Текст книги "Стервятники"
Автор книги: Уилбур Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
– Это ты – Стадиг Ян?
Она несколько раз слышала, как это имя произносили с ужасом и отвращением, точно говорят о смертельно опасной змее.
– Ja, мефрау. – Он кивнул. – Так меня прозвали.
– Необычное имя. Почему?
Немигающий взгляд желтых глаз почему-то тревожил ее: садовник словно смотрел на что-то далеко за нею.
– Потому что я говорю неторопливо. Потому что я никогда не спешу. Потому что я все делаю старательно. Потому что под этими руками растения растут медленно и приносят много плодов.
Он вытянул руку, чтобы она на нее посмотрела. Голос его был звучен и мелодичен. Катинка с трудом сглотнула и почувствовала странное, извращенное возбуждение.
– У нас скоро будет возможность познакомиться с твоей работой поближе, Стадиг Ян. – Он улыбнулась, чуть задыхаясь. – В подземелье замка много негодяев ждут твоего внимания.
Она неожиданно представила себе, как эти широкие сильные руки берутся за стройное тело Хэла Кортни, тело, которое она так хорошо знает, и постепенно ломают его, калечат. При этой мысли мышцы на ее бедрах и внизу живота напряглись. Вот замечательно было бы посмотреть, как эту великолепную игрушку, которая ей уже прискучила, ломают на части. Но медленно, очень медленно.
– Мы должны еще поговорить, Стадиг Ян, – хрипло сказала она. – Я уверена, тебе есть что рассказать мне – о капусте и о других вещах.
Он снова поклонился, надел шляпу на бритую голову и отступил к другим слугам. Катинка пошла дальше.
– Моя экономка, – сказал Клейнханс, но Катинка так задумалась, что как будто не слышала. Потом бросила ленивый взгляд на женщину, которую представлял Клейнханс, и неожиданно глаза ее округлились. Женщина ее заинтересовала.
– Ее зовут Сакина.
В голосе Клейнханса прозвучало что-то такое, чего Катинка сразу не могла понять.
– Она слишком молода для такого важного назначения, – сказала Катинка, желая выиграть время и позволить чутью повести ее верным путем. Совсем иначе, но она находила эту женщину не менее будоражащей, чем палач. Небольшого роста, миниатюрная и изящная, она казалась творением художника, а не существом из плоти и крови.
– Для ее расы характерно казаться моложе своих лет, – ответил Клейнханс. – У них обычно очень маленькие тела. Посмотрите – тонкая талия, руки и ноги, как у куклы.
Он резко замолчал, сообразив, что допускает промах, обсуждая тело другой женщины.
Катинке стало забавно, но выражение ее лица не изменилось. Старый козел жаждет ее, подумала она, разглядывая черты женщины, к которым Клейнханс привлек ее внимание. Кофточка у девушки – с высоким воротом, но из легкой, прозрачной как паутина материи. Как и все остальное, груди у нее маленькие, но совершенные. Катинка видела сквозь шелк форму и цвет ее сосков, похожих на оплетенные паутиной рубины. Платье, хотя и простое, классического восточного покроя, должно стоить не менее пятидесяти гульденов. Сандалии вышиты золотом. Слишком богатое одеяние для рабыни. На горле украшение из резного нефрита, достойное любовницы мандарина. Девчонка, несомненно, игрушка Клейнханса, подумала Катинка.
Впервые плотское удовлетворение Катинка испытала в тринадцать лет, на пороге созревания. В запертой детской нянька познакомила ее с запретными наслаждениями. И теперь изредка, когда ей того хотелось или выпадала возможность, она совершала путешествия на зачарованный остров Лесбос. И часто находила там такие удовольствия, какие не в силах был доставить ей ни один мужчина. Теперь, глядя на это детское тело и темные глаза, Катинка почувствовала, как дрожь желания пробежала по ее животу и паху.
Взгляд Сакины пылал, как лава вулканов ее родного острова Бали. Это были глаза не рабыни, а гордой непокорной женщины. Катинка чувствовала в них вызов. Покорить ее, обладать ею, а потом сломать. Сердце забилось чаще, дыхание вырывалось толчками.
