Текст книги "Горящий берег (Пылающий берег) (Другой перевод)"

Автор книги: Уилбур Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Лотар прочитал список прибывающих и отплывающих из южноафриканских портов кораблей и снова извинился.

– Мои сведения поступают на телеграфную станцию в Окаханди, но моим людям требуется от пяти до семи дней, чтобы добраться сюда через пустыню.

– Понимаю, – кивнул немецкий капитан. – Тем не менее, переданная вами информация бесценна для планирования следующей стадии моих операций.

Он оторвал взгляд от карты, где было отмечено расположение английских кораблей – ее дал ему Лотар, – и впервые заметил, что гостю неуютно. Сохраняя внимательное, вежливое выражение, в глубине души капитан злорадствовал.

«Ты, великий герой, красивый, как оперная звезда, храбрый, когда в лицо тебе дует ветер, а над головой светит солнце! Как бы я хотел взять тебя в поход и показать, что значит настоящая храбрость и жертвенность! Что было бы с тобой, если бы ты услышал, как над головой, гремя, проходят английские эсминцы, охотящиеся за тобой, или услышал бы щелчок детонатора, когда смертельный заряд опускается к тебе? О, я с удовольствием бы посмотрел, какое у тебя будет лицо, когда взрыв ударит в корпус, и вода струями начнет бить внутрь через трещины, и погаснет свет. Что будет с тобой, когда по запаху ты поймешь, что в темноте уделался от страха, и почувствуешь, как твое дерьмо, горячее, жидкое, стекает по ногам?» Но вместо всего этого Кохлер улыбнулся и пробормотал:

– Жаль, что не могу предложить вам еще шнапса…

– Нет, нет, – отмахнулся от предложения Лотар. Это существо с лицом трупа и его вонючий корабль вызывали у него отвращение и тошноту. – Вы очень гостеприимны, но я вынужден отправиться на берег, присматривать за погрузкой. Ленивые псы и прирожденные воры, все они. Понимают только кнут и палку.

Лотар с благодарностью взбежал по трапу наверх и, оказавшись на конической башне, жадно вдохнул соленый морской воздух. Капитан подводной лодки последовал за ним.

– Если бы вы могли отрядить моряков помочь при погрузке…

Капитан колебался. Послать ценный экипаж на сушу значит сделать корабль еще более уязвимым. Он быстро взвесил за и против. Война подобна игре в кости – риск против награды, ставка – смерть или слава.

– Я пошлю с вами на берег двадцать человек.

Он принял решение в несколько секунд, и Лотар, понимавший его затруднительное положение, кивнул с невольным восхищением.

– Им понадобится свет.

Лотар развел на берегу костер, но соорудил между ним и морем заслон, надеясь на то, что это и плывущий туман скроют огонь от рыщущих английских военных кораблей. В слабом свете костра они загружали лихтеры и гребли к подводной лодке. После того как горючее из бочки сливали в баки корабля, пустую бочку бросали в воду и она тонула в водорослях. Постепенно длинный стройный корабль погружался все глубже.

К четырем часам утра корабельные баки заполнились до краев. Командир лодки нервничал на мостике, каждые несколько секунд поглядывая на берег, где при обманчивом свете проступили из мрака острые гребни дюн, а потом на приближающийся лихтер с длинной блестящей торпедой, осторожно уложенной на банки.

– Быстрее! – перегнувшись через перила ограждения рубки, подгонял Кохлер своих людей, пока те прилаживали стропы вокруг чудовищного оружия, осторожно поднимали груз на натянувшихся канатах и переносили его на борт. Второй лихтер со своей смертоносной ношей уже стоял рядом. Пока торпеду аккуратно опускали в передний люк и подавали в пустой торпедный аппарат под палубой, первый лихтер, борясь с течением, уже шел назад к берегу.

Быстро светлело, усилия экипажа и чернокожих мятежников стали отчаянными: превозмогая усталость, они во что бы то ни стало старались завершить погрузку, прежде чем наступивший день откроет их врагу.

