Текст книги "419"

Автор книги: Уилл Фергюсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

48

Временами Ннамди чудилось, будто он и остальные дети эту встречу нафантазировали. Скорее миф, чем воспоминание – Шелловец со своими проводниками и биноклем. Однако вскоре, уже весной, реальность заявила о себе треском древесины и падением стволов.

Ннамди играл с малышней под высоченными масличными пальмами на окраине деревни, и тут лес вновь зашевелился – на сей раз сильнее.

Рев, оглушительный грохот – и вдруг закачались деревья у поляны. Треск, будто кости ломаются, – и дети кинулись кто куда, на бегу сталкиваясь лбами. Из леса, разровняв себе дорогу, выпросталась машина. За ней вышел отряд в бежевых комбинезонах, по бокам солдаты, затем другая машина прогромыхала на поляну, жуя мусор, оставленный первой. Из прогалины выбегали люди – целая толпа, будто муравьи.

– Беги, – сказал Ннамди малышу, который стоял ближе всех. – Приведи взрослых.

Но те уже пришли. Примчались, заслышав, как падают деревья; подтягивались все новые, толпа ширилась. Первая машина заглушила мотор, поляну накрыло тишиной, подернутой дизелем; вперед прошаркал вьетнамками деревенский староста – покорно ссутулился, будто давно всего этого опасался.

В бульдозерах сидели чужаки – игбо, по-видимому, – и староста долго беседовал с шофером первого, на английском, разукрашенном иджо, указывая то на джунгли, то на прогалину. Но у бульдозеристов имелось кое-что посильнее слов. У них имелись бумаги. Бумаги, подписанные Самим Губернатором. Бумаги аж из Абуджи, прямо из столицы.

– У нас тут не Абуджа! – заорал староста, и каждое слово сопровождалось тычком кулака. – Тут Дельта. Это земля иджо.

«Сначала пришли с рукопожатиями и дарами, потом вернулись с бульдозерами и бумагой». Так потом станут рассказывать эту историю.

На поляне собралась уже вся деревня – люди в гневе напирали, пихая старосту в спину. Один солдат снял винтовку с плеча, ловко, невозмутимо, почти скучая, выстрелил поверх голов в небо, и резкий гром опалил самый воздух.

Вслед за бульдозерами, переваливаясь на горках мусора, подъехал джип. В открытом окне Ннамди увидел руку. Рука лежала на дверце и отстукивала ритм. Ритм ожидания. Веснушчатая рука, бледно-розовая.

49

Лора каталогизировала воспоминания, составляла опись утрат.

Отец на коньках.

Крытый каток посреди зимней тоски. Лед исходит бледной дымкой. Хрусткие вдохи, гулкие голоса, другие семьи.

Лоре восемь лет. Или девять.

Он так изящно катался, отец. Длинные шаги, ноги так грациозно скрещиваются. Лоре недоставало этой грации, она боялась упасть, и когда отец описал широкий круг, а напоследок пируэт, Лорины коньки вдруг поехали без нее и она с мощным «уумф» приземлилась на попу. Отец затормозил в веере льдинок и рассмеялся. Не подумал. А когда сообразил, что лажанулся, увидел, как в глазах у нее набухают слезы, – тоже упал. Встал – и упал. И опять, и опять. Прямо на попу. Падал, чтобы ей полегчало, падал, чтоб она рассмеялась, снова и снова плюхался на лед.

– Видишь? – сказал он. – Папы тоже падают.

А если дело не в деньгах?

50

«Матерь наша, сущая на небеси».

Вонйингхи, Богиня превыше всех Богов, создательница всего, что есть, и всего, что будет, небожительница, далекая от земного и приземленного, равнодушная, высокомерная даже, но вечно бдительная. Главенствует на последнем суде над живыми, что копошатся внизу.

– Все мы, прежде чем войти во чрево, уговорились с Вонйингхи. Перед зачатием Она призывает душу, – отец мальчика сказал «теме», нечто между миром духов и физическим миром, – всякого человека.

Каждой душе, каждой теме назначена своя судьба.

– Обретет ли человек богатство и радость, будет беден или состоятелен, болен или здоров, слаб или силен, плодовит или бесплоден. Все предначертано.

Вся твоя жизнь написана, выстроена как сказка. И твой характер. Будешь ли ты бийе-кро, решительным, или торо-кро, кто языком треплет, а до дела не доводит; будешь вождем или слушателем, борцом или зрителем, королем или трусом, олоту или су.[27]27
  Зд. : победителем… побежденным (иджо).


