355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Уилбур Смит » Горящий берег (Пылающий берег) (Другой перевод) » Текст книги (страница 2)
Горящий берег (Пылающий берег) (Другой перевод)
  • Текст добавлен: 3 октября 2016, 20:15

Текст книги "Горящий берег (Пылающий берег) (Другой перевод)"


Автор книги: Уилбур Смит



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Канонада напоминала грохот прибоя у скалистого берега, удары обезумевшего барабанщика, лихорадочный пульс больного, безумного мира, и Майкл чувствовал, как яростное негодование против тех, кто отдал приказ напасть на аэростаты, слабеет с нарастанием грома канонады. Увидев ужасные страдания внизу, он понял: эту задачу необходимо выполнить.

Однако аэростаты – самая страшная и ненавистная цель для летчика, и поэтому Эндрю Киллиджеран не взял с собой больше никого. Теперь Майкл видел их – словно жирные серебряные слизняки, они висели высоко в рассветном небе над грядой. Один прямо впереди, другой несколькими милями восточнее. На таком расстоянии удерживающие их тросы не видны, а плетеные корзины, откуда наблюдателям открывается грандиозная панорама тыла союзников, кажутся темными точками, подвешенными под сверкающими шелковыми эллипсоидами, наполненными водородом.

В этот момент сильная воздушная волна толкнула «сопвичи», раскачала их крылья, и прямо по курсу в небо ударил фонтан дыма и пламени; этот фонтан, черный с ярко-оранжевым, вырос исполинской высоченной наковальней над низколетящими самолетами, заставляя их круто повернуть, чтобы не попасть в огненную бурю. Направленный наблюдателями с аэростатов немецкий снаряд попал в склад вооружения союзников, и Майкл почувствовал, как на смену страху и негодованию приходит жгучая ненависть к артиллеристам и людям, висящим в небе, людям с глазами стервятников, холодно и бесстрастно призывающим смерть.

Эндрю повернул назад, к хребтам; оставляя высокий столб дыма справа, он спускался все ниже, пока шасси едва не стало касаться брустверов из мешков с песком. Летчики увидели движущиеся по окопам цепочки южноафриканских солдат – не люди, а серые вьючные животные, сгибающиеся под грузом амуниции и вооружения. Мало кто поднимал голову, чтобы посмотреть на пролетающие над ними ярко раскрашенные машины. А у тех, кто смотрел, были серые грязные лица, тупые, с пустыми глазами.

Впереди открылся вход в один из низких перевалов, пересекающих хребет. На перевале лежал утренний туман. Под утренним ветром он слегка зыбился и колыхался, будто земля под серебряным одеялом занималась любовью.

Впереди затрещал «виккерс». Эндрю проверял свое оружие. Майкл слегка повернул, чтобы расчистить линию огня, и дал короткую очередь. Зажигательные пули с фосфорными головками оставляли в чистом воздухе красивые белые следы.

Майкл снова повернул, держась за Эндрю, и они погрузились в туман, попав в новое измерение света и приглушенного звука. Рассеянный свет образовал вокруг обоих самолетов радуги, на очках Майкла начала конденсироваться влага.

Он поднял очки на лоб и посмотрел вперед.

Накануне днем Эндрю и Майкл, тщательно разведав узкий проход через гряду, убедились, что там нет препятствий или выступов, и запомнили, как он петляет между высокими стенами, и все равно проход оставался опасным, видимость не больше шестисот футов, а меловые стены круто поднимались за крыльями.

Майкл сосредоточился на зеленой плоскости хвоста и летел вслед за ней, доверяя Эндрю прокладку маршрута. Ледяной холод тумана пробирался под одежду, пальцы в кожаных перчатках онемели.

Эндрю перед ним резко повернул, и, следуя за ведущим, Майкл заметил под колесами колючую проволоку, коричневую от ржавчины и спутанную, как папоротник-орляк.

– Ничейная земля, – прошептал он, и тут же внизу промелькнули немецкие окопы со скорчившимися в них людьми в серых полевых мундирах и уродливых металлических касках.

Несколько секунд спустя самолеты вырвались из тумана и оказались в мире, залитом утренним солнцем. Небо над головой ослепляло своей яркостью, и Майкл понял, что они добились полной неожиданности. Туман скрыл их от наблюдателей в аэростатах и приглушил гул их моторов.