Лотар приплыл с последней торпедой; он небрежно сидел на ней боком, как, бывало, на своем арабском скакуне, и капитан, наблюдая за ним в лучах рассвета, обнаружил, что негодует еще сильнее, что ненавидит Лотара за то, что он высок, вызолочен солнцем, красив. Ненавидит за небрежное высокомерие, за страусовые перья на шляпе и золотые кудри до плеч, но пуще всего – за то, что сейчас Лотар ускачет в пустыню и оставит ему только одну возможность: вновь погрузиться в холодные, смертельно опасные воды.

– Капитан.

Лотар выбрался из лихтера и торопливо поднялся на мостик на башне.

Капитан увидел на его красивом лице возбуждение.

– Капитан, в лагерь только что приехал один из моих людей. Он пять дней скакал от Окаханды и привез новости. Отличные новости.

Капитан старался не заразиться этим возбуждением, хотя руки у него задрожали. А Лотар продолжал:

– Помощник портового инспектора в Кейптауне – один из наших. По его сведениям, через восемь дней в Кейптаун прибудет английский тяжелый линейный крейсер «Инфлексибл» – «Несгибаемый». Он покинул Гибралтар пятого числа и идет прямо туда.

Капитан нырнул в люк, и Лотар неохотно последовал за ним вниз по стальной лестнице. Капитан уже нетерпеливо склонился над штурманским столиком – с измерительным циркулем в руках, забрасывая вопросами штурмана.

– Крейсерская скорость линейных крейсеров противника?

Штурман быстро пролистал папки с разведданными.

– Расчетная скорость двадцать два узла при двухстах шестидесяти оборотах, командир.

– А!

Капитан мелом прокладывал курс от Гибралтара к западному побережью Африки вокруг большого выступа и затем к мысу Доброй Надежды.

– А! – Снова, на этот радостно и с предвкушением. – Если отойдем через час, можем занять патрульную позицию сегодня к 18:00, и крейсер не сможет миновать нас.

Он поднял голову и посмотрел на собравшихся офицеров.

– Господа, это не обычный английский крейсер. Это «Несгибаемый», тот самый корабль, который затопил у Фолклендских островов «Шарнхорст». Какой приз! Какой приз подарим мы кайзеру и das Vaterland!

* * *

Если не считать двух впередсмотрящих на крыльях, капитан Курт Кохлер один стоял на конической башне U-32 и дрожал на холодном морском ветру, несмотря на толстый белый свитер, надетый под бушлат.

– Запустить дизель, подготовиться к погружению! – Он нагнулся над переговорной трубой, и лейтенант как эхо тут же подтвердил его команду.

– Есть запустить дизель, подготовиться к погружению!

Палуба под ногами Кохлера задрожала, у него над головой вырвался дизельный выхлоп. Почуяв масляную вонь сгоревшей солярки, Курт раздул ноздри.

– Корабль к погружению готов! – подтвердил голос лейтенанта, и командир почувствовал, что с плеч свалилась тяжелейшая ноша. Как он волновался все эти часы беспомощности и уязвимости – часы заправки и погрузки боеприпасов! Однако все позади – корабль под ногами опять ожил, полностью в его распоряжении. Чувство облегчения приободрило его, несмотря на усталость.

– Скорость семь узлов. Новый курс двести семьдесят градусов. – Пока приказ повторяли, он сдвинул фуражку с козырьком, украшенным золотым шнуром, на затылок и в бинокль взглянул на сушу.

Тяжелые деревянные лихтеры уже перетащили волоком и спрятали среди дюн; на песке остались только следы их килей. На берегу не было никого, кроме одинокой фигуры всадника.

Кохлер смотрел на него. Лотар Деларей сорвал широкополую шляпу со своих медных кудрей, и страусовые перья заколыхались, когда он помахал ею. Капитан поднял в приветствии правую руку, и всадник, все еще размахивая шляпой, умчался, галопом влетел в сплошные заросли тростника, закрывавшего долину меж двух высоких дюн. Туча пестрых водоплавающих птиц, которых он вспугнул, поднялась с поверхности лагуны и закружила над грозными дюнами, а лошадь и наездник исчезли.

