Наука любви
Текст книги "Наука любви"
Автор книги: Уильям Шекспир
Соавторы: Франческо Петрарка,Луиш де Камоэнс,Лукреций Тит,Пьер Ронсар,Публий Назон,Гай Валерий Катулл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Наука любви
Художник В. Е. Валериус
Редактор-составитель В. В. Устенко
Несколько слов к читателю
Эта книга, говоря словами Пастернака, «о свойствах страсти». Свойства эти весьма разнообразны и на удивление постоянны: прошли века, а мы можем подписаться едва ли не под каждым словом великих и безвестных влюбленных прошлого! А в их словах – такая радуга, такой разброс чувств! Наивная откровенность «Песни песней»; ученое мудрствование философа Лукреция; насмешливое простодушие Катулла, Овидия и Аристенета; трепет душевный – не исключающий, впрочем, и телесного – в божественных сонетах Петрарки, Ронсара, Камоэнса, Шекспира… В этой книге не больше логики, чем в явлении, которому она посвящена. Собранные в ней произведения, кроме единства темы и, разумеется, мастерства авторов, объединяет, пожалуй, только еще географический принцип: принадлежность к региону, который сегодня именуется Европой. Исключение, казалось бы, составляет библейская «Песнь песней»; однако и она, рожденная фольклором Древнего Востока, явлением литературы стала опять-таки с распространением христианства на территории нынешней Европы. Эта книга – скорее, не для тех, кто любит литературу, а для тех, кто любит. Поэтому собранные в ней шедевры любовной лирики не сопровождаются комментарием, кроме самых кратких сведений об авторах и примечаний, которые почерпнуты из тех же источников, что и основные тексты.
Песнь песней
Авторство этого произведения приписывается Соломону, царю Израильско-Иудейского царства (нач. X в. до н. э.). Однако историки указывают, что лирические произведения, вошедшие в этот свадебный обрядовый сборник, созданы между IX и III вв. до н. э.
И. Дьяконов в своем переводе стремился воссоздать возможно ближе первоначальный характер любовных песен древних евреев, основываясь на каноническом масоретском тексте.
I
Песнь песней Соломонова:
* * *
– Пусть уста его меня поцелуют!
– Ибо лучше вина твои ласки!
Из-за добрых твоих умащений
Прозрачный елей – твое имя, —
Потому тебя девушки любят.[1]1
Курсивом набраны хоровые партии.
[Закрыть]
– Влеки меня! С тобой побежим мы!
– Ввел меня царь в свои покои!
– Мы рады, мы с тобой веселимся,
Больше вина твои ласки славим —
Справедливо тебя полюбили!
* * *
– Я черна, но собою прекрасна,
девушки Иерусалима!
Как шатры Кедара,{1}
как завесы Соломона, —
Не смотрите, что я смугловата,
что меня подглядело солнце, —
Мои братья на меня прогневились, —
виноградники стеречь мне велели, —
Свой же виноградник не устерегла я.
* * *
– Ты мне расскажи,
любовь моей души,
Где ты стадо пасешь,
где со стадом отдыхаешь в полдень,
Чтобы мне не бродить под покрывалом,
где товарищи твои расположились!{2}
– Если ты не знаешь,
прекраснейшая из женщин,
Выходи по тропам овечьим
и паси ты своих козлят
У шатров пастушьих.
* * *
– С кобылицей в колеснице фараона
Тебя, милая, сравнил я,
Твои щеки украшают подвески,
Твою шею – ожерелья.
Мы скуем тебе подвески золотые
И серебряные бусы.
* * *
– Пока царь за столом веселился,
Мой народ разливал ароматы,
Для меня мой милый – ладанка с миррой,
Что ночует меж грудями моими,
Для меня мой милый – соцветье кипрея
В виноградниках Эн-геди.{3}
* * *
Как прекрасна ты, милая,
как ты прекрасна,
Твои очи – голубицы!
– Как прекрасен ты, милый, и приятен,
И наше зелено ложе,
Крыша дома нашего – кедры.
Его стены – кипарисы.
II
* * *
– Я – нарцисс равнины,
я – лилия долин!
– Как лилия между колючек —
моя милая между подруг!
– Как яблоня меж лесных деревьев —
мой милый между друзей!
Под сенью его я сидела,
его плод был мне сладок на вкус.