– Иди за мной, Сакина, – приказала она. – Покажешь мне дом.
– Госпожа.
Сакина сложила руки и коснулась губ кончиками пальцев, кланяясь, но глаза ее смотрели в глаза Катинки с прежним непокорным, жестким выражением. «Или с ненавистью?» – подумала Катинка. Эта мысль усилила ее возбуждение.
«Сакина ее заинтересовала, – подумал Клейнханс. – Я так и думал. Она купит ее у меня. И я наконец избавлюсь от этой ведьмы».
Он понимал, какая игра страстей и чувств развернулась между женщинами. И хотя бывший губернатор не льстил себе мыслью, что способен понять ум восточной девушки, она больше пяти лет была его рабыней, и он умел распознавать ее настроения. Мысль о разлуке с ней наполняла его отчаянием, но он знал, что ради собственного покоя и здравого рассудка должен с нею расстаться. Она губила его. Он уже не мог вспомнить, что такое душевный покой, каково это – не терзаться чувствами, страстями и неосуществленными желаниями, не знать чар этой ведьмы. Из-за нее он потерял здоровье. Его живот разъедает острая боль несварения, и он не может вспомнить, когда в последний раз за эти пять лет спокойно спал всю ночь.
По крайней мере от ее брата, который причинял ему почти столько же неприятностей, он избавился. Теперь и она должна уйти. Он не может дольше сносить эту напасть.
Сакина вышла из строя рабов и покорно пошла за этими тремя: своим отвратительным хозяином, грубым гигантом-солдатом и прекрасной и жестокой женщиной, которая, чувствовала Сакина, уже держит ее судьбу в своих тонких белых руках.
«Я буду бороться, – поклялась Сакина. – Похотливый старик не смог овладеть мной, хотя все пять лет ни о чем другом не думал. Не будет мною владеть и эта золотая тигрица. Клянусь священной памятью отца».
Вместе они прошли по высоким, просторным комнатам резиденции. Сквозь зеленые ставни пробивался мягкий солнечный свет, бросая четкие, как у зебры, полоски тени на пол. В этой солнечной колонии Катинка хорошо себя чувствовала. Ее охватывало безрассудство, стремление к приключениям, к неведомым удовольствиям.
В каждой комнате она ощущала легкое, тонкое женское влияние. Дело было не только в аромате цветов и курений, нет – атмосферу в целом не мог создать этот печальный больной старик, шедший рядом с ней. Катинке не нужно было оглядываться, чтобы почувствовать присутствие девушки, создавшей эту атмосферу: легко шелестело ее шелковое платье, шуршали золотые сандалии на крошечных ногах, чувствовался запах жасмина от ее волос и сладкий мускусный аромат кожи.
Не в пример четко по плиткам стучали сапоги полковника, скрипела кожа, позвякивала шпага на боку. Запах его был сильнее аромата девушки. Острый мужской запах, запах пота и кожи, запах животного – лошади, которую гонишь вперед, сжимая ногами. В этой эмоциональной теплице, где оказалась Катинка, обострились и ее собственные чувства.
Наконец губернатор Клейнханс провел их по всему дому и по газонам, где в тени дубов стоял небольшой бельведер. Здесь под открытым небом был накрыт стол, и Сакина принялась взглядом или легкими изящными жестами руководить слугами.
Катинка заметила, что каждое блюдо вначале подавали Сакине. Та брала кусочек или делала глоток, изящно, как бабочка над распустившейся орхидеей. Она молчала, но трое сидящих за столом постоянно ощущали ее присутствие.
Корнелиус Шредер сидел так близко к Катинке, что, наклоняясь сказать ей что-нибудь, касался ногой ее ноги. Они смотрели вниз, на залив, где недалеко от «Морейской чайки» стоял на якоре «Стандвастигейд». Галеон пришел ночью, груженный полученными назад пряностями и древесиной. На нем уплывет Клейнханс, когда корабль отправится на север, в следующую часть своего плавания, поэтому губернатор спешил закончить свои дела на мысе. Катинка ласково улыбнулась старику поверх бокала с вином, понимая, что при торговле с ним у нее все преимущества.
