Текст книги "Стервятники"
Автор книги: Уилбур Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
Гребцы, приближаясь к берегу, с трудом вели баркас через прибой, но особенно большая волна подхватила лодку, развернула против ветра и опрокинула на глубине в четыре фута. Гребцов и пассажиров выбросило в белую воду, а перевернувшуюся лодку подхватил прибой.
Кашляя и отплевываясь, пленники сумели вытащить друг друга за цепи. Удивительно, но никто не утонул, однако все лишились сил. Когда охрана из крепости подняла их на ноги и с проклятиями и ударами погнала на берег, с них потоками лилась вода и они были облеплены белым песком.
Карета благополучно скрылась в воротах крепости, и толпа вернулась, чтобы позабавиться видом несчастных. Пленников разглядывали, как скот на рынке; слышались непрерывный смех и непристойные замечания.
– Похожи скорее на цыган и нищих, чем на английских пиратов.
– Поберегу гульдены. Не стану торговаться, когда их будут продавать в рабство.
– Пиратов не продают, их сжигают.
– Выглядят не очень, но можно будет позабавиться. С восстания рабов развлечься было нечем.
– Смотрите, на них пришел поглядеть Стадиг Ян. Уж он-то сумеет преподать этим корсарам урок-другой.
Хэл повернул голову туда, куда показывал говоривший: во главе толпы стоял высокий бюргер в темном костюме и пуританской шляпе. Он смотрел на Хэла светло-желтыми, лишенными выражения глазами.
– Что думаешь об этих красавцах, Стадиг Ян? Сможешь заставить их весело спеть для нас?
Хэл чувствовал, какой ужас и отвращение вызывает этот человек у окружающих. Никто не приближался к нему, а смотрели на него так, что Хэл догадался: это и есть тот палач, о котором их предупреждали.
– Как по-твоему, почему его зовут Неторопливый Джон? – краем рта спросил он у Аболи.
– Будем надеяться, что мы этого никогда не узнаем, – ответил Аболи, когда они проходили мимо высокой, похожей на труп фигуры.
Мальчишки, темнокожие и белые, бежали вдоль цепочки скованных людей и бросали в них камнями и грязью из открытых сточных канав, по которым отходы из крепости стекали в море. Подбодренные этим примером дворняжки хватали пленных за пятки. Взрослые, по такому случаю надевшие праздничные наряды, смеялись над проделками детей. Женщины подносили к носу мешочки с ароматными травами и смотрели на оборванных пленников как зачарованные.
– О, какие ужасные существа!
– Смотри, какие у них грубые, жестокие лица!
– Я слышала, они кормят своих негров человечиной.
Аболи скорчил рожу и закатил глаза. Татуировки на его лице резко выделялись, а ослепительно белые зубы были зловеще оскалены. Женщины завизжали в приятном ужасе, а девочки попрятали лица в юбки матерей.
За передними рядами, в стороне от бюргеров, стояли мужчины и женщины, которые, как решил Хэл, были домашними рабами. Они не принимали участия в издевательствах над пленными. Цвет их кожи различался – от антрацитно-черного африканского до янтарного и золотого у выходцев с Востока. Большинство были одеты в старую одежду хозяев, хотя несколько красивых женщин щеголяли нарядными платьями; это свидетельствовало о том, что они любимые игрушки хозяев.
Они молча смотрели на бредущих мимо моряков, никто не смеялся. За их бесстрастными лицами Хэл ощущал скорее сочувствие: в конце концов, они ведь тоже пленники. Перед тем как войти в ворота крепости, Хэл заметил в задних рядах толпы девушку. Она поднялась на камни, чтобы лучше видеть, и возвышалась над рядами зрителей. Но это была не единственная причина, по которой Хэл обратил на нее внимание.
Он не думал, что женщина может быть так прекрасна. Девушка-цветок, с густыми блестящими черными волосами и темными глазами, которые казались чересчур большими для ее нежного овального лица. На мгновение их взгляды встретились над толпой, и Хэлу показалось, что она передает ему какое-то сообщение, которое он не может понять. Он знал только, что она сочувствует ему, разделяет его страдания. Но вот они вошли в ворота и оказались во дворе крепости, и Хэл потерял девушку из виду.