Прямо перед ними в небе, на полторы тысячи футов выше, висел первый аэростат. Его стальной якорный канат, тонкий, как паутинка, вел вниз, к уродливой паровой лебедке, до середины высоты обложенной мешками с песком.

Шар казался чрезвычайно уязвимым, пока взгляд Майкла не упал на мирное поле под ним. Там были пушки.

Пулеметные гнезда напоминали норы в африканской почве – крошечные углубления в земле, окруженные мешками с песком. За несколько секунд Майкл не сумел их сосчитать, но их было много, очень много. Майкл принялся разглядывать зенитки на круглых платформах, высокие и неуклюжие, как жирафы, с направленными вверх длинными стволами, готовыми отправить шрапнель на высоту в двадцать тысяч футов.

Они ждали, зная, что рано или поздно самолеты появятся, готовые к этому. Майкл понял, что туман дал им выигрыш всего в несколько секунд, потому что видел: артиллеристы бегут к орудиям. Один из длинных стволов пришел в движение, он опускался, поворачиваясь к ним. Затем, когда Майкл резко прибавил газ и «сопвич» устремился вперед, из мощной лебедки внизу вырвалось облако пара: наземная команда лихорадочно уводила аэростат под защиту артиллерии. Блестящий шелковый эллипсоид быстро опускался к земле. Эндрю поднял нос своего самолета и стал набирать высоту.

На максимальной скорости, с ревущим на полной мощности двигателем Майкл последовал за ним, нацеливаясь на трос, в точку примерно посередине между землей и эллипсоидом, там, где аэростат будет, когда самолет ее достигнет, – в пятистах футах над головами артиллеристов.

Эндрю опережал Майкла на четыреста ярдов, а пушки еще не начали стрелять. Теперь Эндрю поравнялся с аэростатом и открыл огонь. Майкл хорошо слышал стук «виккерса» и видел в ледяном утреннем воздухе отчетливые следы трассирующих пуль; на несколько мгновений эти следы соединили аэростат и несущийся самолет. Затем Эндрю отвернул, задев крылом эллипсоид, который закачался в воздушном потоке за самолетом.

Настала очередь Майкла. Когда он поймал аэростат в прицел, артиллеристы внизу наконец открыли огонь. Майкл услышал грохот шрапнели, и «сопвич» опасно накренился в воздушном потоке, созданном снарядами, но взрывались те на значительно большей высоте. Они разрывались серебряными круглыми облаками дыма в трехстах-четырехстах футов над ним.

Пулеметчики оказались более точны, потому что били почти в упор. Майкл почувствовал удары по самолету и увидел над собой белые, как град, летящие пули. Он резко нажал на педаль и одновременно повернул руль, начав головокружительный боковой разворот, уходя с линии огня и при этом нацеливаясь на аэростат.

Шар вырастал перед ним. Его шелк напоминал шкуру отвратительной личинки в серебристой слизи. Майкл увидел в корзине двух немецких наблюдателей, оба были закутаны от холода во много слоев одежды. Один оцепенело смотрел на него, лицо второго было искажено ужасом; он выкрикивал проклятие или вызов, но его голос тонул в реве двигателя и треске пулеметных очередей.

Прицеливаться не было необходимости: аэростат заполнял все поле зрения. Майкл снял предохранитель и нажал на спуск; пулемет загремел, сотрясая весь самолет, и в лицо понесло дым от горящего фосфора зажигательных пуль, так что Майкл едва не закашлялся.

Теперь, когда он летел ровно и прямо, пушки внизу снова нашли его и кинулись разносить «сопвич» в клочья, но Майкл держался, попеременно нажимая педали, чтобы поворачивать нос то чуть вправо, то чуть влево: он осыпал эллипсоид пулями так, будто поливал его из садового шланга.

– Гори! – кричал он. – Гори! Будь ты проклят, гори!

Чистый водород не воспламеняется, он должен смешаться с кислородом в пропорции один к двум, чтобы взорваться. И аэростат поглощал пули без всяких видимых последствий.

– Гори! – кричал ему Майкл. Он давил на гашетку, «виккерс» стучал, из окна выброса летели пустые медные гильзы. Теперь водород должен был выходить из сотен отверстий, проделанных их с Эндрю пулями, и смешиваться с воздухом.

– Да что ж ты не горишь?