– Я хочу продать пятнадцать рабов, – говорил он, – и подготовил их список с указанием особенностей нрава, умений и подготовки, а также возраста и состояния здоровья. Пять женщин беременны, так что покупатель может быть уверен в увеличении своего вклада.
Катинка взглянула на листок, который он протянул ей, и положила его на стол.
– Расскажите мне о Сакине, – сказала она. – Я ошибаюсь, или в ней есть северная кровь? Ее отец голландец?
Хотя Сакина стояла рядом, Катинка говорила о девушке, словно о неодушевленном предмете, лишенном слуха и чувств, что-то вроде украшения или красивой картины.
– Вы наблюдательны, мефрау. – Клейнханс наклонил голову. – Но нет, ее отец не голландец. Ее отец был английским купцом, а мать родом с Бали, но женщина высокого положения. Когда я ее увидел, она была средних лет. Однако в молодости была красавицей. И хотя была наложницей англичанина, он обращался с ней как с женой.
Все трое откровенно разглядывали Сакину.
– Да, в ней видна европейская кровь. Это заметно в оттенке ее кожи, в наклоне и форме глаз, – сказала Катинка.
Сакина не смотрела на говорящих, и выражение ее лица не изменилось. Она спокойно продолжала заниматься своими обязанностями.
– Что вы думаете о ее внешности, полковник? – Катинка повернулась к Шредеру и прижала его ногу. – Мне всегда интересно, что мужчина находит привлекательным. Она не кажется вам прелестным маленьким созданием?
Шредер слегка покраснел и повернулся так, чтобы не смотреть прямо на Сакину.
– Мефрау, мне никогда не нравились туземные девушки, даже полукровки.
Лицо Сакины оставалось бесстрастным, хотя, стоя всего в шести футах, она отлично слышала это пренебрежительное замечание.
– В моем вкусе наши красивые голландки. Не стал бы менять чистое золото на отбросы.
– О, полковник, вы очень галантны. Завидую голландским девушкам, которые привлекают ваше внимание.
Она рассмеялась, а он бросил на нее взгляд, более красноречивый, чем слова, которые рвались с его губ, но остались невысказанными.
Катинка снова повернулась к Клейнхансу.
– Ее отец был англичанином. Говорит ли она на этом языке? Это было бы очень полезно, верно?
– Действительно, она хорошо говорит по-английски, но это еще не все. Она умеет считать гульдены и ведет хозяйство очень рачительно и успешно. Остальные рабы уважают ее и слушаются. Она хорошо знает восточные лекарства и средства от всех болезней…
– Настоящее совершенство! – прервала это перечисление Катинка. – Но каков ее нрав? Послушна ли она?
– Она такая, какой вы ее видите, – уклончиво, но с показной откровенностью ответил Клейнханс. – Уверяю вас, мефрау, я владею ею пять лет, и она всегда была образцом послушания.
Лицо Сакины казалось высеченным из нефрита, красивым и отчужденным, но в ее душе все вскипело, когда она услышала эту ложь. Пять лет она сопротивлялась ему, и лишь несколько раз, избив ее до бесчувствия, он смог овладеть ее телом. Но Сакина знала, что он не считает это победой, и утешалась этим. Дважды она приходила в себя, когда он еще пыхтел и напрягался на ней, как животное, проникая в ее сухую неподатливую плоть. Она не считала это поражением, не говорила себе, что он овладел ею, – ведь стоило ей прийти в себя, и она снова начинала отчаянно, решительно сопротивляться, как раньше.
– Ты не женщина, – кричал он в отчаянии, когда она начинала биться и пинаться, выбираясь из-под него, – ты дьявол!
И в крови от укусов и царапин уходил, оставляя ее побитой, но торжествующей. В конце концов он отказался от попыток брать ее силой и попытался уговорить и подкупить.
Однажды, плача, как старуха, он даже предложил ей свободу и замужество. Документ о ее освобождении будет подписан в тот день, когда она выйдет за него замуж.
Сакина только зашипела на него, как кошка.
Дважды она пыталась убить его. Сперва кинжалом, потом – ядом. Клейнханс заставлял ее пробовать все блюда, какие она ему подавала, но ее поддерживала мысль, что однажды у нее получится и она насладится его смертными муками.