Командир повернулся спиной к суше. Длинный заостренный нос подводной лодки врезался в неподвижную завесу серебряного тумана. Корпусу была придана форма палаша длиною сто семьдесят футов. Наносить удары по врагу помогал огромный 600-сильный дизельный двигатель, и Кохлер не пытался подавить чувство гордости, которое всегда испытывал в начале плавания и от которого захватывало дух.

Он не воображал, будто исход мирового конфликта зависит от него и его товарищей-офицеров подводного флота. Но в их силах было разрушить страшную патовую ситуацию в траншеях на суше, где сошлись лицом к лицу две громадные армии, словно измученные боксеры-тяжеловесы, – ни одна не обладала достаточной силой для решающего удара, и обе медленно гнили в жидкой грязи, предпринимая чудовищные усилия, чтобы победить.

Именно стройные, скрытные, смертоносные подводные корабли еще могли бы отчаянно и безрассудно вырвать победу, прежде чем дойдет до перелома в ходе войны. Если бы только кайзер с самого начала решился использовать субмарины во всей полноте их возможностей, размышлял Курт Кохлер, насколько иначе все бы могло сложиться!

В сентябре 1914 года, в первый год войны, одна-единственная лодка U-9 потопила один за другим три британских крейсера, но даже после такой убедительной демонстрации германское верховное командование колебалось, не решаясь использовать данное ему в руки оружие, страшась гнева и осуждения мировой общественности, опасаясь пересудов о «грязных подводных убийцах».

Бесспорно, после гибели американцев на потопленных кораблях «Лузитания» и «Арабик» американские угрозы также послужили отсрочке применения подводного оружия. Кайзер не спешил разбудить спящего американского великана из-за боязни того, что вся его мощь обратится против Германской империи.

Теперь же, когда время уже было почти упущено, германское верховное командование наконец позволило подводным лодкам поднять якоря, и результаты ошеломили, превзошли все ожидания.

За последние три месяца 1916 года торпеды потопили союзные суда общим водоизмещением более трехсот тысяч тонн. И это только начало; невероятно, но за первые десять дней апреля 1917 года было уничтожено судов общим водоизмещением двести пятьдесят тысяч тонн, а всего за месяц – восемьсот семьдесят пять тысяч тонн. Союзники дрогнули от такого страшного удара.

Теперь же, когда два миллиона свежих, рвущихся в бой молодых американцев были готовы пересечь Атлантический океан и принять участие в боевых действиях, обязанностью каждого офицера и матроса германского подводного флота становилось принести любую жертву, какая бы ни потребовалась. И если богам войны было угодно поместить на сходящийся курс с его потрепанным маленьким судном такой известный британский тяжелый линейный крейсер, как «Несгибаемый», Курт Кохлер с радостью отдаст собственную жизнь и жизни своего экипажа за возможность разрядить торпедные аппараты в этот корабль.

– Скорость двенадцать узлов, – сказал Курт в переговорную трубу. Это предельная скорость подводной лодки U-32 в надводном положении, необходимо добраться до места боевого дежурства как можно быстрее. Хотя расчеты указывали, что «Несгибаемый» должен пройти на расстоянии сто десять – сто сорок морских миль от берега, командир не слишком надеялся на возможность удачного перехвата даже в том случае, если они достигнут района боевого дежурства прежде, чем пройдет крейсер.

С мостика U-32, где располагались впередсмотрящие, видно всего на семь миль, дальность эффективного пуска торпед составляет две тысячи пятьсот ярдов, а намеченная жертва способна поддерживать постоянную скорость двадцать два узла и более. Кохлеру придется маневрировать своим кораблем в пределах двух тысяч пятисот ярдов от идущего полным ходом крейсера, однако шанс хоть бы обнаружить его – один на много тысяч. Даже если бы это и удалось, то, вероятно, лишь затем, чтобы увидеть, как характерная, треногой, мачта корабля проплывет мимо, а его корпус даже не покажется над ограниченным горизонтом подлодки.

Командир отогнал дурные предчувствия.