Он ввел меня в дом пированья,
надо мной его знамя – любовь!
Ягодой меня освежите,
яблоком меня подкрепите,
Ибо я любовью больна.
Его левая – под моей головою,
а правой он меня обнимает, —
Заклинаю вас, девушки Иерусалима,
газелями и оленями степными, —
Не будите, не пробуждайте любовь,
пока не проснется!
* * *
– Голос милого!
Вот он подходит,
Перебираясь по горам,
перебегая по холмам, —
Мой милый подобен газели
или юному оленю.
Вот стоит он
за нашей стеной,
Засматривает в окошки,
заглядывает за решетки.
Молвит милый мой мне, говорит мне:
«Встань, моя милая,
моя прекрасная, выйди,
Ибо вот зима миновала,
Ливни кончились, удалились,
Расцветает земля цветами,
Время пения птиц наступило,
Голос горлицы в краю нашем слышен,
Наливает смоковница смоквы,
Виноградная лоза благоухает —
Встань, моя милая,
моя прекрасная, выйди!
Моя горлица в горном ущелье,
под навесом уступов, —
Дай увидеть лицо твое,
дай услышать твой голос,
Ибо голос твой приятен,
лицо твое прекрасно!»
* * *
* * *
– Отдан милый мой мне, а я – ему;
он блуждает меж лилий.
Пока не повеял день,
не двинулись тени,
Поспеши назад,
как газель, мой милый,
Иль как юный олень
на высотах Бетер.
III
* * *
– Ночами на ложе я искала
любимого сердцем.
Я искала его, не находила.
Встану, обойду-ка я город
по улицам и переулкам,
Поищу любимого сердцем.
Я искала его, не находила,
Повстречала тут меня стража,
обходящая город:
«Вы любимого сердцем не видали ль?»
Едва я их миновала,
как нашла любимого сердцем,
Я схватила его, не отпустила,
Довела его в дом материнский,
в горницу родимой.
Заклинаю вас, девушки Иерусалима,
газелями и оленями степными, —
Не будите, не пробуждайте
любовь, пока не проснется.
* * *
– Кто это выходит из пустыни,
словно дымный столп,
Курящаяся миррой и благовоньем,
привозным воскуреньем? [3]3
По-видимому, исполнялось хором подружек, когда вводят невесту?
[Закрыть]
– Вот ложе Соломона,
Шестьдесят мужей вокруг него
из мужей израильтянских,
Все они препоясаны мечами
и обучены битве,
На бедре у каждого меч
против страшилища ночного.
* * *
– Паланкин изготовил себе царь из дерев ливанских,
Столбы из серебра изготовил,
Спинку – из золота,
Подстилку – из багряницы,
А внутри его застлали любовью девушки Иерусалима.
Выходите-ка, девушки, на царя Соломона поглядите,
На венец, которым мать его в день свадьбы венчала,
В день радости сердца. [4]4
По-видимому, исполнялось хором дружек при выходе жениха?
[Закрыть]
IV
* * *
– Как прекрасна ты, милая,
как ты прекрасна —
твои очи – голубицы
Из-под фаты,
Твои волосы – как козье стадо,
что сбегает с гор гилеадских,
Твои зубы – как постриженные овцы,
возвращающиеся с купанья,
Родила из них каждая двойню,
и нет среди них бесплодной.
Как багряная нить твои губы,
и прекрасен твой рот,
Как разлом граната твои щеки
из-под фаты,
Как Давидова башня твоя шея,
вознесенная ввысь,
Тысяча щитов навешано вкруг, —
всё щиты бойцов,
Две груди твои – как два олененка,
как двойня газели, —
Они блуждают меж лилий.
Пока не повеет день,
не двинутся тени,
Я взойду на мирровый холм,
на гору благовоний, —
Вся ты, милая, прекрасна,
и нет в тебе изъяна.
* * *
– Со мною с Ливана, невеста,
со мною с Ливана приди!
Взгляни с вершины Амана,
с Сенира и Хермона вниз!{4}
От львиных убежищ
с леопардовых гор!
* * *
– Ты сразила меня, сестра моя, невеста,
сразила одним лишь взором,
Одной цепочкой на шее,
Сколь хороши твои ласки, сестра моя, невеста,
сколь лучше вина,
Аромат твоих умащений
лучше бальзама,
Сладкий сот текучий
твои губы, невеста,
Мед и млеко
под твоим языком,
Аромат одеяний,
как ароматы Ливана.