[Закрыть]

На ветру, унесшем москитов, Ннамди с отцом чинили сети. Ннамди уже повзрослел, мог помогать, больше не играл в салочки с малышами.

– В воскресной школе всему не научат, – говорил отец. – Не скажут, когда ты умрешь. Христос не знает, но знает Вонйингхи. Все теме знают, когда скончаются. Это входит в уговор. Теме соглашается умереть, когда положено, покинуть тело. Потому что лишь тело умирает, Ннамди, а не теме. Теме уходит дальше.

Все зависит от уговора с Вонйингхи. Теме может войти в другое чрево и родиться заново. Или, если много грешила, печальным призраком, изгоем похромает зализывать раны в Деревню Мертвых. Дувой-йоу, как те грустные потерянные души, что придавлены камнями на британском кладбище.

– Отчего у одной женщины ребенок здоров, а у другой – мертворожденный? Отчего у одного мужчины раны воспаляются, а у другого заживают? Отчего один ребенок бесстрашен, а другой труслив? Отчего один малыш дуется, а другой щебечет, как птичка певчая? Все по уговору с Вонйингхи.

Поменять условия договора теме с Вонйингхи непросто. Но отец говорил, что возможно. Можно заново уговориться о своей судьбе – тут помогут прорицатели, женщины (а порой мужчины), у которых к Вонйингхи особый допуск.

– Они черпают знания в сновидениях. Умеют бросать жребий, читать знаки. Уламывают мелких богов, умоляют крупных. Знают, какие ритуалы отправлять, каких избегать. Какие нарушены табу, какие законы предков попраны, как искупить вину.

Эти прорицатели, эти буро-йоу призваны от рождения. Проявляется в раннем детстве – понимание междумира, различение подлинного и отраженного.

Прорицатели – противоположность колдунов диригуо-кеме с их магическими снадобьями.

Хижину прорицателя узнаешь без труда. Снаружи развеваются клочья волос и обрывки перьев. Под дверными косяками – кучки гладкой гальки, у двери глиняные урны и странные тюки. Проходя мимо, Ннамди замедлял шаг, смотрел в землю, опасливо, но завороженно прислушиваясь к шепоткам.

Но обиталище колдуна ничем не выделялось. Их магия – отмщение, а не справедливость. Яд, а не внушение.

– Диригуо-кеме действуют тишком, – предупреждал отец Ннамди, затягивая прореху в сети. – Собирают змеиный яд, наводят чары; умеют даже подчинять тех богов, что послабее.

В отличие от прорицателей, колдуньи и колдуны свою стезю выбирали сами.

– Уговор с Вонйингхи зла не терпит, – сказал отец Ннамди, вплетя последнюю заплату. – Мы рождаемся добрыми – но сами выбираем зло. Нам его жизнь навязывает. – Все нередко сводилось к этому стихийному противостоянию – буро-йоу против диригуо-кеме, прорицатель против колдуна. – Главное, – сказал отец Ннамди, – понимать разницу.

И на том урок завершился.

– Пора, – сказал отец. Церковные колокола пробудили в нем английский язык.

Отцовские взгляды совсем не совпадали с позицией местного священника. Священников, говоря точнее. Их тут перебывало немало. Мистер Баптист хлопнул дверью год назад – бросил кафедру, призвав всевозможные беды и удары молний на головы «вам, маловерным». Мистер Англиканец тоже не преуспел, а теперь в игру вступил целеустремленный и рьяный мистер Методист, говорящий с густым лагосским акцентом. В деревню его занесло, точно бродячую теме. Похоже, миссионеров хлебом не корми – только отправь в «глушь» дальней Дельты, к «страшным» и «диким» иджо побережья. Хотя, не уставали отмечать деревенские, страшны и дики вовсе не они, а Лагос и вся прочая Нигерия.

Мистер Методист молил их и заклинал – это он сам так говорил, «я молю и заклинаю вас» – отказаться от ребяческой веры в прорицания и колдовство:

– Вонйингхи – не Господь Всемогущий! А Сатана – не просто главный диригуо-кеме.

Ну само собой, кумекали деревенские. Сатана – это змей такой. Ясное дело: кобра плюется, черная мамба напружинивается в сумраке. Но те библейские демоны, что помельче? Черти всякие, сатанинские прислужники? Один в один диригуо-кеме.