Но ее образ сопровождал его все последующие дни. Постепенно он вытеснял воспоминания о Катинке, а ночами иногда возвращался, давая силы выдерживать испытания. Он чувствовал, что если за мрачными каменными стенами есть хоть один человек, такой нежный и прекрасный, и этот человек сочувствует ему, жалеет о его тяжелом положении, то бороться стоит.
Во дворе крепости оружейник снял с них кандалы. Группа моряков под командованием Сэма Боуэлза собирала цепи, чтобы отнести их на «Чайку».
– Мне будет не хватать вас, старые друзья, – улыбнулся Сэм. – Нижняя палуба доброй старой «Чайки» будет пуста без ваших улыбающихся лиц и добродушных шуток.
Уводя группу, у ворот он отсалютовал остающимся морякам.
– Надеюсь, о вас будут заботиться не хуже, чем это делал ваш друг Сэм Боуэлз. Но не волнуйтесь. Когда вы будете давать последнее представление здесь на площади, я приду посмотреть.
Когда Сэм ушел, Хэл оглядел двор. Он увидел, что крепость задумана как мощное укрепление. Отец среди прочего заставлял его изучать наземную фортификацию, поэтому он сразу узнал классический рисунок каменных стен и редутов. Когда строительство будет окончено, потребуется целая армия с осадными орудиями, чтобы взять крепость.
Однако строительство завершено менее чем наполовину, и обращенная к суше сторона крепости – или, как ее называли его новые тюремщики, «кастила», то есть замка, – отсутствовала, был только фундамент, на котором встанут массивные стены. Впрочем, было очевидно, что работа ведется ускоренными темпами. Это ускорение почти несомненно объясняется двумя последними англо-голландскими войнами. И Оливер Кромвель, лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии, правивший в междуцарствие, и король Карл, сын человека, обезглавленного Кромвелем, могут считать себя причиной развернувшегося здесь лихорадочного строительства. Оба они основательно напомнили голландцам об уязвимости их далеких колоний. На незаконченных стенах копошились сотни рабочих, а во дворе, где сейчас стояли пленники, лежали груды бревен и каменные глыбы, вырубленные в нависшей над поселком горе.
Как опасных пленников, их держали отдельно от остальных заключенных. Их провели по двору, затем они по спиральной лестнице спустились под южную стену крепости. Каменные плиты пола, сводчатые потолки и стены блестели от влаги, которая просачивалась сквозь насыщенную водой почву. Даже в солнечный день при осенней температуре промозглый воздух заставлял дрожать.
У подножия первого лестничного пролета сэра Фрэнсиса отделили от остальных и втолкнули в маленькую камеру, едва вмещающую одного человека. Она находилась в ряду десяти или дюжины таких же камер, куда вели прочные деревянные двери, усаженные металлическими болтами; в каждой двери было закрытое и зарешеченное смотровое окошко. Других обитателей камер они не видели.
– Особая квартира для вас, сэр пират, – сказал дюжий голландский тюремщик, захлопывая за сэром Фрэнсисом дверь и запирая ее на ключ – один из многих висевших у него на поясе. – Вы будете жить в Логове Скелета вместе с другими убийцами, грабителями и мятежниками. Я уверен, здесь вы будете как дома.
Остальных пленников отвели ниже, на следующий этаж темницы. Сержант-тюремщик открыл решетчатую дверь в конце туннеля, и их втолкнули в длинное узкое помещение. Когда решетку опустили и закрыли на засов, места едва хватило, чтобы лечь на влажную солому, покрывавшую каменный пол. В углу стояло отхожее ведро, зато у стены все с удовольствием увидели большой чан с водой. По крайней мере отныне им не угрожал корабельный паек воды.
На верху одной из стен виднелись четыре маленьких окна, и, осмотревшись, Хэл сразу обратил на них внимание. Аболи подставил плечи, и Хэл смог дотянуться до одного узкого отверстия. Как и остальные, оно было забрано прочной решеткой, но Хэл голыми руками проверил решетку на прочность. Прутья глубоко уходили в камень, и об этой возможности бегства следовало забыть.