Он услышал в своем крике боль и отчаяние. Аэростат совсем рядом; нужно повернуть, чтобы избежать столкновения; все было напрасно. И в это мгновение неудачи Майкл понял, что не сдастся. Он скорее сгорит вместе с аэростатом.

Стоило ему так подумать, и аэростат взорвался прямо перед ним. Он словно вырос в сотни раз, заполнив все небо, и при этом превратился в пламя. Дыхание огненного дракона лизнуло Майкла и самолет, сожгло кожу на обнаженных щеках, ослепило и отбросило его и машину, как зеленый лист от садового костра. Майкл сражался с управлением, пытаясь подчинить самолет, «сопвич» перевернулся вверх брюхом и начал падать с неба. Майкл смог выровнять его перед самым соприкосновением с землей и, уводя, оглянулся.

Водород весь выгорел единым демоническим порывом, и теперь пустая шелковая оболочка падала, пылая, раскрывшись, как огненный зонтик, над корзиной с живым грузом.

На высоте триста футов один из немецких наблюдателей выпрыгнул, серая шинель хлопала вокруг него, он судорожно сучил ногами и внезапно, беззвучно, бесследно исчез в короткой зеленой траве поля.

Второй остался в корзине, окутанный горящими полотнищами шелка.

Наземная команда полезла из углубления, в котором стояла лебедка, как насекомые из разворошенного гнезда, но горящий шелк упал слишком быстро, накрыв немцев огненными складками. Майкл никого из них не жалел; напротив, его охватило свирепое торжество, первобытный отклик на собственный пережитый ужас. Он раскрыл рот, чтобы издать воинственный клич, но в это мгновение под «сопвичем» разорвалась шрапнель, выпущенная из орудия на северном краю поля.

Самолет подбросило; гудящие и свистящие стальные осколки пропороли брюхо фюзеляжа.

Пока Майкл боролся со вторым диким рывком и падением, пол кабины под ним лопнул, и он увидел внизу землю; арктические ветры ворвались под его шинель, заставив ее вздуться.

Самолет он выровнял, но тот серьезно пострадал. Что-то болталось под фюзеляжем, билось на ветру и ударялось о корпус, самолет тяжело кренился на одно крыло, и управление им требовало тяжелых усилий, но по крайней мере теперь он был вне зоны артиллерийского огня.

Рядом появился Эндрю; повернувшись, он тревожно осматривал подраненный самолет, и Майкл улыбнулся и торжествующе закричал. Эндрю помахал большим пальцем, давая сигнал возвращаться на базу. Майкл огляделся. Пока он боролся за управление самолетом, их отнесло далеко на север, в глубину немецкой территории. Они промчались над дорогой, забитой конными и моторизованными экипажами, вспугнули фигуры в серых полевых шинелях; человечки разбегались и ныряли в канавы. Майкл, наблюдая из кабины за окрестностями, не обращал на них внимания: в трех милях от них за зелеными ровными полями по-прежнему невозмутимо плыл над грядой второй аэростат.

Майкл показал Эндрю сигнал отказа и махнул рукой на эллипсоид. «Нет, продолжаю нападение». Эндрю настаивал: «Срочно возвращайся на базу». Он показал на машину Майкла и чиркнул ладонью поперек горла.

Опасность! Майкл посмотрел вниз, в просвет между ногами, туда, где была прореха в брюхе его самолета. Стучало, очевидно, колесо шасси, повисшее на тросах. Крылья и корпус покрывали пулевые отверстия, и в потоке воздуха за машиной трепетали, как молитвенные флаги буддистов, полосы ткани. Но двигатель «ле рон» гневно ревел, по-прежнему на полном газе, без перебоев и хрипов исполняя свою ритмическую боевую песнь.

Эндрю продолжал делать знаки, заставляя повернуть, но Майкл коротко махнул рукой – «следуй за мной» – и положил «сопвич» на крыло, круто поворачивая назад и заставляя напрячься весь поврежденный корпус.

Майкла охватило боевое безумие, дикая страсть берсеркера; смерть или угроза тяжелого ранения стали ему безразличны. Его зрение необычайно обострилось, и он вел свой поврежденный «сопвич» так, словно тот был продолжением его тела; точно ласточка, в полете едва касающаяся воды, чтобы напиться, он единственным оставшимся колесом едва не цеплял живые изгороди и стерню на поле; словно сокол, буравил он неподвижным жестоким взглядом неуклюже опускающийся аэростат.