– Нельзя задобрить Иисуса парой веточек, заговоренными перышками и завязанным черенком от листика. Я вас уверяю, Иисус – это не другое имя Вонйингхи. Начать с того, что Вонйингхи женщина. Жен-щи-на!

– Но Иисус – это все сущее! Вы сами говорили. – Кое-какие мужчины в конгрегации любили издеваться над священником. Женщинам вежливость не дозволяла его искушать. Бедняжка мистер Методист.

– Нет, – рявкал служитель Господний. – Иисус… Иисус мужчина, как мы с вами.

– А мне вот никто не поклоняется! – кричал кто-то, и в задних рядах смеялись. Смеялись на иджо – священник не понимал.

– Иисус – человек и Бог. И то и другое разом.

– И женщина тоже?

– Нет! Абсолютно ни в коем случае!

И так далее.

По воскресеньям мать Ннамди шла в церковь и тащила Ннамди с собой, точно пойманную мышь на веревочке. Мистер Методист, колотя кулаком по книжкам, проповедовал по-лагосски – ритм враскачку, синкопы оглушительных воззваний. По-английски он говорил не как полагается у иджо, и порой уследить за его мыслью бывало сложновато. Процеживаешь словесный поток, будто рыбу вылавливаешь. Иджо дальней Дельты говорили как английский король (а теперь королева) еще со времен торговли пальмовым маслом, а этот щекастый лагосский йоруба так уродовал язык, что у них уши в трубочку сворачивались.

– Мы должны вежливо, – пеняла мать Ннамди, когда тот хихикал. – Он стараивается.

Когда-то мистер Методист и сам был закоренелым грешником.

– Прежде заблудший в Лагосе, ныне спасенный! Слеп был, теперь прозрел![28]28
  Неточная цитата из христианского гимна Джеймса П. Каррелла и Дэвида С. Клейтона на слова Джона Ньютона «Дивная милость» («Amazing Grace», 1779).


[Закрыть]

– Подумаешь, в Лагосе заблудился, – сказал кто-то. Новость не произвела на него впечатления. – Лагос-то большой, говорят, больше Портако. В Лагосе каждый дурак заблудится. Тоже мне, подвиг.

Портако – так местные называли Порт-Харкорт. В штатах Дельты он служил образцом всего городского и гигантского.

– Но в Лагосе улицы-то прямые, – закричал кто-то. – Эт надо постараться, чтоб там заблудиться. У нас тут табличек нету, даже улиц никаких! Тут заблудиться проще. А в Лагосе – эт вам труд большой. Настоящий подвиг и есть.

– Да ты даже в Портако не бывал – ты-то что смыслишь? – выступил кто-то в задних рядах.

Засим следовала громкая академическая дискуссия о преимуществах ручьев в сравнении с улицами и о том, как лучше осуществлять по этим последним навигацию, и мистер Методист вынужден бывал привлекать их внимание истошными воплями и грохотом кулака по кафедре.

Вонйингхи, пожалуй, равнодушна – а вот мелкие боги не слишком. Мелкие боги – что люди, умноженные на сто: мелочны и ревнивы, угрюмы и жестоки, нежны и добры. Отец Ннамди поклонялся некрупному божеству, лесному ору, что утишает страхи и защищает детей. Соорудил на опушке святилище – жестяная крыша, тщательно выметенный земляной пол.

– Лесные орумо и речные овумо – отражения друг друга, – объяснял отец. – Как в мамином зеркале. Но что подлинно? – Тут он для пущей важности переходил на английский: – Дерево или дерево в воде?

Отец Ннамди редко захаживал в церковь – разве что во искупление ночных возлияний пальмовым вином или неисполненного обещания. Задабривать ему следовало не милосердного Иисуса, а жену.

И хотя мистер Методист назначил милосердного Иисуса величайшим среди орумо и овумо, могущественнее даже Вонйингхи, мать Ннамди на всякий случай ставила на всех. Когда Ннамди впервые взобрался на масличную пальму, она ведь исполнила ритуалы тенебомо, хоть и в собственной версии? А это не коза начихала – на пальму залезть. Поскользнешься – и полетишь, ломая густые нижние ветки, подпрыгнешь на земле, переломаешь кости, вывихнешь плечи, помрешь, а то и хуже – покалечишься. Впервые взобравшись на пальму и срезав первую гроздь плодов, из которых потом делают топливо для стряпни, многие юноши не желали снова лезть, шли добывать сок винных пальм – в болотах с пиявками, но хоть на земле. На винные пальмы лазить не надо.