* * *
– Замкнутый сад – сестра моя, невеста,
Замкнутый сад, запечатанный источник!
Твои заросли – гранатовая роща с сочными плодами,
С хною и нардом!
Нард и шафран,
Аир и корица,
Благовонные растенья,
Мирра и алоэ,
И весь лучший бальзам!
Колодец садов
источник с живой водою,
родники с Ливана!
Восстань, северный ветер,
приди, южный ветер,
Ветер, повей на мой сад,
пусть разольются его благовонья!
– Пусть войдет мой милый в свой сад,
пусть поест его сочных плодов!
– Вошел я в сад мой, сестра моя, невеста,
собрал моей мирры с бальзамом,
Поел сота с медом,
выпил вина с молоком.
Ешьте, друзья, пейте и упивайтесь, родичи!{5}
V
* * *
– Я сплю, но сердце не спит…
Голос милого – он стучится:
«Отвори мне, моя милая, моя сестра,
моя нетронутая, моя голубка,
Голова моя полна росою,
мои кудри – каплями ночи!»
– Сняла я хитон —
не надевать же его снова!
Омыла я ноги —
не пачкать же их снова!
Мой милый руку
просунул в щелку —
От него моя утроба взыграла.
Встала милому отворить я,
а с рук моих капала мирра,
С пальцев – текучая мирра
на скобы засова.
Отворила я милому —
а милый пропал, сокрылся,
От слов его дух мой замер,
Я искала его, не находила,
кликала – он мне не ответил!
Повстречали меня стражи,
обходящие город,
Изранили меня, избили,
Стражи стен городских
сорвали с меня покрывало.
Заклинаю вас, девушки Иерусалима, —
если встретится вам мой милый,
Что вы скажете ему? Скажите,
что я любовью больна.
– Что твой милый среди милых,
прекраснейшая из женщин,
Что твой милый среди милых,
что ты так нас заклинаешь?
Милый бел и румян,
отличен из тысяч:
Лицо его – чистое золото,
кудри его – пальмовые гроздья,
черные, как ворон,
Очи его, как голуби
на водных потоках,
Купаются в молоке,
сидят у разлива,
Щеки его, как гряды благовоний,
растящие ароматы,
Губы его – красные лилии,
капающие миррой текучей,
Руки его – золотые жезлы,
унизанные самоцветом,
Живот его – слоновая кость,
обрамленная темно-синим каменьем,
Ноги его – мраморные столбы,
поставленные в золотые опоры,
Облик его – как Ливан,
он прекрасен, как кедры,
Нёбо его – сладость,
и весь он – отрада!
Таков мой милый,
таков мой друг,
Девушки Иерусалима!
VI
* * *
– Куда ушел твой милый,
прекраснейшая из женщин,
Куда уклонился твой милый, —
мы поищем с тобою!
– Мой милый в свой сад спустился,
ко грядам благовоний,
Побродить среди сада
и нарвать себе лилий, —
Отдан милый мой мне,
а я – ему, —
Он блуждает меж лилий.
* * *
– Прекрасна ты, милая, как столица,
хороша, как Иерусалим,
И грозна, как полк знамённый!
Отведи от меня глаза,
что меня победили,
Твои волосы – как стадо коз,
что сбегает с гор гилеадских,
Твои зубы – как стадо овец,
возвращающихся с купанья,
Родила из них каждая двойню,
и нет среди них бесплодной,
Как разлом граната, твои щеки —
Из-под фаты!
* * *
– Шестьдесят их, цариц,
и восемьдесят наложниц,
и девушек – без счета, —
Одна она, моя нетронутая, моя голубка,
Одна она – ясная дочка
у матери родимой, —
Увидали подруги —
те пожелали ей счастья,
Царицы и наложницы —
те восхвалили:
– Кто это восходит, как заря,
прекрасная, как луна.
Ясная, как солнце,
грозная, как полк знамённый?
* * *
– Я спустился в ореховый сад
посмотреть на побеги долины,
Посмотреть, зеленеют ли лозы,
зацвели ли гранаты.{6}
Я и не ведал —
душа моя меня повергла
под победные колесницы:{7}
Вернись, вернись, шуламянка,
вернись, вернись, дай взглянуть!{8}
– Что смотреть вам на шуламянку,
будто на хороводную пляску?