Конечно, там видели, как погиб в огне первый аэростат, и лебедкой торопливо тянули второй вниз. Эллипсоид достигнет земли раньше, чем Майкл доберется до него. Артиллеристы ждут его, готовые к стрельбе. Они будут бить по пристрелянным точкам над поверхностью, но даже в своем самоубийственном гневе Майкл не утратил охотничьей хитрости. И, приближаясь, использовал каждое укрытие.

Перед ним углом проходила узкая сельская дорога, стройные тополя по ее обочинам оставались единственными выступающими частями рельефа на страшной равнине под грядой. Майкл использовал этот ряд деревьев; он круто повернул, чтобы лететь параллельно им, так что деревья оказались между ним и аэростатом, и все время смотрел в зеркало заднего обзора у себя над головой. Зеленый «сопвич» Эндрю шел так близко за ним, что пропеллером едва не касался хвоста. Майкл ощерился, обратил все внимание на управление «сопвичем» и поднял его над цепью тополей, как охотник перемахивает на полном скаку через изгородь.

Теперь аэростат был в трехстах ярдах впереди. Он уже опустился к земле. Наземная команда помогала наблюдателям выбраться из корзины и бежать к ближайшей траншее. Пулеметчики, цель которым до сих пор закрывали деревья, наконец увидели ее и разом открыли огонь.

Майкл летел среди шквала огня. Потоки пуль и разрывы снарядов заполняли воздух вокруг него; шрапнель, разлетаясь, высасывала воздух, так что щелкало в ушах; они болели от перепадов давления. Майкл видел в окопе обращенные к нему лица пулеметчиков; они казались бледными пятнами за укороченными стволами, которые непрерывно поворачивались, следуя за ним, и выплевывали яркое пламя, красивое, как волшебные огоньки. Но «сопвич» летел со скоростью сто миль в час, и ему предстояло преодолеть всего триста ярдов. Даже непрерывные попадания в корпус двигателя не могли отвлечь Майкла, который легкими движениями рулевых рычагов направлял свое оружие на цель.

Люди, бежавшие от аэростата, оказались прямо под ним; они бежали к окопу.

Оба наблюдателя в центре группы двигались медленно и неуклюже; наверху они оцепенели от холода, и им мешала тяжелая одежда. Майклу они были отвратительны, как ядовитая змея; он чуть наклонил нос самолета и коснулся гашетки. Люди внизу превратились в серый дым и исчезли в низкой стерне. Майкл мгновенно поднял ствол «виккерса».

Шар, привязанный к земле, походил на цирковой павильон. Майкл начал стрелять, но зажигательные пули, оставляя серебряные следы в пахнущем фосфором дыму, без всяких последствий исчезали в мягкой шелковой массе.

Мозг Майкла, охваченный безумным гневом, сохранял ясность, а мысль работала так быстро, словно время замедлилось. Доли секунды, ушедшие на сближение с аэростатом, превратились в вечность, так что Майкл мог проследить полет каждой отдельной пули из ствола своего «виккерса».

– Почему он не горит? – снова и снова выкрикивал он, и вдруг понял.

Водород – самый легкий из газов. Выходящий газ поднимается и смешивается с воздухом над аэростатом. Очевидно, что он стреляет слишком низко. Почему он не понял этого раньше?

Он поставил «сопвич» на хвост, направляя огонь все выше, пока не начал стрелять по воздуху над аэростатом, и этот воздух неожиданно превратился в пламя. Горячее дыхание пламени устремилось к стрелку, а Майкл продолжал вертикально поднимать самолет и рывком заглушил двигатель. Лишившись тяги, машина прекратила подъем, на мгновение зависла и начала падать. Майкл нажал на рулевую педаль, выводя «сопвич» на классический разворот, и когда направил самолет прочь от аэростата, снова дал газ; созданный им огромный погребальный костер остался позади. Под собой Майкл увидел мелькание зелени: это Эндрю тоже круто повернул влево, едва не столкнувшись с шасси Майкла, и ушел почти под прямым углом.