А после первого восхождения деревенские женщины исполняли ритуалы тенебомо – рассеять страхи, успокоить сердца мальчиков, стоящих на пороге мужественности. Мать Ннамди тоже участвовала. У Ннамди после пальмы еще колотилось сердце, мать втирала пальмовое масло ему в икры и бедра, а другие женщины водили медленный хоровод вокруг, обмахивали его пальмовыми листьями и шепотом распевали: «Ты не убоишься, ты больше не убоишься». И с каждым их шагом страх его рассеивался.

А еще мать, когда ей требовалась помощь, тайком просила мужа замолвить словечко перед кое-какими богами – мало ли, вдруг у милосердного Иисуса как раз сейчас дел невпроворот? Если надо было заткнуть рот конкурентке на рынке, заглушить слухи, вылечить чирей, Иисус подставлял другую щеку, и тогда наступала пора побеседовать с орумо. А отец Ннамди всегда помогал, ни слова не сказал поперек. Что, не так разве?

Любовь только усложняет браки. Все запутывает, как рваная сеть, что цепляется за весла и шесты. Лучше уж как-нибудь без нее. Мать Ннамди родилась на другом ручье – там другой диалект; отец Ннамди говорил, у них такая речь, будто рот ямсовым пюре набит. Мать пришла на рынок в деревню Ннамди да так и осталась.

– Когда я встретил твою мать, – говорил отец, – она уже была мне женой, просто сама еще не знала. Мы не встретились. Мы нашлись. Она не пальмовое масло в тот день искала – она искала меня.

Мать Ннамди смеялась, но никогда не возражала.

51

Отец Ннамди острогой бил рыбу на отливе, чинил деревенские генераторы – мог себе позволить и вторую жену завести, но так и не завел. Мать говорила:

– Я его старшая жена, и младшая жена, и любимая жена, и не самая любимая. – И усмехалась эдак тихонько и густо, словно булькала перечная похлебка, томясь в котле на углях, а отец молча, криво улыбался.

Ннамди в жизни не слыхал, чтоб отец смеялся, но едва ли помнит его без улыбки.

И еще отец не танцевал.

Для овумо нередко устраивали праздники. Речных богов, что шныряют в мутных водах и прячутся в быстринах на глубине, надобно развлекать, унимать, пихать в бок, и пускай церковники возмущаются сколько влезет. Вся жизнь деревни зависела от этих праздников. И когда карнавальные танцоры в масках в человеческий рост, с головами рыб и уток, дергано и тряско вышагивали под барабанный пульс, всеми овладевало восторженное безумие. Через глазные прорези в маске Ннамди видел своего дядьку, но дядьки-то уже и не было. Дядьку временно захватила теме.

– Мы сами становимся нашими масками.

Такова магия карнавала.

– Есть танцоры, а есть прорицатели, – объяснял отец. – О чем уговорился при зачатии, то и будет. Но если не шуметь – расслышишь. Расслышишь свое призвание.

Есть барабанщики, есть ткачи. А кое-кто ткет слова. Есть то, что делаешь ради выживания, – закидываешь сети, смазываешь генераторы, – и то, что делаешь, поскольку должен. Отец Ннамди рассказывал истории, а сказительство выбирает тебя, как ову выбирает жреца, а жена мужа. Имущество наследуется по женской линии, и выбор мужа не менее важен, чем выбор ову, которого чтишь. Есть ли у будущего мужа другие жены? Может ли он их содержать? И если да, какое имущество у них за душой?

Дети разыгрывали свой карнавал – заслоняли лица деревяшками, гонялись друг за другом, визжали, вопили, бежали к богам, бежали от богов. А когда боги наконец уставали, а дневная жара спадала, когда шипели газовые факелы, менялся ветер и воздух становился на вкус как железо, дети собирались на площади вокруг взрослых.

Музыка пальмового вина, лунные сказки.

В душных сумерках сновали насекомые, птицы шумно склочничали, воюя за древесные кроны. Земляной вал не впускал в деревню лес и держал змей на расстоянии, но лесных тварей, что подкрадывались и сопели в подлеске, выдавали треск ветвей и шелест листвы.