– Она и впрямь сущий ангел, – согласилась Катинка, инстинктивно чувствуя, что такое описание лишь усилит гнев описываемой. – Подойди сюда, Сакина, – приказала она, и девушка, гибкая, как тростник на ветру, подошла к ней.
– Наклонись! – сказала Катинка, и Сакина склонилась перед ней, скромно опустив глаза. – Смотри на меня!
Та подняла голову.
Катинка рассмотрела ее лицо и обратилась к Клейнхансу, не глядя на него:
– Вы говорите, она здорова?
– Молода и здорова, ни дня в жизни не болела.
– Она беременна? – спросила Катинка и легко провела рукой по животу девушки. Живот был плоский и твердый.
– Нет, нет! – воскликнул Клейнханс. – Она девственница.
– Никогда нет гарантии такого состояния. Дьявол берет даже самые мощные крепости, – улыбнулась Катинка. – Но поверю вам на слово. Хочу посмотреть ее зубы. Открой рот.
Мгновение казалось, что Сакина откажется, но вот ее губы разошлись, и на солнце сверкнули маленькие зубы, словно выточенные из слоновой кости.
Катинка положила кончик пальца на нижнюю губу девушки. Губа была мягкая, как лепесток розы, и Катинка задержала палец, продлевая свое удовольствие и унижение Сакины. Потом медленно и сладострастно вложила палец в рот девушке. Этот жест был невероятно сексуален – пародия на вторжение мужчины в женское тело. У Клейнханса так сильно задрожала рука, что сладкое вино пролилось на стол. Полковник Шредер нахмурился и неловко заерзал, скрестив ноги.
Во рту у Сакины было мягко и влажно. Две женщины смотрели друг на друга. Затем Катинка начала медленно двигать пальцем туда-сюда, спрашивая при этом Клейнханса:
– А что случилось с ее отцом-англичанином? Если он любил свою наложницу, как вы говорите, почему он позволил продать своих детей в рабство?
– Он был одним из тех английских бандитов, которых казнили, когда я был губернатором Батавии. Я уверен, что вам известен этот случай, мефрау.
– Да, я хорошо его помню. Палачи Компании пытали обвиняемых в соответствии с их преступлениями, – ответила Катинка, по-прежнему глядя в глаза Сакине. Глубина страдания, которое она увидела в этих глазах, заинтересовала и позабавила ее. – Но я не знала, что вы в то время были губернатором. Значит, отца девушки казнили по вашему приказу? – спросила Катинка, и губы Сакины дрогнули и сомкнулись вокруг длинного белого пальца. – Я слышала, их распяли, – хрипло продолжала Катинка. Глаза Сакины наполнились слезами, хотя лицо оставалось спокойным. – Говорят, к ногам им прикладывали горящую серу. – Катинка почувствовала, как язык девушки скользнул по ее пальцу: Сакина горестно глотнула. – А потом сожгли руки.
Острые зубы Сакины сомкнулись на пальце, не настолько, чтобы причинить боль и тем более прокусить белую кожу, но в глазах девушки, заполненных ненавистью, была угроза.
– Я сожалею об этой необходимости. Этот человек был чрезвычайно упрям. Должно быть, такова национальная черта англичан. Чтобы ужесточить наказание, я приказал наложнице англичанина – ее звали Ашрет – и двоим его детям быть свидетелями казни. Конечно, тогда я ничего не знал о Сакине и ее брате. Но это была не моя жестокость, а политика Компании. Эти люди не отзывчивы на доброту, они считают ее слабостью.
Клейнханс вздохнул, сожалея о подобном упрямстве и несговорчивости.
По щекам Сакины медленно текли слезы, а Клейнханс продолжил:
– Когда преступники наконец признали свою вину, их сожгли. В хворост, сложенный у их ног, бросили горящие фитили, и для всех нас это было милосердным избавлением.
С легким трепетом Катинка извлекла палец из дрожащих губ девушки. С нежностью удовлетворенного любовника она погладила ее безупречную щеку; палец, влажный от слюны Сакины, оставлял на янтарной коже девушки темные следы.
– А что стало с той женщиной, наложницей? Ее вместе с детьми продали в рабство? – спросила Катинка, не отрывая взгляда от полных страдания глаз.