Держась за решетку, он подтянулся и выглянул в окошко. Его глаза оказались на уровне земли, и отсюда ему была видна часть крепостного двора, ворота и большой подъезд, за которым, очевидно, находились контора Компании и кабинет губернатора. Сбоку через брешь в недостроенной стене видны были утесы Столовой горы, а над ними небо. По безоблачной синеве протянулась стая белых чаек.
Хэл спустился и прошел сквозь толпу, переступая через раненых и больных. Дойдя до входной решетки, он увидел за ней часть лестницы, но камеру отца видно не было.
– Отец! – наудачу позвал он, ожидая брани тюремщиков; но никто его не остановил, и он крикнул снова, громче.
– Я слышу тебя, Хэл, – отозвался отец.
– У тебя есть для нас приказы, отец?
– Думаю, на день-два нас оставят в покое, пока не соберут трибунал. Придется подождать. Скажи, чтобы не отчаивались.
Тут послышался незнакомый голос. Человек говорил по-английски, но с акцентом:
– Вы английские пираты, о которых столько говорят?
– Мы оклеветанные честные моряки, – ответил сэр Фрэнсис. – А вы кто?
– Ваш сосед по Логову Скелета, в двух камерах от вас. Как и вы, я буду приговорен к смерти.
– Мы еще не приговорены, – возразил сэр Фрэнсис.
– Это только вопрос времени. От тюремщиков я слышал, что суд будет скоро.
– Как вас зовут? – присоединился к разговору Хэл. Незнакомец его не интересовал, но разговор позволял провести время и отвлекал от мыслей о тяжелом положении. – И в чем ваша вина?
– Меня зовут Альтуда, а вина моя в том, что я хотел быть свободным и освободить других.
– Значит, мы братья, Альтуда, вы, и я, и все мы здесь. Мы все хотим свободы.
Послышался хор хриплых одобрительных возгласов, а когда он стих, Альтуда продолжил:
– Я возглавил восстание рабов Компании. Некоторых захватили. Их Стадиг Ян сжег живьем. Но большинство ушли в горы. За нами много раз посылали солдат, но мы сражались и отгоняли их, и им не удалось захватить нас снова.
Голос его звучал звонко и молодо, гордо и сильно, и Хэл, даже не видя его лица, почувствовал, что его тянет к этому Альтуде.
– Но если ты бежал, отчего ты здесь, в Логове Скелета? – спросил один из английских моряков. Теперь слушали все. История Альтуды тронула даже самых черствых.
– Я вернулся освободить того, кто остался в рабстве, – ответил Альтуда. – Но в колонии меня узнали и предали.
Некоторое время все молчали.
– Женщина? – спросил кто-то. – Ты вернулся за женщиной?
– Да, – ответил Альтуда, – за женщиной.
– В любом раю всегда найдется Ева, чтобы искусить нас и заставить делать глупости, – сказал кто-то, и все рассмеялись.
Кто-то другой спросил:
– Это твоя милая?
– Нет, – ответил Альтуда. – Я вернулся за своей младшей сестрой.
* * *
На банкет, который губернатор Клейнханс давал в честь своего преемника, было приглашено тридцать гостей. За длинным столом сидели все самые важные чиновники из администрации колонии вместе с женами.
Со своего почетного места Петрус Ван де Вельде нетерпеливо поглядывал на стол розового дерева, над которыми висели массивные люстры; в каждой горело по пятьдесят ароматных свечей. В огромном зале было светло как днем; свет отражался в хрустальных бокалах и серебряной посуде.
Несколько месяцев, с самого отплытия из Тринкомали, Ван де Вельде вынужден был питаться помоями и отбросами, которые готовили на галеоне, и скромной простой пищей, какой кормили его английские пираты. Теперь глаза его блестели, рот заполняла слюна, когда он разглядывал развернутое перед ним изобилие. Протянув руку, он поднял высокий бокал и отпил редкого шампанского. Крошечные пузырьки щекотали язык, разжигая и без того уже волчий аппетит.