Взрослые голоса, тихое пение, куплеты иссякают, лишь когда начинается следующая песня. Дети подбирались ближе. Еще ближе. Слушали песни, а потом кто-нибудь набирался храбрости и кричал:

– Эгберийо! – Это значит «Сказку!». Мужчины замолкали и глядели на отца Ннамди. Тот нарочито вздыхал, точно великую жертву приносит, и переспрашивал:

– Эгберийо?

И дети отвечали:

– Йа!

Отец Ннамди поступал так всякий раз, растягивал их предвкушение и затем наконец приступал. Все его сказки начинались одинаково:

– Однажды в стародавние времена…

Репертуар его был обширен. «Сказка о растаявшей толстухе», «Сказка о том, как петух поссорил два города», «Юноша, который влюбился в Луну», «Девушка, которая вышла за призрака», «Сказка о молодой женщине и семи ревнивых женах», «Почему летучей мыши стыдно показаться на глаза при свете». Каждую сказку отец Ннамди разворачивал часами, то и дело отвлекаясь, дети клевали носами, и порой он прерывался и спрашивал:

– Эгберийо?

А они отвечали:

– Йа, – мол, мы не спим, мы по-прежнему в мире бодрствующих.

С тех пор как на окраине деревни впервые возникли ойибо, прошло несколько лет. На компенсационные выплаты за газовые факелы и смолистые протечки в окрестные колодцы каждый месяц закупали масло в Порт-Харткорте. Полно времени на лунные истории – можно не лазить по масличным пальмам.

Впрочем, сок винных пальм все равно собирали. Даже больше, чем прежде. Но из молочного этого питья теперь гнали джин – надо ведь подстегивать себя молодым парням, которым нечем заняться. На одно ведро джина – одиннадцать ведер пальмового вина, но оно того стоило о-го-го: пить пламя, что плясало в огнеопасном этом вареве, – все равно что глотать гром. Парни в пропотевших майках и мешковатых шортах сказок не слушали, держались поодаль, наблюдали, как детство их засыпает под лунные сказания, и, стекленея взором, глотали из банок – пили в оранжевых тенях газовых факелов, под шип и вздохи беглого тепла, высосанного прямо из земли.

Когда сказка заканчивалась, а малолетняя аудитория уже почивала, отец Ннамди с нажимом подводил итог:

– Эгберифа.

Конец сказки.

52

Лунные сказки, музыка пальмового вина.

Бульдозеры нефтедобытчиков открыли вид на окрестности. И на том спасибо. Над джунглями в далекой дали показались газовые факелы – тонкие башни с огненными плюмажами, пламя развевается, подсвечивая испод облаков. Одну башню построили прямо за деревней, и, когда менялся ветер, воздух отдавал жестью.

Дельта Нигера, эта влажная огнедышащая топь, исчерчена бесчисленными ручьями и бесконечными каналами. Но шелловцы все равно отыскали деревню Ннамди, изучили спутниковые снимки, стерли ноги, добираясь сюда.

Они поменяли саму природу ночи. Ннамди было уже лет тринадцать-четырнадцать, он плохо спал в потустороннем свечении газовых факелов, под тяжкий подземный грохот. Приглушенный пульс земли.

Нефтяники проложили в джунглях сейсмические профили – искать нефть, не буря скважин. Размечали сетку – расчищали просеки, на пересечениях просек взрывали. Методически, математически толковали взрывные волны – так прорицатель читает знаки в груде стеблей, в оттенке луны. Нефтяники умели картографировать незримое, расшифровывать сокрытое в земле.

Из-за подземных взрывов бетонные стены дома пошли трещинами – поначалу с волосок, затем все шире. Ннамди лежал на циновке под москитной сеткой и слушал, как шелловцы, глухо грохоча, гоняются за нефтяным эхом. Под циновкой вибрировало, оранжевые тени плясали на стенах, и в грезах Ннамди виделись сердца, утопающие в нефти.

Временами он словно воспарял над этим миром.

– Твоя душа, когда спускалась, заблудилась в облаках, – упрекала его мать. – Ты как родился, в звездах заплутал.

– Оставь мальчика в покое, – отвечал отец. – Таков был его уговор до рождения.

– Эгберийо! – кричали дети.

– Эгберийо? – переспрашивал отец.