– Нет, – ответил Клейнханс. – Это самое необычное в этой истории. Ашрет бросилась в огонь и погибла в том же костре, что и ее английский любовник. Разве можно понять туземцев?
Наступило долгое молчание, и – словно облако закрыло солнце – день неожиданно показался хмурым и холодным.
– Я беру ее, – сказала Катинка так негромко, что Клейнханс поднес руку к уху.
– Прошу прощения, мефрау, но я не расслышал.
– Я беру ее, – повторила Катинка. – Эту девушку, Сакину. Я куплю ее у вас.
– Но мы еще не договорились о цене.
Клейнханс удивился: он не ожидал, что все пройдет так легко.
– Я уверена, что вы назначите разумную цену, если хотите продать мне и остальных ваших рабов.
– Вы очень сострадательны. – Клейнханс восхищенно покачал головой. – Вижу, история Сакины тронула вас, и вы хотите о ней позаботиться. Благодарю. Я знаю: вы будете хорошо с нею обращаться.
Хэл держался за решетку окна и передавал все, что видит, Аболи, державшему его на плечах.
– Они вернулись в карете губернатора. Втроем: Клейханс, Шредер и жена губернатора Ван де Вельде. Поднимаются по лестнице. – Он прервал свой рассказ и воскликнул: – Подождите! В карете еще один человек. Женщина. Я ее не знаю.
Дэниел, стоя у решетчатой двери, передавал его слова в одиночные камеры наверху.
– Опиши незнакомую женщину! – крикнул сэр Фрэнсис.
В этот миг женщина что-то сказала конюху Фридрикусу, и Хэл неожиданно узнал в ней рабыню, которую видел в толпе, когда их вели по площади.
– Она маленькая и молодая, почти ребенок, с Бали или, может быть, с Молуккских островов, судя по внешности. – Он помолчал. – Вероятно, смешанной крови и почти несомненно служанка или рабыня. Клейнханс и Шредер идут перед ней.
Дэниел передал его слова, и неожиданно сверху послышался голос Альтуды:
– Красивая? Длинные черные волосы собраны на голове, и в них цветы? Есть ли у нее на горле украшение из зеленого нефрита?
– Все точно так! – крикнул в ответ Хэл. – Только она не просто красива, она так прекрасна, что невозможно описать. Ты ее знаешь? Кто она?
– Ее зовут Сакина. Это та женщина, за которой я пришел с гор. Моя младшая сестра.
Хэл видел, как Сакина поднимается по лестнице, двигаясь с легкостью и изяществом листа на осеннем ветру. Когда он смотрел на девушку, мысли о Катинке отступали. А когда она исчезла за дверью, свет, пробивавшийся в темницу, словно померк, а стены показались еще более холодными и сырыми.
Вначале всех удивляло обращение с пленниками в темнице замка. Им разрешали каждое утро вытаскивать ведро с испражнениями, и они тянули жребий, чтобы получить такую возможность. В конце первой недели один из рабов Компании, работавших на полях, привез на запряженном быками возу свежей соломы, и им разрешили выбросить кишевшую паразитами старую солому, устилавшую пол. По медной трубе в чан постоянно поступала свежая вода из ручья, стекавшего по склону горы, поэтому больше никто не страдал от жажды. Каждый вечер из кухни приносили буханку грубого черного хлеба размером с тележное колесо и большой железный котел. Котел был полон очистками и обрезками овощей, сваренных с мясом тюленей, которых ловили на острове Роббен. Это блюдо было вкуснее и питательнее, чем их обычная пища на борту корабля.
Услышав, как они говорят об этом, Альтуда рассмеялся.
– Они и быков своих хорошо кормят. Безмозглый скот лучше работает, когда сыт.
– Ну, мы здесь не перетрудились, – сказал Дэниел и довольно похлопал себя по животу.
Альтуда снова рассмеялся.
– Поглядите в окно, – посоветовал он. – Им надо достроить крепость. Вы недолго будете здесь сидеть. Поверьте.
– Эй, Альтуда! – крикнул Дэниел. – Твоя сестра не англичанка, значит, и ты не англичанин. А почему ты так хорошо говоришь по-нашему?