VII
– Как прекрасны твои ноги в сандалиях,
знатная дева!
Изгиб твоих бедер, как обруч,
что сделал искусник,
Твой пупок – это круглая чашка,
полная шербета,
Твой живот – это ворох пшеницы
с каёмкою красных лилий,
Твои груди, как два олененка,
двойня газели,
Шея – башня слоновой кости,
Твои очи – пруды в Хешбоне
у ворот Бат-раббим,
Твой нос, как горная башня
на дозоре против Арама,
Твоя голова – как гора Кармел,{9}
и пряди волос – как пурпур,
Царь полонен в подземельях.
* * *
– Как ты прекрасна, как приятна,
любовь, дочь наслаждений!
Этот стан твой похож на пальму,
и груди – на гроздья,
Я сказал: заберусь на пальму,
возьмусь за фиников кисти, —
Да будут груди твои, как гроздья лозы,
как яблоки – твое дыханье,
И нёбо твое – как доброе вино!
– К милому поистине оно течет,
У засыпающих тает на губах.{10}
* * *
Досталась я милому,
и меня он желает, —
Пойдем, мой милый, выйдем в поля,
в шалашах заночуем,
Выйдем утром в виноградники:
зеленеют ли лозы,
Раскрываются ль бутоны,
зацветают ли гранаты?
Там отдам я
мои ласки тебе.
Мандрагоры благоухают,
у ворот наших много плодов:
Нынешних и давешних
припасла я тебе, мой милый.
VIII
* * *
– Кто бы сделал тебя моим братом,
вскормлённым матерью моею, —
Я встречала бы тебя за порогом,
невозбранно бы тебя целовала,
Привела бы тебя я с собою
в дом матери моей родимой,
Напоила бы душистым вином
и соком моего граната!
* * *
– Его левая – под моей головою,
а правой он меня обнимает, —
Заклинаю я вас, о девушки Иерусалима:
Что вы будите, что пробуждаете
любовь, пока не проснется?
* * *
– Кто это идет из пустыни,
на милого опираясь?{11}
– Под яблоней я тебя пробудила —
там родила тебя мать,
Там родила родная.{12}
* * *
– Положи меня печатью на сердце,
Печатью на руку!
Ибо любовь, как смерть, сильна,
Ревность, как ад, тяжка,
Жаром жжет, —
Божье пламя она —
И не могут многие воды любовь погасить,
Не затопить ее рекам, —
Кто ценою своего достояния станет любовь покупать,
Тому заплатят презреньем.
* * *
– Есть у нас сестрица,
у нее еще нету грудей,
Что для сестрицы нам сделать,
когда к ней свататься будут?
Была бы она стеной —
мы бы ее укрепили
серебряными зубцами,
Была бы она дверью —
мы бы ее заградили
кедровой доскою.
– А я – стена,
мои груди, как башни,
Потому он во мне
находит оплот.
* * *
* * *
ЛУКРЕЦИЙ КАР
О природе вещей
У автора достоверно только родовое имя – Лукреций; собственное имя Тит и прозвище Кар принимаются скорее как дань традиции, исторически не подкрепленной. Даты его жизни, определяемые по косвенным историческим признакам, также предположительны: 99–55 гг. до н. э. Больше о древнеримском поэте точно ничего не известно кроме его гениального произведения, дошедшего до нас, несмотря на всяческие «поправки» переписчиков, а затем издателей, во всем философском и художественном величии.
Перевод с латинского Ф. Петровского
Из книги четвертой
…И возбуждается в нас это семя, как мы указали,
Тою порою, когда возмужалое тело окрепло.
Вследствие разных причин возбуждаются разные вещи:
1040 Образом только людским из людей извергается семя.
Только лишь выбьется вон и свое оно место оставит,
Как, по суставам стремясь и по членам, уходит из тела,
В определенных местах накопляясь по жилам, и тотчас
Тут возбуждает само у людей детородные части.
Их раздражает оно и вздувает, рождая желанье
Выбросить семя туда, куда манит их дикая похоть,
1048 К телу стремяся тому, что наш ум уязвило любовью.
