Текст книги "Наука любви"

Автор книги: Уильям Шекспир

20

Океаний Аристобулу

Молодой влюбленный по имени Ликон горячо выговаривает неподатливой женщине, под дверьми которой он долго и бесплодно томился. Умоляя ее, он говорил ей все, что тысячу раз уже говорили влюбленные любимым: «Разве тебя не трогает моя юность? Разве ты не чувствуешь сострадания к моей любовной тоске? Владей мной, покорив непокоренного ни девушками, ни юношами!» А она отвечает по примеру скифов так: «Обращаться ко мне – все равно, что бить огонь, дуть в сеть, забивать губкой гвоздь и делать другое, в равной мере бессмысленное». В конце концов, юноша от полной безнадежности рассердился и, разгоряченный негодованием, с надувшимися на шее жилами, стал жестоко упрекать свою желанную: «Как ты злонравна, – сказал он, – и уже слишком женщина, как черства, свидетели земля и боги. Можно только дивиться, что такая душа живет не в звере!» Она, немного склонившись щекой на левую руку и вызывающе упершись правой в бок, говорит: «Я тебе отплачу за эти слова. Твой язык немощен и мелет одни глупости, однако вот мой ответ на твои речи. Звери, блуждающие на вершинах гор, редко нападают на человека, но стоит им попасть ему в руки, как, возбуждаемые охотой, они привыкают к лютости. Точно так же как этих своих выкормышей, вы научаете нас быть безжалостными и жестоко обходиться с юношами. Влюбившись же сами, вы располагаетесь у наших дверей прямо на голой земле, неустанно молите у нас хотя бы словечка и в слезах клянетесь всеми богами, ведь клятвы у вас всегда готовы слететь с губ. Но, как волки любят ягнят, так и вы женщин: ваша страсть – настоящая волчья любовь. Насытив же вволю свое желание и успев превратить недавно любимых в любящих, вы начинаете заноситься, высмеиваете их красоту, презираете несчастных и с отвращением отплевываетесь от только что столь желанных наслаждений. Слез ваших хватает на один день – их можно утереть как пот, а клятвы, как вы сами говорите, не доходят до ушей богов. Ступай прочь, Ликон, ни с чем, разевая пасть, как голодный волк, и не зови дикими зверями тех, кто сам опасается попасться в их лапы».

21

Габроком Дельфиде

Жадными глазами я повсюду высматриваю женщин не для того, клянусь Зевсом, чтобы сблизиться с ними (не думай обо мне так дурно), но ради точного сравнения тебя, кто всех превосходит красотой, с ними, чтобы сопоставить ваши образы и тогда судить. И, клянусь Эротом, который меткой стрелой ранил мою душу, ты коротко говоря, всех решительно превосходишь всем – повадкой, красотой, прелестями. Они у тебя действительно подлинные и совершенно, по пословице, голые: природный румянец разлит по щекам, брови на белом лбу черные, голову нет нужды увенчивать – ее достаточно украшают волосы, и, как роза блещет больше прочих растений, будь они сами по себе и прекрасны, так и ты превосходишь всех прославленных красавиц. Поэтому, моя пчелка, ты пленяешь и притягиваешь к себе все взоры особенным образом, не так, как рыбак ловит рыбу, птицелов – птицу или охотник – молодого оленя. Ведь они завладевают своей добычей при помощи приманок, клея^{199} и еще чего-нибудь в этом роде. Ты же порабощаешь нас, уловляя любующиеся тобой глаза. Дельфидион,^{200} мое бесценное сокровище, да будешь ты жить долго, да будешь жить счастливо! Меня влечет только к тебе одной, и я молю всех богов, чтобы всегда оставаться верным своему правильному выбору. Ты, моя радость, наслаждайся дарованным тебе природой превосходством, а я пусть вечно испытываю блаженство, даруемое золотой стрелой Эротов! Не пытайся вырвать ее из моего сердца – тебе это не удастся и будет против моей воли: ведь не нежеланна мне моя страсть. Поэтому дни мои пусть проходят лишь в том, чтобы любить Дельфидион и быть любимым ею, говорить с любимой и слушать ее речи.