В ежевечерние сказания он теперь вплетал газовые факелы и сейсмические исследования. Перевернул с ног на голову «Сказку о Молнии и Громе». Изначально Гром был старой мамой-овцой, а Молния – барашком; после гроз клочья их шерсти облачками висели на ветвях. А теперь их ссоры бушевали и в земных недрах, вспыхивали огненными языками чистой ярости и над землею взрывались.

К югу от деревни разворачивались другие сказки. Нефтедобытчики строили Дорогу в Никуда. Задранный горб полз по самым слякотным мангровым болотам, пробивал себе путь от скважин за деревней к замерным станциям на далеких болотах, где только обезьяны визжали да кольцами сворачивались змеи. Ннамди с отцом порядочно прошли по лесу вдоль этого грязевого шрама, восхищаясь исключительной его отвагой. Потом дорогу им преградили рабочие бригады с вооруженной охраной, что, держа винтовки на изготовку, пряталась за зеркальными солнечными очками. В общем, так они и не узнали, где заканчивается Никуда.

По пути назад отец показал Ннамди, как дорожное полотно преграждает путь воде.

– На этой стороне скапливается, на той сливается, видишь? Получилась дамба. Здесь затопит, там вода сойдет. Рыбе и лесу неполезно. – Так оно и вышло. По одну сторону дороги засохли винные пальмы, по другую в перегнойной воде задохнулась рыба.

Жестянки с пальмовым маслом прибывали по-прежнему – и росли.

Лагуна вскоре почти умерла. Рыболовы все равно ходили на берег – в основном по привычке, – на скользких от нефти отмелях подбирали редких прыгунов с раззявленными ртами. Рыбок-сироток, жабры ходят ходуном, все сырцом забиты.

Прорицатели дали маху; сколько ни танцевали, тряся погремушками, сколько ни закатывали глаза, созерцая видения, добыча не возвращалась. Посредники богов, хоть и старались спихнуть вину на нарушенные давние уговоры, лишились почета в деревне.

– Овумо замолчали. Почему? Неужто бросили нас? Вы вообще знаете? – Ядовитые, безответные упреки.

Как-то раз на берег лагуны выбросило акулу – уже дохлую, покрытую сырцом. Сочли знаком – но что он говорит? Что шелловцы могущественнее даже акул? Что правы старейшины, нефть – «испражнение дьявола»? Когда-то иджо побережья наводили страх на мелкие народности Дельты; когда-то их звали «болотными акулами», когда-то хищный их взгляд прочесывал бухточки. А теперь что? Задыхаются в нефти-сырце. Некоторые сочли, что явление акулы – сигнал о том, что они сбились с пути. Но касаться акульего трупа никто не пожелал. Его унес отлив, но раз в несколько дней перемазанная нефтью акула возвращалась. Гнила очень долго.

Деревенский лексикон пополнился новыми словами: «нефтепровод», «контрольная замерная станция», «манифольд». Всякий разлив нефти оставлял смолистые следы на мангровых берегах, все выше и выше, попадал в притоки, и рыболовы уходили все глубже в болота. Их каноэ – из твердой древесины, которая исчезала между тем под натиском бульдозеров, – не годились для глубокой воды. Перевернувшись, они тонули, и на берег вынесло немало человеческих трупов, тоже покрытых нефтью.

Факелы пачкали облака, и те извергали дожди, от которых зудела и горела кожа, а листья пальм покрывались волдырями. Дети кашляли кровью, что ни деревенское собрание – то коллективная истерика. Деревня делилась на кланы, кланы – на крупные ибе.[29]29
  Племя, род (иджо).


[Закрыть] Родственные семьи обвинялись в барышничестве, в том, что втихую заключили пакт с шелловцами. Все нефтяники – «Шелл»: ойибо и игбо, в комбинезонах любого цвета, с любыми племенными знаками на карманах – «Шеврон», «Тексако», «Мобил», «АГИП», «БП», «Экссон». «Тоталь» из Франции, «Эни» и «Сайпем» из Италии. Даже НННК, местная Нигерийская национальная нефтяная корпорация. Все они «Шелл».

Шелловцы построили школу (без учителей), поликлинику (без врачей) и аптеку (без лекарств) – аккуратненькие домишки из шлакоблоков, под гофрированными жестяными крышами. Пожали руки старейшинам ибе, сфотографировались, а когда им указали на отсутствие учителей, врачей и лекарств, отвечали:

– Мы только строим, сотрудники – не наша забота. Обратитесь к властям штата. Или напишите правительству в Абудже.