Обыкновенно ведь все упадают на рану, и брызжет
1050 Кровь в направлении том, откуда удар был получен;
И, если близок наш враг, то обрызган он алою влагой,
Также поэтому тот, кто поранен стрелою Венеры, —
Мальчик ли ранил его, обладающий женственным станом,
Женщина ль телом своим, напоенным всесильной любовью, —
Тянется прямо туда, откуда он ранен, и страстно
Жаждет сойтись и попасть своей влагою в тело из тела,
Ибо безмолвная страсть предвещает ему наслажденье.
Это Венера для нас; это мы называем Любовью,
В сердце отсюда течет сладострастья Венерина влага,
1060 Капля за каплей сочась, и холодная следом забота.
Ибо, хоть та далеко, кого любишь, – всегда пред тобою
Призрак ее, и в ушах звучит ее сладкое имя.
Но убегать надо нам этих призраков, искореняя
Всё, что питает любовь, и свой ум направлять на другое,
Влаги запас извергать накопившийся в тело любое,
А не хранить для любви единственной, нас охватившей,
Тем обрекая себя на заботу и верную муку.
Ведь не способна зажить застарелая язва, питаясь;
День ото дня всё растет и безумье и тяжкое горе,
1070 Ежели новыми ты не уймешь свои прежние раны.
Если их, свежих еще, не доверишь Венере Доступной{14}
Иль не сумеешь уму иное придать направленье.
Вовсе Венеры плодов не лишен, кто любви избегает:
Он наслаждается тем, что дается без всяких страданий.
Чище услада для тех, кто здоров и владеет собою,
Чем для сходящих с ума. Ведь и в самый миг обладанья
Страсть продолжает кипеть и безвыходно мучит влюбленных:
Сами не знают они что насытить: глаза или руки?
Цель вожделений своих сжимают в объятьях и, телу
1080 Боль причиняя порой, впиваются в губы зубами
Так, что немеют уста, ибо чистой здесь нету услады;
Жало таится внутри, побуждая любовников ранить
То, что внушает им страсть и откуда родилась их ярость.
Но в упоеньи любви утоляет страданья Венера,
Примесью нежных утех ослабляя боль от укусов,
Ибо надежда живет, что способно то самое тело,
Что разжигает огонь, его пламя заставить угаснуть.
Опровергает всегда заблуждение это природа.
Здесь неизменно одно: чем полнее у нас обладанье,
1090 Тем всё сильнее в груди распаляется дикая страстность.
Пища ведь или питье проникает во внутренность тела,
И раз она занимать способна известное место,
То и бывает легко утолить нам и голод и жажду.
Но человека лицо и вся его яркая прелесть
Тела насытить ничем, кроме призраков тонких, не могут,
Тщетна надежда на них и нередко уносится ветром.
Как постоянно во сне, когда жаждущий хочет напиться
И не находит воды, чтоб унять свою жгучую жажду,
Ловит он призрак ручья, но напрасны труды и старанья:
1100 Даже и в волнах реки он пьет, но напиться не может, —
Так и Венера в любви только призраком дразнит влюбленных:
Не в состояньи они, созерцая, насытиться телом,
Выжать они ничего из нежного тела не могут,
Тщетно руками скользя по нему в безнадежных исканьях.
И, наконец, уже слившися с ним, посреди наслаждений
Юности свежей, когда предвещает им тело восторги,
И уж Венеры посев внедряется в женское лоно,
Жадно сжимают тела и, сливая слюну со слюною,
Дышат друг другу в лицо и кусают уста в поцелуе.
1110 Тщетны усилия их: ничего они выжать не могут,
Как и пробиться вовнутрь и в тело всем телом проникнуть,
Хоть и стремятся порой они этого, видно, добиться:
Так вожделенно они застревают в тенётах Венеры, —
Млеет их тело тогда, растворяясь в любовной усладе,
И, наконец, когда страсть, накопившися в жилах, прорвется,
То небольшой перерыв наступает в неистовом пыле.
Но возвращается вновь и безумье и ярость всё та же,
Лишь начинают опять устремляться к предмету желаний,
Средств не умея найти, чтобы справиться с этой напастью:
1200 Так их изводит вконец неизвестная скрытая рана.
Тратят и силы к тому ж влюбленные в тяжких страданьях,
И протекает их жизнь по капризу и воле другого;
Всё достояние их в вавилонские ткани уходит,
Долг в небреженьи лежит, и расшатано доброе имя.