22

Харидем Евдему

Когда жена еще развлекалась в спальне со своим любовником, нежданно вернулся из чужих краев муж и с криком стал стучать в дверь. Услышав шум и громкий голос, женщина вскочила на ноги и стала мять постель, чтобы уничтожить отпечаток второго тела как явную улику любви. Затем, успокаивая своего любовника, она говорит: «Не бойся, дорогой, и не страшись, если я сейчас свяжу тебя и выдам мужу». Она связала его, отперла дверь и стала звать мужа, крича, будто захватила вора: «Я его поймала, муж, он хотел нас ограбить!» Муж в ярости бросился, чтобы убить злодея на месте, но жена удержала его, уговаривая, что куда лучше утром передать вора коллегии одиннадцати.^{201} «Если ты боишься, муж, я не лягу и буду сторожить его…»[11]11
  Здесь текст обрывается.


[Закрыть]

ПЕТРАРКА
Сонеты

Великий итальянец, достойный представитель Возрождения, Франческо Петрарка не дожил до своего семидесятилетия один день (1304–1374 гг.).

Сонеты, которые не только обессмертили самого поэта и его романтическую возлюбленную – Лауру, но и стали образцом для многочисленных последователей и подражателей, в том числе представленных в нашей книге, Петрарка писал и совершенствовал всю свою сознательную жизнь.

Перевели с итальянского:

Вяч. Иванов (LXI, CXXXII, CCLXXXIX)

В. Левик (CCCLXI)

Н. Матвеева (CCLXXVI)

Е. Солонович (I, VI, XII, LXV, XCVII, CLXVII, CCLXXXII, CCXCII)

А. Эфрон (CCV)

На жизнь мадонны Лауры

I

 
В собранье песен, верных юной страсти,
Щемящий отзвук вздохов не угас
С тех пор, как я ошибся в первый раз,
Не ведая своей грядущей части.
 
 
У тщетных грез и тщетных мук во власти,
Неровно песнь моя звучит подчас,
За что прошу не о прощенье вас,
Влюбленные, а только об участье.
 
 
Ведь то, что надо мной смеялся всяк,
Не значило, что судьи слишком строги:
Я вижу нынче сам, что был смешон.
 
 
И за былую жажду тщетных благ
Казню теперь себя, поняв в итоге,
Что радости мирские – краткий сон.
 

VI

 
Настолько безрассуден мой порыв,
Порыв безумца, следовать упорно
За той, что впереди летит проворно,
В любовный плен, как я, не угодив, —
 
 
Что чем настойчивее мой призыв:
«Оставь ее!» – тем более тлетворна
Слепая страсть, поводьям не покорна,
Тем более желаний конь строптив,
 
 
И, вырвав у меня ремянный повод,
Он мчит меня, лишив последней воли,
Туда, где лавр над пропастью царит,
 
 
Отведать мне предоставляя повод
Незрелый плод, что прибавляет боли
Скорей, чем раны жгучие целит.
 

XII

 
Коль жизнь моя настолько терпелива
Пребудет под напором тяжких бед,
Что я увижу вас на склоне лет:
Померкли очи, ясные на диво,
 
 
И золотого нет в кудрях отлива,
И нет венков, и ярких платьев нет,
И лик игрою красок не согрет,
Что вынуждал меня роптать пугливо,
 
 
Тогда, быть может, страх былой гоня,
Я расскажу вам, как, лишен свободы,
Я изнывал все больше день от дня,
 
 
И если чувств не умерщвляют годы,
Пусть ваши вздохи поздние меня
Вознаградят за все мои невзгоды.
 

LXI

 
Благословен тот край, и дол тот светел,
Где пленником я стал прекрасных глаз!
 
 
Благословенна боль, что в первый раз
Я ощутил, когда и не приметил,
Как глубоко пронзен стрелой, что метил
Мне в сердце бог, тайком разящий нас!
 
 
Благословенны жалобы и стоны,
Какими оглашал я сон дубрав,
Будя отзвучья именем Мадонны!
 
 
Благословенны вы, что столько слав
Стяжали ей, певучие канцоны, —
Дум золотых о ней, единой, сплав!
 

LXV

 
Несчастный! я предположить не мог
В тот день, что пробил час моей неволи,
Что должен буду покориться воле
Амура, – и защитой пренебрег.
 
 
Не верил я, от истины далек,
Что сердце стойкость даже в малой доле
Утратит с первым ощущеньем боли.
Удел самонадеянных жесток!
 
 
Одно – молить Амура остается:
А вдруг, хоть каплю жалости храня,
Он благосклонно к просьбе отнесется.
 
 
Нет, не о том, чтоб в сердце у меня
Умерить пламя, но пускай придется
Равно и ей на долю часть огня.
 