– Мой отец был родом из Плимута. Сам я там никогда не был. Вы знаете это место?
Ему ответил громкий хохот, хлопки и реплики. Ответил за всех Хэл:
– Клянусь Господом, кроме Аболи и остальных африканских разбойников, мы все из Девона. Ты один из нас, Альтуда.
– Ты меня никогда не видел. Должен предупредить, что я на вас не похож, – сказал Альтуда.
– Если ты хотя бы вполовину так хорош, как твоя младшая сестра, с нас этого довольно, – ответил Хэл, и все расхохотались.
В первую неделю плена они видели старшего тюремщика, сержанта Мансеера, только когда приносили котел с едой или меняли солому, но на восьмое утро дверь, ведущая в темницу, неожиданно с грохотом распахнулась, и Мансеер крикнул вниз:
– Эй вы, построиться по двое. Смоете немного своей грязи и вони, а то судья задохнется еще до того, как отправит вас к Стадиг Яну. Выходите, встряхнитесь.
Под охраной десятка стражников они парами прошли к конюшне, разделись и вымылись и выстирали одежду под струей из стоявшего там насоса.
На следующее утро на рассвете их снова вывели; на этот раз их ждал оружейник с наковальней и молотом; их заковали, но не цепочкой, как раньше, а парами.
Когда усеянные железными болтами двери камеры сэра Фрэнсиса распахнулись и показался его отец с падающими на плечи длинными волосами и седой щетиной, Хэл протиснулся вперед, чтобы их сковали парой.
– Как ты, отец? – с тревогой спросил он: Хэл никогда не видел отца таким больным.
Прежде чем сэр Фрэнсис смог ответить, на него напал кашель. Когда приступ прошел, он хрипло ответил:
– Предпочитаю добрый воздух Канала,[5]5
Так англичане называют пролив Ла-Манш.
[Закрыть] но достаточно здоров для предстоящего.
– Я не мог тебе кричать, но мы с Аболи обдумывали побег, – прошептал Хэл. – Нам удалось приподнять каменную плиту в задней стене камеры, и мы хотим прокопать туннель под стеной.
– Голыми руками? – с улыбкой спросил сэр Фрэнсис.
– Да, нужно найти инструмент, – признал Хэл, – но когда мы его найдем…
Он кивнул с мрачной решимостью, и сэр Фрэнсис почувствовал, что сердце его разрывается от любви и гордости. «Я научил его быть бойцом и сражаться, даже когда битва проиграна. Боже, надеюсь, голландцы избавят его от участи, которая ждет меня».
В середине утра их провели по двору и по лестнице в главный зал замка, преобразованный в зал суда. Скованных по двое, их отвели к деревянным скамьям в центре зала и усадили. Сэр Фрэнсис и Хэл сидели в середине первого ряда. Вдоль стен по обе стороны выстроилась стража с обнаженными саблями.
Перед ними у стены была сооружена платформа, а на ней обращенный к пленникам стол и высокое кресло из темного тика, кресло судьи. В одном конце стола стул, на котором уже сидел секретарь суда и что-то писал в журнале. Ниже платформы два стола и два стула. За одним столом сидел человек, которого Хэл много раз видел через окно темницы. По словам Альтуды, это был мелкий чиновник в администрации Компании. Звали его Якобус Хоп, и, бросив боязливый взгляд на пленников, он больше на них не смотрел. Он просматривал груду лежавших перед ним документов и время от времени вытирал лицо большим белым шейным платком.
За вторым столом сидел полковник Корнелиус Шредер. Внешне он казался поэтическим олицетворением галантного и мужественного воина, в блеске медальонов и звезд, с широким шарфом, переброшенным через плечо. Парик его был недавно вымыт, его локоны свисали на плечи. Он вытянул перед собой ноги в сапогах с высокими голенищами и скрестил их. На столе перед ним были разбросаны книги и бумаги, а поверх небрежно брошены шляпа и Нептунова шпага. Он раскачивался на стуле и свирепо смотрел на Хэла, и хотя Хэл постарался ответить таким же взглядом, ему пришлось опустить глаза.