– Лейтенант Хорстхаузен, на мостик.

Когда старший помощник явился, капитан приказал как можно скорее достичь района боевого дежурства, держа корабль готовым к погружению и немедленному вступлению в бой.

– Вызовете меня в восемнадцать тридцать, если не будет никаких перемен.

Усталость Курта усугубляла тупая головная боль из-за выхлопа двигателя. Прежде чем спуститься вниз, капитан в последний раз оглядел горизонт. Поднимающийся ветер унес туман, море потемнело, волнение усиливалось. U-32 погрузила нос в очередную волну, и ее палубу окатило белой водой. Ледяная пена брызнула Курту в лицо.

– Барометр быстро падает, – негромко сказал Хорстхаузен. – Думаю, нас будет сильно сносить с борта.

– Оставаться на курсе, поддерживать скорость.

Курт не обратил внимания на мнение помощника: он вообще не хотел слышать ни о чем, что могло бы усложнить охоту. Спустившись по трапу, он взял со стола с картами бортжурнал.

Своим аккуратным четким почерком сделал запись: «Курс 270 градусов. Скорость 12 узлов. Ветер северо-западный, 5 узлов, и усиливается».

Поставив полную подпись, он прижал пальцы к вискам, чтобы утишить боль.

«Боже, как я устал!» – подумал он и заметил, что штурман украдкой поглядывает на его отражение в полированной медной обшивке главной панели управления. Капитан немедленно опустил руки, поборол искушение сразу пойти в свою каюту и лечь и сказал боцману:

– Я осмотрю корабль.

Зайдя в машинное отделение, он поблагодарил механиков за быструю и успешную заправку, а в торпедном отсеке попросил матросов оставаться на койках, когда, наклонившись, прошел через узкий вход.

Три торпедных аппарата были заряжены и находились под давлением, запасные торпеды лежали в узком пространстве; их длинные блестящие корпуса заполняли почти всю каюту и делали любое передвижение затруднительным. Поэтому тем, кто работал в торпедном отсеке, приходилось большую часть времени проводить на своих узких койках, как животным в клетках.

Курт похлопал по одной из торпед.

– Скоро мы освободим для вас место, – пообещал он матросам. – Как только отправим эти маленькие письма томми.

Шутка была древняя, но матросы откликнулись на нее должным образом, и, оценивая звучание их смеха, Курт понял, что несколько часов на поверхности, на чистом воздухе пустыни всех освежили и придали им сил.

Оказавшись в отгороженном занавеской закутке своей каюты, Курт наконец позволил себе расслабиться, и усталость сразу овладела им. Он не спал уже сорок часов и каждую минуту этого времени подвергался непрерывному психологическому давлению. Тем не менее, прежде чем лечь на неудобную узкую койку, он достал из ниши над столом фотографию в рамке и посмотрел на спокойную молодую женщину и сидящего у нее на коленях мальчика в кожаных баварских штанишках.

– Спокойной ночи, мои дорогие, – прошептал он. – Спокойной ночи и тебе, мой второй сын, которого я никогда не видел.

* * *

Курта разбудил ревун погружения, воющий, как раненый зверь. Гудок так болезненно отдавался эхом в ограниченном пространстве стального корпуса, что вырвал капитана из глубокого мрачного сна и он стукнулся головой о стойку, пытаясь выбраться из койки.

Он сразу же ощутил килевую и бортовую качку корабля. Погода ухудшилась, и Курт почувствовал, как палуба у него под ногами накренилась – нос лодки опустился и она ушла под воду. Он рывком отодвинул занавес и, полностью одетый, ворвался на центральный пост управления как раз в тот момент, когда двое впередсмотрящих кубарем скатились по трапу с мостика. Погружение было таким стремительным, что морская вода водопадом лилась им на головы и плечи, пока Хорстхаузену не удалось задраить главный люк в рубке.

Курт принял командование и взглянул на часы в верхней части медного пульта управления: 18:23. Он произвел расчеты и установил, что лодка, скорее всего, находится в ста морских милях от берега, на границе своей зоны боевого дежурства. Хорстхаузен, наверное, все равно позвал бы его через несколько минут, если бы не пришлось выполнить экстренное погружение.