XCVII

 
О высший дар, бесценная свобода,
Я потерял тебя и лишь тогда,
Прозрев, увидел, что любовь – беда,
Что мне страдать все больше год от года.
 
 
Для взгляда после твоего ухода
Ничто рассудка трезвого узда:
Глазам земная красота чужда,
Как чуждо все, что создала природа.
 
 
И слушать о других и речь вести —
Не может быть невыносимей муки,
Одно лишь имя у меня в чести.
 
 
К любой другой заказаны пути
Для ног моих, и не могли бы руки
В стихах другую так превознести.
 

CXXXII

 
Коль не любовь сей жар, какой недуг
Меня знобит? Коль он – любовь, то что же
Любовь? Добро ль?.. Но эти муки, Боже!..
Так злой огонь?.. А сладость этих мук!..
 
 
На что ропщу, коль сам вступил в сей круг?
Коль им пленен, напрасны стоны. То же,
Что в жизни смерть, – любовь. На боль похоже
Блаженство. «Страсть», «страданье» – тот же звук.
 
 
Призвал ли я иль принял поневоле
Чужого власть?.. Блуждает разум мой.
Я – утлый челн в стихийном произволе,
 
 
И кормщика над праздной нет кормой.
Чего хочу – с самим собой в расколе, —
Не знаю. В зной – дрожу; горю – зимой.
 

CLXVII

 
Когда она, глаза полузакрыв,
В единый вздох соединит дыханье
И запоет, небесное звучанье
Придав словам, божественный мотив,
 
 
Я слушаю – и новых чувств прилив
Во мне рождает умереть желанье,
И я реку себе: «Когда прощанье
Столь сладко с жизнью, почему я жив?»
 
 
Но полные блаженства неземного
Боятся чувства время торопить,
Чтоб не лишиться сладостного плена.
 
 
Так дни мои укоротит – и снова
Отмеренную удлиняет нить
Небесная среди людей сирена.
 

CCV

 
О, сладость гнева, сладость примирений,
Услада муки, сладкая досада
И сладость слов из пламени и хлада,
Столь сладостно внимаемых суждений!..
 
 
Терпи, душа, тишайшим из терпений —
Ведь горечь сладости смирять нам надо
Тем, что дана нам гордая отрада
Любить ее – венец моих стремлений…
 
 
Быть может, некто, некогда, вздыхая,
Ревниво молвит: «Тот страдал недаром,
Кого такая страсть поймала в сети!»
 
 
Другой воскликнет: «О, судьба лихая!
Зачем родился я не в веке старом?
Не в те года? Или она – не в эти?»
 

На смерть мадонны Лауры

CCLXXVI

 
Когда не стало ангельского взгляда,
И ужас жизни мне открылся вдруг,
Заговорил я, – дабы речи звук
Убавил в сердце жар и муки ада.
 
 
Мне в горе правом – только стон – награда
Самой любви известно: мой недуг
Ничем иным не огражден от мук.
И только Смерть была бы мне – отрада.
 
 
Но не она ль и разлучила нас!
А ты, земля, что, пряча, облекаешь
Столь дивный облик, сладостный для глаз, —
 
 
Счастливая! Зачем так много дней —
Глухим от скорби – мной пренебрегаешь, —
Украв мадонну – свет любви моей?!
 

CCLXXXII

 
Ты смотришь на меня из темноты
Моих ночей, придя из дальней дали:
Твои глаза еще прекрасней стали,
Не исказила смерть твои черты.
 
 
Как счастлив я, что скрашиваешь ты
Мой долгий век, исполненный печали!
Кого я вижу рядом? Не тебя ли
В сиянии нетленной красоты
 
 
Там, где когда-то песни были данью
Моей любви, где нынче слезы лью,
Тобой не подготовлен к расставанью?
 
 
Но ты приходишь – и конец страданью:
Я узнаю любимую мою
По голосу, походке, одеянью.
 

CCLXXXIX

 
Свой пламенник, прекрасней и ясней
Окрестных звезд, в ней небо даровало
На краткий срок земле; но ревновало
Ее вернуть на родину огней.
 
 
Проснись, прозри! С невозвратимых дней
Волшебное спадает покрывало.
Тому, что грудь мятежно волновало,
Сказала «нет» она. Ты спорил с ней.
 
 
Благодари! То нежным умиленьем,
То строгостью она любовь звала
Божественней расцвесть над вожделеньем.
 
 
Святых искусств достойные дела
Глаголом гимн творит, краса – явленьем:
Я сплел ей лавр, она меня спасла!
 