На умащенных ногах сикионская обувь{15} сверкает.
Блещут в оправе златой изумруды с зеленым отливом,
Треплется платье у них голубое, подобное волнам,
И постоянно оно пропитано потом Венеры.
Всё состоянье отцов, нажитое честно, на ленты
1130 Или на митры идет и заморские ценные ткани.
Пышно убранство пиров с роскошными яствами, игры
Вечно у них и вино, благовонья, венки и гирлянды.
Тщетно! Из самых глубин наслаждений исходит при этом
Горькое что-то, что их среди самых цветов донимает,
Иль потому, что грызет сознанье того, что проводят
Праздно они свою жизнь и погрязли в нечистом болоте,
Иль оттого, что намек двусмысленный, брошенный «ею»,
В страстное сердце впился и пламенем в нем разгорелся,
Или же кажется им, что слишком стреляет глазами,
1140 Иль загляделась «она» на другого и, видно, смеется.
Эти же беды в любви настоящей и самой счастливой
Также встречаются нам; а те, что ты можешь заметить,
Даже закрывши глаза, в любви безнадежной, несчастной,
Неисчислимы. Итак, заранее лучше держаться
Настороже, как уж я указал, и не быть обольщенным,
Ибо избегнуть тенет любовных и в сеть не попасться
Легче гораздо, чем, там очутившись, обратно на волю
Выйти, порвавши узлы, сплетенные крепко Венерой.
Но, и запутавшись в них, ты всё-таки мог бы избегнуть
1150 Зла, если сам ты себе поперек не стоял бы дороги,
Не замечая совсем пороков души или тела
И недостатков у той, которой желаешь и жаждешь.
Так большинство поступают людей в ослеплении страстью,
Видя достоинства там, где их вовсе у женщины нету;
Так что дурная собой и порочная часто предметом
Служит любовных утех, благоденствуя в высшем почете.
Часто смеются одни над другими, внушая Венеры
Милость снискать, коль они угнетаемы страстью позорной,
Не замечая своих, несчастные, больших напастей.
1160 Черная кажется им «медуницей», грязнуха – «простушкой».
Коль сероглаза она, то – «Паллада сама», а худая —
«Козочка». Карлица то – «грациозная крошечка», «искра»;
Дылду они назовут «величавой», «достоинства полной»;
«Мило щебечет» заика для них, а немая – «стыдлива»;
Та, что несносно трещит беспрестанно, – «огонь настоящий»;
«Неги изящной полна» тщедушная им и больная;
Самая «сладость» для них, что кашляет в смертной чахотке;
Туша грудастая им – «Церера, кормящая Вакха»;
Если курноса – «Силена», губаста – «лобзания сладость».
1170 Долго не кончить бы мне, приводя в этом роде примеры.
Но, даже будь у нее лицо как угодно прекрасно,
Пусть и всё тело ее обаянием дышит Венеры,
Ведь и другие же есть; без нее-то ведь жили мы раньше;
Всё, что дурные собой, она делает так же, мы знаем,
И отравляет себя, несчастная, запахом скверным,
Так что служанки бегут от нее и украдкой смеются.
Но недопущенный всё ж в слезах постоянно любовник
Ей на порог и цветы и гирлянды кладет, майораном
Мажет он гордый косяк{16} и двери, несчастный, целует.
1180 Но лишь впустили б его и пахнуло бы чем-то, как тотчас
Стал бы предлогов искать благовидных к уходу, и долго
В сердце таимая им осеклась бы слезная просьба;
Стал бы себя упрекать он в глупости, видя, что больше
Качеств он «ей» приписал, чем то допустимо для смертной,
Это для наших Венер не тайна: с тем большим стараньем
Сторону жизни они закулисную прячут от взоров
Тех, кого удержать им хочется в сети любовной.
Тщетно: постигнуть легко это можешь и вывесть наружу
Все их секреты и все смехотворные их ухищренья,
1190 Или, с другой стороны, коль «она» и кротка и не вздорна,
Можешь сквозь пальцы взглянуть ты на слабости эти людские.
Кроме того, не всегда притворною дышит любовью
Женщина, телом своим сливаясь с телом мужчины
И поцелуем взасос увлажненные губы впивая.
Часто она от души это делает в жажде взаимных
Ласк, возбуждая его к состязанью на поле любовном.