Ван де Вельде считал свое назначение в высшей степени благоприятным и выгодным, а благодарить за него следовало связи его жены в Совете Семнадцати. На юге Африки он получит доступ к грузам множества кораблей, везущих из Европы и с Востока предметы роскоши. Ему все это будут отдавать за бесценок.
Про себя он проклинал Клейнханса за затянутую приветственную речь, из которой не слышал ни слова. Все его внимание сосредоточилось на многочисленных расставленных перед ним серебряных блюдах.
Здесь были молочные поросята с хрустящей золотистой корочкой, толстый филей в собственном соку, обложенный рядами дымящегося жареного картофеля, груды нежных молодых цыплят, голуби, утки, жирные гуси, пять различных сортов свежей рыбы из Атлантики, приготовленные пятью разными способами и приправленные пряностями с Явы, Канди и из Голландской Индии, высокие пирамиды клешней алых омаров, в изобилии водящихся в южных морях, обширный выбор фруктов и сочных овощей из садов Компании, шербет, сладкий крем, яблоки с сахаром, запеченные в тесте, торты, печенье в вине со взбитыми сливками, конфитюры и всевозможные сласти, какие только могли изобрести на кухне рабы-повара. Все это подпирали прочные ряды голов сыра, привезенного из Голландии, кувшины с сельдью из Северного моря и копченые бока дикого вепря и лосося.
Составляющая редкий контраст с этим сверхизобилием обстановка была выдержана в пастельных бело-голубых тонах. За каждым креслом стоял раб в зеленой ливрее Компании, готовый проворными руками в белых перчатках вновь наполнить стакан или тарелку. Неужели этот человек никогда не замолчит? Дал бы наконец поесть, думал Ван де Вельде, улыбаясь и кивая в ответ на благоглупости Клейнханса.
Наконец, поклонившись новому губернатору и еще ниже – его жене, Клейнханс сел, и все выжидательно посмотрели на Ван де Вельде. Тот обвел взглядом тупые лица и со вздохом поднялся для ответной речи. Двух минут вполне достаточно, сказал он себе, и, выдав все, чего от него ожидали, оживленно закончив:
– В заключение я хочу пожелать губернатору Клейнхансу благополучного возвращения на родину и долгой, счастливой жизни в отставке.
Он проворно сел и потянулся за ложкой. Бюргеры впервые получили возможность видеть нового губернатора за столом, и все собравшиеся погрузились в удивленное и почтительное молчание, глядя, как уровень супа в его тарелке понижается, словно прилив на болотах Зюдерзее. Потом, припомнив, что, едва только почетный гость покончит с первым блюдом, тарелки немедленно уберут и подадут следующую перемену, все лихорадочно ринулись наверстывать. Здесь было много славных едоков, но никто не мог сравниться с губернатором, особенно когда у того была фора.
Как только супница опустела, тарелки мгновенно исчезли и были заменены блюдом с грудой нарезанных молочных поросят. Первые два кушанья поглощались в полной тишине, нарушавшейся только чавканьем и прихлебыванием.
Во время третьего блюда Клейнханс как хозяин собрался с силами и сделал героическую попытку оживить беседу. Он наклонился вперед, чтобы отвлечь внимание Ван де Вельде от тарелки.
– Я полагаю, вы захотите покончить с английскими пиратами до других дел? – спросил он, и Ван де Вельде энергично кивнул: рот его был набит сочным омаром, не позволяя дать ответ словами.
– Вы уже решили, как провести суд и исполнить приговор? – скорбно спросил Клейнханс. Ван де Вельде шумно глотнул, прежде чем ответить:
– Их, конечно, казнят, но не раньше, чем их капитан, знаменитый пират Фрэнсис Кортни, расскажет, где спрятан недостающий груз Компании. Из этих соображений я хотел бы провести трибунал немедленно.
Полковник Шредер вежливо кашлянул, и Ван де Вельде нетерпеливо посмотрел на него.
– Да? Вы хотите что-то сказать? Так говорите.