CCXCII

 
Я припадал к ее стопам в стихах,
Сердечным жаром наполняя звуки,
И сам с собою пребывал в разлуке:
Сам – на земле, а думы – в облаках.
 
 
Я пел о золотых ее кудрях,
Я воспевал ее глаза и руки,
Блаженством райским почитая муки,
И вот теперь она – холодный прах.
 
 
А я, без маяка, в скорлупке сирой
Сквозь шторм, который для меня не внове
Плыву по жизни, правя наугад.
 
 
Да оборвется здесь на полуслове
Любовный стих! Певец устал, и лира
Настроена на самый скорбный лад.
 

CCCLXI

 
Мне зеркало сказало напрямик:
«Твой взор потух, твои скудеют силы,
Твой дух поник, усталый и остылый,
Не обольщайся, ты уже старик.
 
 
Так примирись! Кто понял и постиг
Закон вещей, тот дальше от могилы».
И вдруг мой сон развеялся бескрылый —
Так от воды огонь стихает вмиг.
 
 
Идет к концу, пора считать минуты,
Нам только раз дается жизнь земная,
Но тем сильней в душе звучит хвала
 
 
Ей, сбросившей пленительные путы,
Ей, кто была единственной, живая,
Кто славу женщин всех отобрала.
 

КАМОЭНС
Сонеты

Человек необузданного темперамента и подобающей судьбы, Луис Камоэнс (1523–25 – 1580 гг.) объехал полсвета, знавал дворцы и тюрьмы, роскошь и нищету, потерял глаз в морском бою и, говорят, равно владел пером и мечом…

Перевод с португальского В. Левика

1

 
Порой Судьба надежду мне дает,
Что скоро я утешен буду ею,
И я при этой мысли так пьянею,
Что все во мне и пляшет и поет.
 
 
Я слышу музы радостный полет,
Но тут любовь, боясь, что я прозрею,
Придумывает новую затею
И муку вновь, как слепоту, мне шлет.
 
 
Вы, горькой обреченные заботе!
Рабы любви, когда вы здесь прочтете
Все тайное, что вверил я стихам, —
 
 
Рассказ правдивый о печальной были, —
О, если вы подобно мне любили,
Как много скажет эта книжка вам!
 

2

 
В себе сплели вы все цветы весны,
Ее фиалки, розы, маргаритки,
А косы ваши – золотые свитки,
И снег стыдится вашей белизны.
 
 
В вас и земля и небо влюблены,
А разлюбить – напрасны все попытки,
Когда природой вы в таком избытке
Всем, что к любви зовет, наделены.
 
 
Но если тот, кто вас так нежно любит,
Не смеет брать нектар от ваших роз,
Они умрут, они засохнут скоро.
 
 
Сердечный холод их в цвету погубит.
Вам эти розы Купидон принес,
Не обращайте их в шипы, сеньора!
 

3

 
Я бросил щит, едва был начат спор, —
Гордец, обезоруженный мгновенно,
Я понял вдруг, что не избегнет плена,
Кто вызовет на бой ваш дивный взор.
 
 
Вы только отягчили мой позор,
Мне на раздумье время дав надменно.
Я бился храбро, но признал смиренно,
Что глаз таких всесилен приговор.
 
 
И, покорен красавицей строптивой,
Я уступил необоримой силе.
Судьба слепа, и слеп ее закон.
 
 
Но небо мерит мерой справедливой:
Вам славы нет, хотя вы победили,
Но слава мне, пускай я побежден!
 

11

 
Я думаю все чаще день от дня:
Чего желать? Когда мне лучше было?
Пока любовь меня не опалила,
Иль когда все закрыла от меня?
 
 
Я от любви бежал, как от огня,
Высмеивал безумцев, полных пыла,
Но что любил – теперь мне все немило,
И все люблю, что отвергал, кляня.
 
 
Не стану лгать, та жизнь была прекрасна,
Мои часы в веселье пролетали,
Сердечный не томил меня недуг.
 
 
Но ты пришла, – я гнал любовь напрасно —
Ее оковы мне блаженство дали,
А исцеленье было б горше мук.
 

21

 
Где та, чей взгляд мне светит и в разлуке
Среди чужих и равнодушных скал?
Где смех, который в сердце проникал,
Где слов ее чарующие звуки?
 
 
И этот взор, источник сладкой муки,
И эти губы, цветом как коралл,
Среди которых снег зубов сверкал?
Где золото кудрей, и лоб, и руки?
 