– Перископная глубина? – резко спросил командир у старшего рулевого, сидевшего за пультом управления, и воспользовался несколькими мгновениями передышки, чтобы окончательно прийти в себя и полностью оценить обстановку, изучив данные штурманского планшета.

– Девять метров, – ответил рулевой, вращая штурвал так, чтобы удержать под контролем бешеное движение корабля вниз.

– Поднять перископ! – приказал Курт. Хорстхаузен буквально вывалился из рубки, спрыгнул с трапа и согласно боевому расписанию занял свое место у планшета атаки.

– Обнаружено большое судно с зелеными и красными навигационными огнями, пеленг ноль шестьдесят, – тихо доложил он. – Каких-либо других деталей я не разглядел.

Как только перископ начал подниматься сквозь настил палубы и раздалось громкое шипение гидравлического механизма, Курт пригнулся, отвел в стороны боковые рукоятки и прижался лицом к резиновым прокладкам, внимательно вглядываясь в цейссовскую линзу окуляра, выпрямляясь вслед за перископом и одновременно поворачивая его до отметки пеленга ноль шестьдесят.

Линзу закрывала вода, и он ждал, когда она прояснится.

– Поздние сумерки, – решил он по освещенности на поверхности, потом обратился к Хорстхаузену:

– Расчетное удаление?

– Корпус обнаруженного корабля не виден. – Это означало, что корабль, вероятно, в восьми или девяти милях от них, но красные и зеленые навигационные огни показывали, что он идет почти в сторону лодки U-32. То, что на корабле вообще огни, указывает на глубокую уверенность его экипажа в том, что они в океане одни.

Линзы очистились от воды, и Курт медленно повернул перископ.

Вот он. Капитан почувствовал, как участился пульс и перехватило дыхание. Так у него всегда. Как бы часто он ни встречал врага, потрясение и напряжение такие же, как в первый раз.

– Пеленг на цель! – быстро бросил он Хорстхаузену, и лейтенант нанес пеленг на планшет атаки.

Курт смотрел на добычу, чувствуя голод и что-то вроде похоти, напряжение в паху, словно видел обнаженную и доступную красотку: одновременно он начал вертеть кольцо на пальце правой руки.

В окуляре перископа двоящееся изображение корабля-цели благодаря дальномеру приобрело четкость.

– Дальность! – отчетливо произнес Курт, когда изображение слилось в один четкий силуэт.

– Пеленг ноль семьдесят пять градусов, – сказал Хорстхаузен, – Дальность семь тысяч шестьсот пятьдесят метров! – Он отметил цифры на планшете атаки.

– Убрать перископ! Новый курс триста сорок градусов! – приказал Курт, и толстые телескопические секции перископа с шипением ушли в палубу, в свой колодец между его ступнями. Даже на таком расстоянии и при плохом освещении командир не собирался рисковать: бдительный впередсмотрящий мог заметить веер брызг, поднятых верхушкой перископа, разрезавшей поверхность воды при развороте лодки на север, на курс перехвата.

Курт следил за большой стрелкой часов на пульте управления. Нужно дать Хорстхаузену по меньшей мере две минуты, прежде чем повторить наблюдение. Взглянув на своего старшего помощника, он увидел, что тот полностью поглощен расчетами – держит в правой руке секундомер, а левой манипулирует костяшками-указателями на планшете атаки, как китаец – на счетах.

Курт сосредоточился на собственных наблюдениях за освещением и состоянием поверхности моря.

Его тревожил убывающий свет. Охотнику всегда нужны скрытность и незаметность, но бурное море затрудняет подход, переливаясь через линзы перископа, что может отразиться даже на курсе торпед.

– Поднять перископ! – приказал он. Две минуты прошли. Корабль он увидел почти сразу.

– Пеленг! Дальность!

В распоряжении Хорстхаузена уже были необходимые расчеты: время, прошедшее между двумя наблюдениями, относительные значения пеленга и расстояние до цели, а также данные о собственной скорости лодки и ее курсе.