С земли больше не стреляли: фигуры высшего пилотажа и ревущее пламя совершенно сбили с толку стрелков, и Майкл опять быстро укрылся за тополями. Сейчас, когда все кончилось, гнев его убывал почти так же стремительно, как возник; он осматривал небо над собой, сообразив, что столб дыма может послужить приманкой для «альбатросов». Но, если не считать дыма, небо оставалось чистым, и, перелетая через живые изгороди почти вплотную к ним, Майкл с облегчением поискал глазами Эндрю. Вот он, чуть выше Майкла, уже направляется к гряде, но одновременно движется наперехват.

Они встретились. Присутствие рядом Эндрю подействовало на Майкла успокаивающе; Эндрю улыбался ему и одновременно выражал насмешливое неодобрение: Майкл не подчинился приказу и совершил безумный подвиг.

Бок о бок они снова пролетели над немецкими окопами, презрительно оставив без внимания редкий огонь, а когда начали набирать высоту, чтобы пересечь реку, двигатель Майкла закашлялся и замолчал.

Майкл снизился к меловой поверхности. Двигатель ожил, взревел, машина перевалила через верхушку гряды, и мотор снова смолк.

Майкл колдовал над управлением двигателем, меняя подачу газа, переключая зажигание и шепча раненому «сопвичу»: «Давай, голубушка. Держись, старушка. Мы почти дома, милая».

Он почувствовал, как в корпусе самолета что-то ломается, одна из основных стоек хрустнула, часть приборов перестали давать показания, и смертельно больной самолет провис. «Держись!» – уговаривал его Майкл, но неожиданно в нос ему ударил острый запах бензина, и он увидел, что из-под кожуха мотора пробивается тонкая прозрачная струйка и превращается в потоке воздуха за машиной в белый пар.

Опасность возгорания – кошмар летчиков. Но в сознании Майкла еще не вполне иссякло боевое безумие, и он упрямо шептал: «Мы летим домой, старушка, еще немного».

Они пересекли гряду. За ней расстилалось ровное пространство, и Майкл уже видел темное «Т» леса, обозначавшее, что аэродром близко. «Держись, милая». Внизу люди выскакивали из окопов и махали руками, когда поврежденный «сопвич» пролетал над самыми их головами; одно колесо его шасси было отстрелено, второе свисало и колотилось о брюхо.

Лица солдат были запрокинуты, Майкл видел открытые рты: они что-то кричали ему. Они слышали стрельбу во время нападения на аэростаты, видели гигантские огненные шары в небе над хребтом, знали, что на какое-то время изматывающий артиллерийский огонь прекратится, и потому приветствовали возвращающихся пилотов, крича до хрипоты.

Солдаты остались позади, но их благодарность подбодрила Майкла, а впереди показались знакомые ориентиры: церковный шпиль, красная крыша шато, небольшой холм.

«Мы обязательно справимся, моя дорогая», – подбадривал он машину, но тут конец оборванного провода коснулся кожуха двигателя, и в зазоре мелькнула крошечная искра. С взрывным шумом вспыхнуло пламя, белый след пара стал огненным. Волна жара пронеслась по открытой каюте, словно от языка паяльной лампы, и Майкл инстинктивно развернул «сопвич» так, чтобы пламя относило в сторону и он мог смотреть вперед.

Надо садиться, куда угодно, только побыстрее, пока он не сгорел в пылающем каркасе самолета. Он нырнул к открывшемуся впереди полю; огонь уже охватил и шинель; задымилась и ярко вспыхнула ткань на правой руке.

Он шел на посадку, задирая нос самолета, чтобы погасить скорость, но машина с такой силой ударилась о землю, что у Майкла лязгнули зубы; самолет повернулся на уцелевшем колесе и тут же опрокинулся, врезавшись в живую изгородь на краю поля.

Майкл головой ударился о край кабины. Удар ошеломил его, но вокруг бушевало пламя, и он выкарабкался из кабины, упал на сломанное крыло, покатился по нему и свалился на грязную землю. На четвереньках он принялся спешно отползать от горящего самолета. Шерстяная шинель вспыхнула сильнее, заставив его с криком вскочить на ноги. Он рвал пуговицы, пытаясь избавиться от боли, бежал и дико хлопал руками, но пламя на бегу только разгоралось, становясь все ярче и горячее.

Среди шума огня Майкл не услышал топота приближающейся лошади.

Девушка направила рослого жеребца прямо на изгородь, и они перелетели через нее. Лошадь и всадница приземлились, безупречно удержав равновесие, и сразу понеслись дальше, к горящей, кричащей фигуре на поле. Девушка на скаку перекинула ногу через луку дамского седла и, как только оказалась за Майклом, резко натянула повод. Конь проскользил немного и остановился, а она соскочила с его спины.