 
Красавица! О, где ты в этот час?
Зачем томлюсь я в неизбывном горе
И сердцем рвусь к тебе, к тебе одной?
 
 
Не отвращай лучистых темных глаз
От верного одной своей сеньоре.
Ответь: где ты, зачем ты не со мной?
 

26

 
Как тягостно владеет горе мною,
Как меж людей бреду я стороною
И как чужда мне суета людская.
 
 
Я погибал. Но, мир пройдя до края,
Не изменил возвышенному строю
Среди сердец, что обросли корою,
Страданий очистительных не зная.
 
 
Иной во имя золота и славы
Обрыщет землю, возмутит державы,
Зажмет весь мир в железное кольцо.
 
 
А я иду любви тропой неторной.
В моей душе – кумир нерукотворный —
Изваяно прекрасное лицо.
 

27

 
Как лебедь умирающий поет
На зыбкой глади озера лесного,
Когда впервые, скорбно и сурово,
На жизнь глядит уже с иных высот, —
 
 
О, если б он часов замедлил ход,
О, если бы расправил крылья снова!
Но славит он конец пути земного,
Освобожденье от земных забот, —
 
 
Так я, сеньора, здесь, в пути далеком,
Уже смирясь пред неизбежным роком,
Не в силах жить, берусь за лиру вновь.
 
 
И снова славлю горькими словами
Мою любовь, обманутую вами,
И вашу изменившую любовь.
 

31

 
Зарею ли румянит мир весна,
Сияет ли полдневное светило,
Я над рекой, где все теперь немило,
Былые вспоминаю времена.
 
 
Здесь убирала волосы она,
Здесь улыбнулась, тут заговорила,
Там отвернулась и лицо закрыла,
Моим вопросом дерзким смущена.
 
 
Там шла и тихо что-то напевала,
Тут села и ромашку обрывала,
И уронила голову на грудь.
 
 
Так, весь в минувшем, день и ночь тоскуя,
Сплю и не сплю, живу и не живу я, —
Пройдет ли это все когда-нибудь?
 

36

 
Сиянье ваших глаз, моя сеньора,
Соперничает с солнцем красотой,
И, весь охвачен сладостной мечтой,
Я растворяюсь в ясности их взора.
 
 
Мой светел дух, и в чувствах нет раздора,
Они, пленившись вашей чистотой,
Стремятся в мир высокий и святой
Из темного, печального затвора.
 
 
Но только взглядом ваш встречаю взгляд,
Уже зарницы гнева мне грозят
И все же в сердце входят озареньем.
 
 
О, если так я перед вами слаб, —
Что благосклонность ваша мне дала б,
Когда я вашим воскрешен презреньем?
 

47

 
Когда, улыбкой, звуком нежных слов
Мой слух, мой взор, все чувства увлекая,
Вы мысль мою, мой разум, дорогая,
Возносите к обители богов,
 
 
Освобожден от всех земных оков,
Людских богатств ничтожность презирая,
Я здесь дышу благоуханьем рая,
Я вдруг рассудок потерять готов.
 
 
Не оскорблю вас жалкими хвалами.
Кто видел вас, кто восхищался вами,
Тот понял всю безмерность красоты.
 
 
Он согласиться вынужден без спора,
Что сотворить вас мог лишь тот, сеньора,
Кто создал небо, звезды и цветы.
 

49

 
Туманный очерк синеватых гор,
Зеленых рощ каштановых прохлада,
Ручья журчанье, рокот водопада,
Закатных тучек розовый узор.
 
 
Морская ширь, чужой земли простор,
Бредущее в свою деревню стадо, —
Казалось бы, душа должна быть рада,
Все тешит слух, все восхищает взор.
 
 
Но нет тебя – и радость невозможна.
Хоть небеса невыразимо сини,
Природа бесконечно хороша,
 
 
Мне без тебя и пусто и тревожно,
Сержусь на все, блуждаю как в пустыне,
И грустью переполнена душа.
 

57

 
Когда, дымясь, вода воспламенится,
И станет свет подобен темноте,
И небеса исчезнут в высоте,
И выше звезд земля распространится,
 
 
Когда любовь рассудку подчинится,
И все и вся придет к одной черте,
Тогда, быть может, вашей красоте,
Остывший, перестану я молиться.
 
 
Но в мире все идет без перемен,
Каким возник, таким он остается,
Так нужно ль вам, чтобы мой жар угас?
 
 
Моя надежда, мой прекрасный плен,
Пускай душа погибнет иль спасется,
Но только взор пусть вечно видит вас.
 