Неожиданно за главной дверью послышался шум, и, когда ее открыли, в зал ворвалась толпа горожан и расселась по скамьям в обеих половинах зала. Как только все места были заняты, перед теми, кто не успел войти, закрыли дверь. Зал огласили возбужденные восклицания и комментарии, счастливые зрители разглядывали пленников и обменивались мнениями на их счет.
У стены сбоку было огорожено пространство, его охраняли два солдата в зеленых мундирах, с обнаженными саблями. За перилами были подготовлены удобные мягкие кресла. Снова послышался шум, и внимание зрителей от пленных перешло к почетным посетителям, которые один за другим входили в зал суда. Впереди шел губернатор Клейнханс, ведя под руку Катинку, затем увлеченно беседующие Камбре и капитан Лимбергер. Вошедшие не обращали никакого внимания на то волнение, в какое пришел простой народ при их появлении.
Катинка села в самом центре ряда. Хэл не сводил с нее глаз, надеясь, что она посмотрит на него, покажет, что узнала, попытается внушить уверенность. Он цеплялся за веру, что она никогда не бросит его, что она уже использовала свое влияние и просила мужа о милосердии, но Катинка разговаривала с Клейнхансом и даже не взглянула на английских моряков. Она не хочет, чтобы другие заметили, как она тревожится за нас, утешал себя Хэл, но когда придет время давать показания, она за нас вступится.
Полковник Шредер тяжело подобрал ноги и встал. Он с отвращением смотрел на заполненный зал. Женщины вздыхали и повизгивали от восторга.
– Этот трибунал созван в соответствии с правами, которыми правительство республики Голландия и Нидерланды наделило Голландскую Вест-Индскую компанию. Прошу всех замолчать и встать, приветствуя председателя трибунала его превосходительство губернатора Петруса Ван де Вельде.
Зрители, приглушенно гомоня, встали и воззрились на дверь за платформой. Некоторые пленники, гремя цепями, тоже начали вставать, но, видя, что сэр Фрэнсис и Хэл не шелохнулись, снова опустились на скамьи.
В двери показался председатель суда. Он тяжело взошел на платформу и посмотрел вниз, на ряды пленников.
– Поднимите этих негодяев! – неожиданно взревел он, и толпа дрогнула, услышав этот грозный рев.
В наступившей тишине сэр Фрэнсис сказал по-голландски:
– Ни я, ни мои люди не признаем этот суд и отвергаем право самозваного председателя допрашивать и судить свободных англичан, подданных его величества короля Карла Второго.
Ван де Вельде, казалось, раздулся, как огромная жаба.
– Вы пират и убийца! Властью республики и Компании, по нравственному и международному закону я обладаю полным правом проводить этот суд. – Он замолчал, чтобы перевести дух, и еще громче продолжил: – Я обвиняю вас в возмутительном неуважении к суду и приговариваю к десяти ударам тростью. Приговор привести в исполнение немедленно. – Он взглянул на командира стражи. – Отведите пленника во двор и приведите приговор в исполнение.
Четверо солдат из глубины зала пробежали вперед и подняли сэра Фрэнсиса. Хэла, скованного с отцом, тоже потащили к выходу. Зрители повскакивали с мест и устремились к двери и окнам, а сэра Фрэнсиса и Хэла по лестнице стащили во двор.
Сэр Фрэнсис молчал, высоко держа голову и распрямившись. Его провели к брусу у конюшни, к которому привязывали лошадей. По приказу сержанта их с Хэлом поставили по разные стороны бруса лицом друг к другу и их кандалы продели в железные кольца.
Хэл ничего не мог сделать. Сержант просунул палец сзади за воротник сэра Фрэнсиса и разорвал рубашку. Потом отступил и взмахнул своей малаккской тростью.
– Ты дал рыцарскую клятву. Выполнишь ее? – шепотом спросил сэр Фрэнсис сына.
– Да, отец.
Трость свистнула и опустилась на обнаженную плоть, сэр Фрэнсис сморщился.
– Это избиение – детская игра по сравнению с тем, что будет дальше. Понимаешь?
– Да, отец.
Сержант снова ударил. Трость одну за другой оставляла на коже кровавые полосы, боль с каждым ударом усиливалась.
