, что, напротив того, стал извиняться перед супругой. «Жена, прости, – говорил он, – признаю – я был вне себя, но из-за твоего целомудрия какой-то бог милостиво послал на наше общее счастье эту вот женщину, и она своим приходом спасла нас обоих».