– Сегодня я имел возможность проследить за работами на фортификационных сооружениях в замке, минхеер. Один Господь знает, когда грянет следующая война с англичанами, но, возможно, очень скоро. Англичане воры по природе и пираты по призванию. По этой причине, сударь, Совет Семнадцати в Амстердаме считает завершение строительства крепости первоочередной задачей. Что чрезвычайно точно обозначено в моих приказах и письме о назначении меня военным комендантом замка.
При упоминании священных Семнадцати все за столом приняли самое серьезное и внимательное выражение, словно было произнесено имя божества. Шредер немного помолчал, чтобы смысл его слов дошел до каждого, потом сказал:
– Работа намного отстает от сроков, указанных их превосходительствами.
Заговорил майор Лотен, нынешний командир гарнизона:
– Действительно, работа немного отстает, но на то есть веские причины.
Он отвечал за строительство. Губернатор Ван де Вельде перевел взгляд на него и положил в рот еще порцию омара. Соус великолепен; он вздохнул от удовольствия, представляя себе целых пять лет такой еды. До отъезда бывшего губернатора обязательно нужно купить у Клейнханса его повара.
Он сделал серьезное лицо, слушая оправдания майора Лотена.
– Не хватает рабочих рук. Прискорбное восстание рабов лишило нас большинства работников, – жалобно сказал он, и Ван де Вельде нахмурился.
– Именно об этом я и говорю, – спокойно продолжил Шредер. – Если у нас не хватает людей, чтобы выполнить распоряжение Семнадцати, разумно ли казнить двадцать четыре сильных здоровых английских пирата? Не лучше ли заставить их работать?
Все выжидательно посмотрели на Ван де Вельде, желая понять, как вести себя. Новый губернатор вздохнул, пальцем извлек застрявший в зубах кусок омара и только тогда заговорил.
– Кортни пощадить нельзя, – сказал он наконец. – Даже ради строительства. По мнению лорда Камбре, которое я уважаю, – он не вставая поклонился Канюку, – англичанин знает, где спрятан груз, к тому же мы с женой, – он кивком указал на Катинку, сидевшую между Клейнхансом и Шредером, – претерпели от него много унижений.
– Полностью согласен, – сказал Шредер. – Его необходимо заставить сказать, где недостающие слитки. Но остальные? Их казнь – пустая трата живой силы, когда они нужны на строительстве стен, вам не кажется, сэр? В конце концов, это ведь тупой скот, они не сознают всей тяжести своих преступлений, но их крепкие спины позволят им расплатиться за грехи.
Ван де Вельде уклончиво хмыкнул.
– Я хотел бы выслушать мнение на этот счет губернатора Клейнханса, – сказал он, опять набивая рот, наклонив голову и глядя маленькими глазками на предшественника. Он благоразумно переложил принятие решения на него. Потом, в случае дурных последствий, всегда можно будет переложить на него и вину.
– Конечно, – губернатор Клейнханс неопределенно махнул рукой, – хорошие рабы сегодня идут по тысяче гульденов за голову. Их превосходительства высоко оценят такую значительную прибавку к казне Компании. Семнадцать настаивают на том, что колония должна сама содержать себя и не тянуть деньги из казначейства Компании.
Все присутствующие серьезно задумались. В наступившей тишине Катинка звонким певучим голосом сказала:
– Мне в хозяйстве понадобятся рабы. Я была бы рада купить их, даже по такой дорогой цене.
– Международные соглашения и протоколы запрещают продавать в рабство христиан, – напомнил Шредер, видя, что его перспектива получить строителей отдаляется. – Даже англичан.
– Не все захваченные пираты христиане, – не уступал Клейнханс. – Я видел среди них чернокожих. На рабов-негров в колонии большой спрос. Они хорошие работники и мастера. Чрезвычайно разумно будет продать их за гульдены, чтобы доставить удовольствие Семнадцати. А английских пиратов приговорить к пожизненным каторжным работам. Тем самым мы ускорим строительство и опять-таки потрафим Семнадцати.