Но город Абуджа и настоящим-то не казался – нереальная столица вдали от разливов нефти и газовых факелов. А вот «Шелл» – да. «Шелл» здесь, «Шелл» сейчас, и гнев местных разгорался.

В общем, когда фотосъемка завершилась и солдаты, пятясь, препроводили шелловцев к урчащим джипам, деревенские остались спорить.

– В поликлинике нету крыши! – орали люди представителям крупного ибе. – Скока они вам забашляли?

– Крыши нет? Это, интересно, почему? Потому что ты ее и спер. Куда пальмовые листья с твоей хижины задевались? Как это они превратились в жесть?

– Не спер, а взял. В поликлинике никого нету. Ни сестры, ни врача. И чего эта крыша там лежит, ничего не покрывает?

– Медсестра приезжает!

– Раз в год! Если повезет. Раз в год приедет сестра из Портако, уколет нам прививку. Только вот от нефти-то не привьет. Где прививка от крови в легких? От нефти в ручье? От яда в воздухе? А они таперича строят пирс новенький, сваи бетонные. Это зачем еще? Чтоб приставали лодки побольше. Думаешь, там рыба, в лодках ихних? Лекарства? Озу энини! Так я чё тя спрошаю-то. Скока вам платят?

Все началось с саботажа по мелочи.

Песок в бензобаках, стибренные инструменты. Ответные меры последовали незамедлительно. Шелловцы отрядили солдат – те забрали инструменты, прикладами отлупили молодежь, поставили на колени. Вскоре солдат стало больше, чем рабочих. Бригады нефтяников нервничали, высадки новых смен на деревенской пристани четкие, что твоя военная операция. Местные попытались забаррикадировать причал, солдаты вызверились, подожгли дома тех, кого сочли зачинщиками, и разорили домашние запасы бананов и плодов хлебного дерева.

– Вы между молотом и наковальней, – сказал командующий офицер деревенским, которые, угрюмо кипя, наблюдали, что творят солдаты. Молот и наковальня.

– Нет, – отвечали деревенские. – Это не мы между молотом и наковальней. Это вы. – Не столько угроза, сколько констатация обстоятельства – и предупреждение.

В городе Варри толпа штурмом взяла офисный комплекс нефтяников, побила окна, заперла внутри сотрудников. А когда солдаты принялись закидывать толпу баллонами слезоточивого газа, протестанты, уже приученные к ядовитым испарениям, подбирали баллоны и швыряли обратно. В конце концов разошлись, оставив у ворот компании пустой гроб.

Однако в деревне Ннамди любые жесты были не просто символическими.

– Да и пущай солдаты, этих шелловцев замочить – плевое дело. Прям из леса – отловим по одному, а черепа ихние горой навалим, как ямс на рынке. – Так, подпитывая гнев джином, выступала молодежь. Старейшины пытались их угомонить, но эскалации не предотвратили.

Ливни выгнали бригады и вооруженную охрану из деревни; рабочие вернулись назавтра и увидели обугленные остовы бульдозеров и перевернутые джипы. Бригадир прошелся среди руин.

– Как они умудрились под дождем разжечь огонь? – шепотом изумлялся он.

Может, вмешались орумо; может, отомстил лес.

А может, загорится что угодно, если бензина не пожалеть.

И тогда вернулся Замогильный Человек. Бледно-розовое существо, которое Ннамди повстречал на опушке, без улыбки, без приглашения заявилось на деревенское собрание. Прибыл он посреди ожесточенной дискуссии о том, достаточно ли наглядно будет поймать и поджечь одного бригадира или надо облить и подпалить всю бригаду. Человек вошел в самую гущу собрания, а с ним вооруженный контингент мобильной полиции – их называли «убил-пошел». Не церемонясь, он обратился к деревенским – очень нескромно.

– Я вижу рассерженных молодых людей, – сказал он, глядя в пылающие глаза любителей джина на галерке. – У них нет перспектив. У них нет работы. Приходите. Мы вас обучим, мы вас накормим, мы будем вам платить. – Он обернулся к старейшинам ибе. – Назовите мне ваших лучших парней, и я дам им работу. Вы нам – свою молодежь, мы вам – процветание.

И так же уверенно зашагал прочь.

– Не надо нам процветания! Нам надо чистой воды! – закричал кто-то на иджо, но было поздно. Замогильный Человек уже ушел.