58

 
Когда для всех ты хочешь быть мила
И каждому приятна в разговоре,
Чтоб видел каждый даже в беглом взоре,
Как много в сердце носишь ты тепла,
 
 
Ах, будь со мной бесчувственна и зла,
И радость я найду в твоем отпоре.
Уже мне будет облегченьем в горе,
Что все ж меня ты выделить могла.
 
 
Ведь если так добра ты с первым встречным,
То лишь того избранником сердечным
Ты назовешь, кто видел зло твое.
 
 
И мне едва ль шепнешь признанья слово,
Когда в груди хранишь черты другого, —
Любовь одна, нельзя делить ее.
 

59

 
Любовь – огонь, пылающий без дыма,
Кровавая, хотя без крови, рана,
Слепая вера в истинность обмана,
Недуг незримый, но губящий зримо.
 
 
Любовь – глухая ненависть к любимой
И гнев на то, что есть, но нежеланно,
И жажда, всем владея невозбранно,
Всего себя отдать невозвратимо.
 
 
И добровольный плен, и служба той,
Кто губит нас, и все-таки любима,
И все-таки в душе царит одна.
 
 
Так можно ль сердцу дать единый строй,
Когда любовь сама неотвратимо
Вся из противоречий сплетена!
 

РОНСАР
Сонеты

За эти сонеты мы должны благодарить малярию, которая помешала успешной дипломатической карьере воспитанного при королевском дворе юноши. Оставаясь придворным, Пьер Ронсар (1524–1585 гг.) стал одним из ярчайших и признанных выразителей Ренессанса во французской поэзии. Через несколько десятилетий после смерти забыт, и только в первой трети XIX века его стихи чуть ли не случайно возвратились из небытия, чтобы окончательно закрепить за ним славу национального поэта Франции.

Перевод с французского В. Левика

Из «первой книги любви»

(Кассандра)

* * *

 
Скорей погаснет в небе звездный хор
И станет море каменной пустыней,
Скорей не будет солнца в тверди синей,
Не озарит луна земной простор,
 
 
Скорей падут громады снежных гор,
Мир обратится в хаос форм и линий,
Чем назову я рыжую богиней,
Иль к синеокой преклоню мой взор.
 
 
Я карих глаз живым огнем пылаю,
Я серых глаз и видеть не желаю,
Я враг смертельный золотых кудрей,
 
 
Я и в гробу, холодный и безгласный,
Не позабуду этот блеск прекрасный
Двух карих глаз, двух солнц души моей.
 

* * *

 
До той поры, как в мир любовь пришла
И первый свет из хаоса явила,
Не созданы, кишели в нем светила
Без облика, без формы, без числа.
 
 
Так праздная, темна и тяжела,
Во мне душа безликая бродила,
Но вот любовь мне сердце охватила,
Его лучами глаз твоих зажгла.
 
 
Очищенный, приблизясь к совершенству,
Дремавший дух доступен стал блаженству,
И он в любви живую силу пьет,
 
 
Он сладостным томится притяженьем.
Душа моя, узнав любви полет,
Наполнилась и жизнью и движеньем.
 

* * *

 
Когда ты, встав от сна богиней благосклонной,
Одета лишь волос туникой золотой,
То пышно их завьешь, то, взбив шиньон густой,
Распустишь до колен волною нестесненной —
 
 
О, как подобна ты другой, пеннорожденной,
Когда волну волос то заплетя косой,
То распуская вновь, любуясь их красой,
Она плывет меж нимф по влаге побежденной!
 
 
Какая смертная тебя б затмить могла
Осанкой, поступью, иль красотой чела,
Иль томным блеском глаз, иль даром нежной речи,
 
 
Какой из нимф речных или лесных дриад
Дана и сладость губ, и этот влажный взгляд,
И золото волос, окутавшее плечи!
 

* * *

 
Сотри, мой паж, безжалостной рукою
Эмаль весны, украсившую сад,
Весь дом осыпь, разлей в нем аромат
Цветов и трав, расцветших над рекою.
 
 
Дай лиру мне! Я струны так настрою,
Чтоб обессилить тот незримый яд,
Которым сжег меня единый взгляд,
Неразделимо властвующий мною.
 
 
Чернил, бумаги – весь давай запас!
На ста листках, нетленных, как алмаз,
Запечатлеть хочу мои томленья,
 
 
И то, что в сердце молча я таю —
Мою тоску, немую скорбь мою, —
Грядущие разделят поколенья.