Ван де Вельде снова хмыкнул и поскреб тарелку, давая понять, что готов отведать филей. Пока перед ним ставили тарелку с грудой еды, он обдумывал услышанные предложения. Было еще одно обстоятельство, которое следовало принять во внимание, но о котором никто не подозревал: губернатор возненавидел Шредера. Он не хотел облегчать его участь и, по правде говоря, был бы рад, если бы полковник не справился с возложенными на него обязанностями и он смог бы с позором отправить его домой – конечно, коль скоро это не повредит ему самому.
Губернатор жестко посмотрел на Шредера, думая о том, чтобы отказать ему. Он отлично понимал, что у того на уме, и перенес внимание с полковника на жену. Сегодня Катинка выглядела великолепно. Плавание окончилось и она поселилась во временной квартире в замке всего несколько дней назад, однако полностью оправилась от долгого путешествия и плена у сэра Фрэнсиса Кортни. Конечно, она молода и вынослива, ей всего двадцать четыре, но не только этим объясняются ее веселость и живость нынче вечером. Стоит этому наглому Шредеру начать говорить – а говорит он слишком часто, – и Катинка устремляет на него внимательный взгляд своих огромных фиалковых глаз. А когда обращается непосредственно к нему (тоже слишком часто), кладет тонкую белую руку ему на рукав, а один раз, к ужасу Ван де Вельде, вложила пальцы в костлявую ладонь Шредера и держала их там, чтобы все могли увидеть и про себя усмехнуться.
Это наглое ухаживание не только у него под носом, но на глазах всей колонии едва – впрочем, не совсем – не испортило ему аппетит. Достаточно скверно, что этот бравый полковник вскоре наедине будет рыться в ее нижних юбках. Но делить это знание с подчиненными вовсе нестерпимо. Как требовать уважения и льстивого повиновения, если жена публично наставляет ему рога? «Отправляя полковника Шредера в Амстердам за выкупом, я надеялся никогда больше не увидеть его, – мрачно думал губернатор. – Кажется, в будущем придется принять более решительные меры».
Продолжая пробиваться через все шестнадцать перемен, он обдумывал возможные альтернативы.
Ван де Вельде поглотил столько превосходной еды, что короткую прогулку от обеденного зала до комнаты совещаний мог совершить, лишь тяжело отдуваясь и время от времени останавливаясь – как будто восхищаясь картинами и другими произведениями искусства, украшавшими стены, но на самом деле чтобы восстановить силы.
В комнате он со вздохом облегчения опустился на подушки кресла с высокой спинкой и принял стакан коньяка и трубку.
– Я созову суд над этими пиратами на следующей неделе, то есть сразу после того как формально приму у минхеера Клейханса обязанности губернатора, – объявил он. – Незачем тратить время на этих подонков. Я назначаю полковника Шредера прокурором и предлагаю ему выступить в качестве обвинителя. На себя я приму обязанности судьи. – Он через стол взглянул на хозяина. – Попросите своих офицеров сделать все необходимые приготовления, минхеер Клейнханс.
– Конечно, минхеер Ван де Вельде. Вы думали о назначении защитника этим проклятым пиратам?
По выражению Ван де Вельде было ясно, что он об этом не подумал, но он махнул пухлой рукой и небрежно сказал:
– Позаботьтесь и об этом. Я уверен, что среди ваших чиновников найдется такой, который достаточно знает законы, чтобы выполнить эти обязанности. В конце концов, что здесь защищать? – Он гулко рассмеялся.
– Мне пришло в голову одно имя, – кивнул Клейнханс. – Назначу его и дам ему возможность повидаться с пленными и получить их разъяснения.
– Добрый Боже! – Ван де Вельде был шокирован. – Это еще зачем? Я не хочу, чтобы этот английский бандит Кортни забивал кому-то голову своими идеями. Я сам изложу факты. Ему нужно будет только повторить их на суде.