– Цель по курсу сто семьдесят пять градусов. Скорость двадцать два узла, – считывал он с планшета атаки.

Курт не отрывался от окуляра перископа, но чувствовал жар в крови, словно хватил крепкого пойла. Корабль противника шел прямо на них, и скорость у него была почти такая, какой следовало быть у английского военного крейсера в длительном походе.

Курт внимательно смотрел на далекое изображение, но пока он изучал подобную тени мачту, видную как раз между навигационными огнями размером с игольное ушко, свет все больше мерк. Все же… И все же… Абсолютной уверенности не было. Возможно, он видит то, что хочет увидеть. Однако там, на фоне темнеющего неба, просматривался этот едва различимый треугольник – верный признак нового линейного крейсера I класса.

– Убрать перископ. – Он принял решение. – Новый курс триста пятьдесят пять градусов. – Это был встречный курс на перехват цели. – Обозначить цель как «преследуемый корабль». – Курт дал понять офицерам, что собирается атаковать, и в пригашенном свете увидел, что в выражении их лиц появляется нечто волчье, они обмениваются нетерпеливыми злорадными взглядами. – Преследуемый корабль – вражеский крейсер. Будем атаковать носовыми аппаратами. Доложить о готовности к бою.

Один за другим быстро поступили рапорты. Курт удовлетворенно кивнул, стоя лицом к медной поверхности пульта управления и изучая показания приборов над головой сидящих рулевых. Руки он засунул глубоко в карманы тужурки, чтобы не выдать возбуждения, но нижнее веко нервно подергивалось, а тонкие бледные губы неудержимо дрожали. Каждая секунда казалась вечностью.

– Расчетный пеленг?

Матрос с гидрофонами поднял глаза. Он внимательно следил за далеким шумом винтов преследуемого корабля.

– Пеленг устойчивый. – Курт взглянул на Хорстхаузена.

– Расчетная дальность? – Тот все свое внимание сосредоточил на планшете атаки.

– Четыре тысячи метров.

– Поднять перископ.

Корабль по-прежнему на месте, где он и ожидал его увидеть, ничуть не отклонился от прежнего курса. Курта от облегчения едва не стошнило. Стоит противнику обнаружить присутствие охотника, и он просто повернет, даже не потрудившись увеличить скорость, а остановить его будет невозможно. Но корабль продолжал приближаться, ничего не подозревая.

На поверхности уже совсем стемнело, море бушевало, волны покрылись белыми шапками. Курту предстояло принять решение, которое он откладывал до последнего мгновения. Он в последний раз осмотрел горизонт, поворачивая ручки перископа на 360 градусов, убеждаясь, что за кормой у добычи нет других вражеских кораблей, что крейсер не охраняют эсминцы, и сказал:

– Я буду руководить стрельбой с мостика.

Даже Хорстхаузен на мгновение взглянул на него, и капитан услышал резкий вдох младших офицеров: те поняли, что он поднимается на поверхность перед самым носом вражеского крейсера.

– Опустить перископ! – приказал Курт старшему рулевому. – Сбросить скорость до пяти узлов и подняться на башенную глубину.

Он видел, как дрогнули и двинулись стрелки приборов: скорость падала, глубина медленно уменьшалась, – и направился к трапу.

– Перехожу на мостик, – сказал он Хорстхаузену и ступил на лестницу. Проворно поднялся и быстро закрутил запирающее колесо главного люка.

Как только подводная лодка всплыла, внутреннее давление раскрыло люк и Курт выскочил наружу.

Ветер обрушился на него, срывая одежду, бросая пену в лицо. Море вокруг бушевало и кипело, лодка качалась и переваливалась на волнах. Курт рассчитывал, что это волнение скроет рябь, поднятую U-32 при подъеме. С первого взгляда он убедился, что вражеское судно идет точно вперед, причем быстро, не отклоняясь от курса. Нагнулся к прицелу у переднего края мостика, откупорил переговорную трубу.

– Приготовиться к атаке! Носовые аппараты к бою!