– Что бы ты ни сделал и что бы ни сказал, ничто не изменит путь красной кометы. Звезды определили мою судьбу, и не в твоих силах вмешаться.
Трость со свистом опускалась, тело сэра Фрэнсиса напрягалось и расслаблялось.
– Если ты силен и упорен, ты выдержишь. И это будет моей наградой.
Он негромко, хрипло простонал – трость вновь врезалась в напряженные мышцы спины.
– Ты моя плоть и кровь. И поэтому я все вынесу.
Трость снова и снова пела и опускалась.
– Поклянись в последний раз. Подкрепи свою клятву: в тщетных попытках спасти меня ты ничего не откроешь этим людям.
– Отец, я клянусь, – тоже шепотом ответил Хэл; его лицо побелело, как обветренная кость. Жестокие удары продолжались.
– В тебя вся моя вера, – сказал сэр Фрэнсис, и солдаты подняли его с бруса. Когда шли обратно, он легко опирался на руку Хэла. И, когда споткнулся, Хэл поддержал его, так что они вошли в зал и вместе прошли к своим местам с высоко поднятыми головами.
Губернатор Ван де Вельде сидел на помосте. Перед ним стоял серебряный поднос, уставленный фарфоровыми чашками с закусками и сластями. Он с довольным видом жевал что-то, запивая пивом из оловянной кружки, и разговаривал с полковником Шредером. Как только сэра Фрэнсиса и Хэла усадили на скамью, дружелюбное и довольное выражение лица губернатора резко изменилось. Он заговорил, и в зале тотчас воцарилась напряженная тишина.
– Я, кажется, ясно дал понять, что не потерплю никаких помех в процессе. – Он сердито посмотрел на сэра Фрэнсиса и обвел взглядом зал. – Это относится ко всем присутствующим. Всякий, кто так или иначе попробует смеяться над трибуналом, получит то же наказание, что этот пленник. – Он взглянул на Шредера. – Кто представляет обвинение?
Шредер встал.
– Полковник Корнелиус Шредер, к вашим услугам, ваше превосходительство.
– Кто представляет защиту?
Ван де Вельде мрачно посмотрел на Якобуса Хопа, и тот вскочил, сбросив на пол половину документов.
– Я, ваше превосходительство.
– Назовите ваше имя! – взревел Ван де Вельде, и Хоп задрожал, как провинившийся щенок.
Запинаясь, он сказал:
– Якобус Хоп, чиновник и писец достопочтенной Голландской Вест-Индской компании.
Ему потребовалось немало времени, чтобы произнести это.
– В дальнейшем говорите быстро и ясно, – предупредил Ван де Вельде и снова повернулся к Шредеру. – Можете предъявить обвинения, полковник.
– Дело о пиратстве в открытом море, а также об убийстве и похищении. Обвиняемых двадцать четыре человека. С вашего разрешения, я прочту список их имен. Каждый обвиняемый встанет, когда произнесут его имя, дабы суд мог его узнать. – Он достал из рукава пергаментный свиток и держал его в вытянутой руке. – Прежде всего обвиняется Фрэнсис Кортни, капитан пиратского судна «Леди Эдвина». Ваше превосходительство, он предводитель и вдохновитель всех пиратских действий, предпринятых этими морскими волками и корсарами. – Ван де Вельде кивнул в знак понимания, и Шредер продолжил. – Генри Кортни, офицер и помощник. Нед Тайлер, боцман. Дэниел Фишер, боцман… – Он прочел имена и звания всех сидевших на скамьях, и каждый названный вставал. Некоторые наклоняли головы или презрительно улыбались Ван де Вельде. Последними в списке Шредера шли имена четырех негров. – Матеси, раб-негр. Джири, раб-негр. Киматти, раб-негр. Аболи, раб-негр.
Обвинение докажет, что четвертого сентября в год Господа нашего тысяча шестьсот шестьдесят седьмой Фрэнсис Кортни, командовавший каравеллой «Леди Эдвина», экипаж которой составляли все прочие обвиняемые, напал на галеон «Стандвастигейд» под командованием капитана Лимбергера…
Шредер говорил, не заглядывая в бумагу, и Хэл невольно восхитился тем, как четко, ясно и подробно выдвигалось обвинение.