– Понимаю, – согласился Клейнханс. – Все будет представлено вам до того, как я на следующей неделе передам дела. – Он посмотрел на Катинку. – Сударыня, вы, конечно, хотите как можно скорее переселиться из временной квартиры сюда, в замок, в гораздо более удобную и просторную резиденцию губернатора. Я подумал, что можно показать вам ваш новый дом после церковной службы в воскресенье. Буду рад лично провести вас по всем помещениям.
– Вы очень добры, сэр. – Катинка улыбнулась ему, радуясь возможности снова оказаться в центре внимания.
Мгновение Клейханс наслаждался ее теплым одобрением, затем почтительно сказал:
– Как вы понимаете, за время моей службы в колонии у меня появилась многочисленная прислуга. Кстати, повара, готовившие скромный легкий ужин, который вы сегодня попробовали, из числа моих рабов. – Он взглянул на Ван де Вельде. – Надеюсь, их усилия встретили ваше одобрение. – Когда губернатор довольно кивнул, Клейнханс снова обратился к Катинке: – Как вы знаете, я скоро возвращаюсь на родину и буду жить на пенсии в своем маленьком поместье. Двадцать рабов – чересчур много для моего будущего хозяйства. Вы, мефрау, выразили интерес к покупке хороших рабов. Я хотел бы воспользоваться вашим визитом и показать тех, кого намерен продать. Все это отборные рабы, и я думаю, что будет удобнее и дешевле заключить частную сделку, а не выставлять их на аукцион. При покупке рабов бывает, что те, что на аукционе выглядят сильными и здоровыми, обладают большими скрытыми изъянами. Всегда приятно знать, что у продавца есть достаточно обычных оснований для продажи, не правда ли?
* * *
Хэл установил постоянное наблюдение за окном камеры. Один человек всегда стоял у другого на плечах, держась за прутья решетки, и наблюдал за двором замка. Наблюдатель докладывал Хэлу обо всем увиденном, а тот в свою очередь передавал это отцу.
За первые несколько дней они сумели определить режим гарнизона, отметить время обычного прихода и ухода чиновников Компании и вольных бюргеров, которые регулярно навещали замок.
Описание каждого из этих людей Хэл передавал невидимому предводителю восстания рабов, сидящему в камере Логова Скелета. Альтуда хорошо знал всех обитателей колонии и делился накопленными знаниями, так что за несколько дней Хэл хорошо усвоил не только внешность, но и характер и привычки каждого.
Он вел календарь, обозначая каждый день царапиной на стене из песчаника в углу камеры и записывая рядом самые важные события дня. Он не знал, какую пользу можно извлечь из этих записей, но по крайней мере это давало людям темы для разговоров и поддерживало иллюзию, что у него есть план освобождения или бегства.
– Карета губернатора у лестницы! – предупредил наблюдатель, и Хэл вскочил со своего места у дальней стены, где он сидел между Аболи и Дэниелом.
– Спускайся! – приказал он. – Поднимите меня.
У подножия лестницы, которая вела в помещения Компании и кабинет губернатора, он увидел сквозь решетку большую карету. Кучера зовут Фредрикус, это пожилой раб с Ямайки, принадлежащий Клейнхансу. По словам Альтуды, он не друг. Тридцать лет он верный пес Клейнханса, и доверять ему нельзя. Альтуда подозревал, что именно он выдал его и донес о его появлении с гор майору Лотену.
– Мы, вероятно, избавимся от него, когда Клейнханс покинет колонию. Он обязательно возьмет Фредрикуса с собой в Голландию, – говорил Хэлу Альтуда.
Отряд солдат прошел по двору от арсенала и построился у лестницы.
– Выходит Клейнханс, – сказал Хэл, узнав эти приготовления, и в это время большая двойная дверь раскрылась и на солнечный свет вышла небольшая группа людей и начала спускаться по лестнице.
Высокая сутулая фигура Клейнханса и его кислое лицо разительно отличались от красоты молодой женщины, шедшей с ним под руку. Сердце Хэла дрогнуло: он узнал Катинку, но чувство его уже не было таким сильным, как раньше. Его глаза сузились: он увидел Нептунову шпагу; это полковник Шредер провожал Катинку вниз по ступенькам. Каждый раз, как Хэл видел Шредера, гнев вспыхивал в нем с новой силой.