– Носовые готовы, – ответил снизу Хорстхаузен, и Курт сообщил ему уточненные данные о дистанции и пеленге. Лейтенант вносил коррективы на планшете атаки и передавал команды рулевому. Подводная лодка постепенно развернулась носом и держалась точно на курсе.

– Дальность две тысячи пятьсот метров, – нараспев произнес Курт. Лодка сейчас находилась на максимальном для стрельбы удалении, но расстояние быстро сокращалось.

На верхней палубе корабля горели огни, но в остальном судно напоминало темную громаду. На фоне ночного неба больше нельзя было различить какой-либо определенный силуэт; Курту удалось разглядеть лишь бесформенную тень трех труб корабля.

Огни беспокоили: ни один командир Британского королевского военно-морского флота не стал бы так пренебрегать самыми элементарными мерами предосторожности. Курт почувствовал, как леденящий ветерок сомнения остудил волнение и боевой пыл. Глядя сквозь брызги и тьму на огромное судно, он впервые, несмотря на опыт сотен подобных изматывающих ситуаций, почувствовал нерешительность и неуверенность.

Корабль находился в том самом месте и на том самом курсе, где он полагал обнаружить «Несгибаемый». Тех самых габаритов, три трубы, мачта в форме треноги, скорость двадцать два узла – и все же… Огни!

– Повторите дистанцию до цели! – Хорстхаузен по переговорной трубе мягко подгонял его, и Курт вздрогнул. Рассматривая преследуемый корабль, он забыл о дальномере. Быстро назвал значения уменьшавшейся дальности, понимая, что в следующие тридцать секунд придется принять окончательное решение.

– Я произведу пуск с тысячи метров, – сказал он в переговорную трубу.

Это была стрельба в упор; даже при таком бурном море не могло быть и речи о том, что хотя бы одна из длинных акулообразных торпед пройдет мимо цели.

Курт смотрел в окуляр дальномера, отмечая, как неотвратимо сокращается расстояние между охотником и его жертвой. Глубоко вдохнул, словно ныряльщик, вот-вот готовый погрузиться в холодные черные воды, и в первый раз повысил голос.

– Аппарат номер один, los [40]40
  Пошел ( нем.).


[Закрыть]!

Почти немедленно до него донесся голос Хорстхаузена с тем легким заметным заиканием, которое всегда начиналось у лейтенанта, когда он был слишком возбужден.

– Номер один, торпеда вышла.

Не было ни звука, ни отдачи. Лодка никак не откликнулась на пуск первой торпеды.

– Аппарат номер два, los!

Курт выпускал торпеды по слегка расходящимся курсам: первую нацелил в нос, вторую – в середину корабля, третью – в корму.

– Аппарат номер три, los!

– Все три торпеды вышли.

Курт оторвался от прицела и сквозь летящую пену и ветер следил за ходом торпед. После выстрела стандартная процедура требовала немедленного погружения на безопасную глубину, но на сей раз Курт чувствовал необходимость оставаться наверху и наблюдать.

– Время до цели? – спросил он у Хорстхаузена, глядя на свою жертву, высокую, огромную, украшенную гирляндами огней. Их свет затмевал сверкание звезд, рассыпанных по черному занавесу неба позади корабля.

– Две минуты пятнадцать секунд.

Курт щелкнул кнопкой секундомера.

Как всегда, во время ожидания, пока торпеды шли к цели, Курта охватили сожаления. Пуску предшествовали только лихорадка преследования и возбуждение охоты, но сейчас он думал о храбрых людях, братьях-мореходах, которых он обрекал на смерть в холодных, темных и безжалостных водах.

Секунды тянулись. Ему приходилось сверяться со светящимся циферблатом секундомера, чтобы убедиться, что торпеды не затонули и не прошли мимо цели.

Послышался сильнейший резкий звук – хотя Курт ждал его, он все равно заставил его вздрогнуть – и капитан увидел, как рядом с махиной крейсера поднялся жемчужный фонтан брызг, засиявший в свете звезд и палубных огней красивым радужным блеском.