И не могли бы никак ни скотина, ни звери, ни птицы,
Ни кобылицы самцам отдаваться в том случае, если
Не полыхала бы в них неуёмно природная похоть
1200 И не влекла бы она вожделенно к Венере стремиться.
Да и не видишь ли ты, как те, что утехой друг с другом
Сцеплены, часто от мук изнывают в оковах взаимных?
На перекрестках дорог нередко, стремясь разлучиться,
1210 В разные стороны псы, из сил выбиваяся, тянут,
1204 Крепко, однако, они застревают в тенётах Венеры!
1205 И никогда б не пошли на это они, коль не знали б
Радости общих утех, что в обман и оковы ввергают.
Так что опять повторю я: утехи любви обоюдны.
Если в смешеньи семян случится, что женская сила
Верх над мужскою возьмет и ее одолеет внезапно,
1211 С матерью схожих детей породит материнское семя,
Семя отцово – с отцом. А те, что походят, как видно,
И на отца и на мать и черты проявляют обоих,
Эти от плоти отца и от матери крови родятся,
Если Венеры стрелой семена возбужденные в теле
Вместе столкнутся, одним обоюдным гонимые пылом,
И ни одно победить не сможет, ни быть побежденным.
Может случиться и так, что дети порою бывают
С дедами схожи лицом и на прадедов часто походят.
1220 Ибо нередко отцы в своем собственном теле скрывают
Множество первоначал в смешении многообразном,
Из роду в род от отцов к отцам по наследству идущих;
Так производит детей жеребьевкой Венера, и предков
Волосы, голос, лицо возрождает она у потомков.
Ибо ведь это всегда из семян возникает известных,
Так же, как лица у нас и тела, да и все наши члены.
Дальше: как женщин рождать способно отцовское семя,
Так материнская плоть – произвесть и мужское потомство.
1230 Ибо зависят всегда от двоякого семени дети,
И на того из двоих родителей больше походит
Всё, что родится, кому обязано больше; и видно,
Отпрыск ли это мужской или женское то порожденье.
И не по воле богов от иного посев плодотворный
Отнят, чтоб он никогда от любезных детей не услышал
Имя отца и навек в любви оставался бесплодным.
Многие думают так, и, скорбя, обагряют обильной
Кровью они алтари и дарами святилища полнят,
Чтобы могли понести от обильного семени жены.
Тщетно, однако, богам и оракулам их докучают:
1240 Ибо бесплодны они оттого, что иль слишком густое
Семя у них, иль оно чрезмерно текуче и жидко.
Жидкое (так как прильнуть к надлежащему месту не может)
Тотчас стекает назад и уходит, плода не зачавши;
Семя же гуще, из них извергаяся сплоченным больше,
Чем надлежит, иль лететь не способно достаточно быстро,
Иль равномерно туда, куда нужно, проникнуть не может,
Или, проникнув, с трудом мешается с семенем женским.
Ибо зависит в любви от гармонии, видимо, много.
Этот скорее одну отягчает, а та от другого
1250 Может скорей понести и беременной сделаться легче.
Многие жены, дотоль неплодными бывши во многих
Браках, нашли, наконец, однако, мужей, от которых
Были способны зачать и потомством от них насладиться.
Также нередко и те, у кого плодовитые жены
Всё ж не рожали детей, подходящих супруг находили
И свою старость детьми могли, наконец, обеспечить.
Крайне существенно тут, при смешеньи семян обоюдном,
Чтоб в сочетанье они плодотворное вместе сливались:
Жидкое семя – с густым, густое же – с семенем жидким.
1260 Также существенно то, какой мы питаемся пищей,
Ибо от пищи одной семена в нашем теле густеют,
Наоборот, от другой становятся жиже и чахнут.
Также и способ, каким предаются любовным утехам,
Очень существен, затем, что считается часто, что жены
Могут удобней зачать по способу четвероногих,
Или зверей, потому что тогда достигают до нужных
Мест семена, коль опущена грудь и приподняты чресла.
И в сладострастных отнюдь не нуждаются жены движеньях.
Женщины сами себе зачинать не дают и мешают,
1270 Если на похоть мужчин отвечают движеньем бедер
И вызывают у них из расслабленных тел истеченье.
Этим сбивают они борозду с надлежащей дороги,
Плуга и семени ток отводят от нужного места…