Фредрикус неловко слез с козел, опустил ступеньки кареты, открыл дверцу и посторонился, а двое джентльменов помогли Катинке войти и удобно устроиться.
– Что там? – спросил отец, и, виновато вздрогнув, Хэл понял, что не сказал ни слова с тех пор, как увидел любимую. Но она уже скрылась из глаз. Карета выкатилась из ворот крепости, часовые отдали честь, и Фредрикус рысью погнал коней через плац.
Был ясный солнечный день, и постоянный летний юго-восточный ветер стих. Катинка сидела рядом с губернатором Клейнхансом лицом по ходу кареты. Корнелиус Шредер сидел напротив. Супруга она оставила в замке за составлением отчета для Семнадцати и чувствовала азарт. Она взбила юбки, и шуршащий кринолин закрыл мягкие кожаные сапоги Шредера.
Продолжая оживленно болтать с Клейнхансом, Катинка протянула ногу в туфельке и под прикрытием кринолина нащупала пальцы ноги Шредера. Кокетливо пожала и почувствовала, как он вздрогнул. Пожала снова и почувствовала его ответ. Тогда она отвернулась от Клейнханса и обратилась непосредственно к Шредеру:
– Вы согласны, полковник, что дубовая аллея, ведущая к резиденции, будет выглядеть великолепно? Я представляю себе толстые узловатые стволы вдоль дороги. Как это будет прекрасно!
– Действительно, мефрау, – хриплым голосом многозначительно ответил Шредер. – Полностью согласен с вами. Вы так ярко нарисовали эту картину, что можно увидеть, как стволы вырастают – прямо у вас на глазах.
Она взглянула на его промежность и с удивлением увидела, какое действие произвели на полковника ее слова. «Из-за меня он превращает в палатку свои брюки!»
Резиденция губернатора располагалась почти в миле от грозной громады замка, у начала горы, за садами и огородами Компании. Красивое здание с темной крышей и белыми стенами окружала широкая тенистая веранда. Оно было построено в форме креста, и фронтоны каждого из четырех крыльев дома украшали фрески, изображающие времена года. Сады были прекрасны, длинная череда садовников Компании с любовью и вниманием заботилась о них.
Катинка уже издалека восхитилась своим новым домом. Она боялась, что придется жить в какой-нибудь уродливой буколической хижине, но действительность превзошла все ее ожидания. На широкой передней террасе выстроилась вся прислуга.
Карета, сделав полукруг, остановилась, и сопровождающие поспешили спустить Катинку на землю. По сигналу ожидающие слуги-мужчины сняли шляпы и поклонились так низко, что подметали полями землю перед нею, а женщины низко присели. Катинка ответила на приветствия холодным кивком, и Клейнханс по очереди представил ей челядь. Большинство слуг были темнокожими или желтолицыми и не произвели на Катинку никакого впечатления; проходя мимо, она бросала беглый взгляд, стараясь побыстрее покончить с этим скучным ритуалом.
Но один или два человека вызвали ее слабый интерес.
– Это наш главный садовник. – Клейнханс щелчком пальцев подозвал мужчину, который стоял, обнажив голову и прижимая к груди пуританскую широкополую шляпу с серебряной пряжкой. – В нашей колонии он важная птица, – говорил Клейнханс. – Он не только обеспечивает этот прекрасный вид, – он показал на широкие зеленые газоны и великолепные клумбы, – и снабжает каждый корабль Компании, заходящий в Столовый залив, свежими фруктами и овощами. Он еще наш палач.
Катинка готова была пройти мимо, но, услышав последние слова и ощутив легкую дрожь возбуждения, повернулась и принялась разглядывать это создание. Садовник возвышался над ней, а она смотрела в его необычные светлые глаза и воображала, какие ужасные картины они видели. Потом взглянула на его руки. Руки крестьянина, широкие, сильные и мозолистые, тыльная сторона покрыта жесткой щетиной. Она представила себе, как эти руки держат лопату или раскаленное железо для клеймения, вилы или шнур с узлами для удушения.