– Первая торпеда цель поразила! – донесся из переговорной трубы торжествующий крик Хорстхаузена, и мгновенно последовал новый всплеск громоподобного рева, словно в море обрушилась гора.

– Вторая торпеда цель поразила!

Две высокие светящиеся колонны водяных брызг еще висели в воздухе, а в темное небо рядом с ними уже взметнулась третья.

– Третья торпеда цель поразила!

Покуда Курт продолжал смотреть, столбы брызг смешались друг с другом, осели, и их отнесло ветром, а большой корабль – казалось, невредимый – продолжал плыть.

– Преследуемый корабль теряет скорость! – возбужденно прокричал Хорстхаузен. – Он меняет курс, встает правым бортом!

Обреченный корабль начал широкий бесцельный поворот по ветру. Необходимости стрелять из кормовых аппаратов нет.

– Лейтенант Хорстхаузен, на мостик! – распорядился Курт в переговорную трубу. Это награда за прекрасно выполненную работу. Он знал, до чего подробно лейтенант будет потом описывать другим офицерам, как тонул крейсер. Воспоминания о победе помогут им преодолеть долгие дни и ночи лишений и трудностей, ожидающие впереди.

Хорстхаузен выбрался из люка и стоял плечом к плечу с капитаном, вглядываясь в громаду жертвы.

– Остановился! – крикнул он.

Английский корабль стоял в море неподвижно, как скала.

– Подойдем ближе, – решил Курт и передал приказ рулевому.

U-32 медленно пошла вперед, раздвигая пенные волны; из воды высовывалась только башня; расстояние сокращалось медленно и осторожно. Расчеты еще должны были оставаться у орудий крейсера, и хватило бы одного удачного выстрела, чтобы пробить тонкую обшивку подводной лодки.

– Слушай! – резко приказал Курт, поворачивая голову, чтобы уловить звуки, слабо пробивающиеся сквозь шум волн.

– Я ничего не слышу.

– Стоп машина! – приказал Курт, и дрожь и гул дизелей прекратились. Теперь они могли слышать яснее.

– Голоса! – прошептал Хорстхаузен.

Ветер донес до них жалобный хор. Крики и вопли людей, попавших в беду, усиливающиеся и ослабевающие по капризу ветра; резкие пронзительные крики, когда кто-нибудь падал и прыгал с палубы.

– Корабль сильно накренился.

Теперь они были достаточно близко, чтобы видеть на фоне звезд корпус.

– Он погружается носом.

В темноте поднялся высокий столб пара.

– Тонет, быстро, очень быстро.

Слышался треск корпуса, который, корежа обшивку, разрывала вода.

– Встаньте к прожектору! – приказал Курт, и Хорстхаузен удивленно посмотрел на него.

– Вы слышали мой приказ?

Хорстхаузен опомнился.

Все инстинкты подводника восставали против такого откровенного представления себя врагу, но лейтенант прошел к прожектору на крыле лодки.

– Включить прожектор! – поторопил Курт, видя, что лейтенант колеблется, и через полмили бурного моря и темноты пролег длинный белый луч. Он ударил в корпус корабля и отразился ослепительной белизной.

Курт пролетел через мостик к прожектору и оттолкнул от него лейтенанта. Ухватившись за рукояти, он водил лучом вверх и вниз, заслонив глаза от ослепительного отражения света от корабельной окраски; он отчаянно искал и вдруг застыл, его пальцы, словно когти, впились в рукояти.

В свете прожектора был виден правильный круг, а в нем были раскинуты, как руки распятого, боковины огромного красного креста.

– Матерь всемогущего Господа, – прошептал Курт, – что я наделал?

Он в ужасе медленно вел лучом прожектора вдоль борта. Палубы белого корабля сильно накренились, он видел на них группы людей, которые сползали, пытаясь добраться до шлюпок, висящих на шлюпбалках. Некоторые тащили носилки или вели спотыкающиеся фигуры в длинных синих госпитальных халатах, и их крики и мольбы звучали вразнобой, словно птичий базар гомонил на закате.