Она всей тяжестью бросилась Майклу на спину и обхватила обеими руками за шею; Майкл упал плашмя, девушка очутилась у него на спине. Она сразу вскочила, сорвала с себя толстую габардиновую юбку-амазонку и накрыла ею горящую фигуру у своих ног. Потом опустилась рядом с ним на колени, плотнее закрыла просторной юбкой и стала руками сбивать проступающие из-под юбки язычки пламени.

Как только пламя погасло, она сдернула с Майкла юбку и усадила его на грязной земле. Проворными пальцами расстегнула дымящуюся шинель, стянула ее с плеч и отбросила в сторону. Потом стянула тлеющий свитер. Пламя добралось до тела только в одном месте: прожгло одежду на плече и руке. Майкл вскрикнул от боли, когда девушка попыталась снять с него ночную сорочку.

– О Боже!

Хлопчатая ткань сорочки прилипла к ожогам.

Девушка склонилась к нему, вцепилась в ткань зубами и грызла, пока материя не порвалась. Тогда она сорвала ее с руки, и ее лицо изменилось.

– Mon Dieu [6]6
  Боже мой! ( фр.)


[Закрыть]
! – Она вскочила. И стала затаптывать остатки пламени на дымящихся обрывках.

Майкл смотрел на нее. Боль в обожженной руке ослабла. Девушка сбросила длинную юбку; жакет от амазонки доходил ей только до бедер. На ногах у нее были черные кожаные сапоги для верховой езды, закрепленные по бокам крючками. Колени голые, кожа под ними гладкая и безупречная, зато колени в грязи, оттого что она опускалась на них ради него.

Выше колен – узкие кружевные панталоны из прозрачной ткани; сквозь них Майкл отчетливо видел ее лоснящуюся кожу. Панталоны над коленями привязаны розовыми лентами и облегают нижнюю часть ее тела так, словно она нагая – и эта полунагота влечет еще сильнее, чем нагота.

Майкл почувствовал, как у него сдавило горло: девушка наклонилась, подбирая его прожженную шинель, и в утреннем свете на мгновение блеснули ее маленькие упругие ягодицы, словно пара страусовых яиц. Он смотрел так напряженно, что заслезились глаза, а когда она снова повернулась к нему, увидел сквозь шелк в месте соединения упругих юных бедер темный треугольник. Это гипнотизирующее темное пятно оказалось в шести дюймах от его носа, когда девушка осторожно набросила шинель на обожженное плечо, что-то приговаривая, как мать разговаривает с больным ребенком.

Майкл уловил только слова froid и brыle [7]7
  Холод; храбрый ( фр.).


[Закрыть]
. Она была так близко, что он чувствовал ее запах – естественный запах здоровой молодой женщины, вспотевшей от быстрой езды, смешивался с ароматом духов, напоминавшим аромат высушенных розовых лепестков. Майкл попытался заговорить, поблагодарить ее, но дрожал от шока и боли. Губы тряслись, и он смог издать лишь неразборчивые звуки.

– Mon pauvre [8]8
  Бедненький ( фр.).


[Закрыть]
, – проворковала она и отступила на шаг. Ее голос звучал хрипло от тревоги и напряжения, и у нее было лицо феи с огромными, темными кельтскими глазами. Майкл подумал, не острые ли у нее уши, но их скрывали густые темные волосы. Волосы взбивало ветром, они вихрились – густые пружинистые завитки. Кельтская кровь придавала коже девушки цвет старой слоновой кости, а брови были такие же густые и темные, как волосы.

Она снова заговорила, но Майкл не удержался и опять посмотрел на заманчивый темный треугольник внизу. Она заметила, куда направлен его взгляд, и ее щеки мгновенно порозовели; девушка подхватила с земли свою грязную юбку и обвязала вокруг талии, а Майкл страдал теперь больше не от боли, а от смущения из-за своей нескромности.

Рев «сопвича» Эндрю над головой дал обоим передышку, и они с благодарностью стали смотреть, как Эндрю делает круг над полем. Как только девушка поправила юбку, Майкл с трудом, неуверенно встал и помахал Эндрю. Он видел, как тот с облегчением поднял в приветствии руку. Зеленый «сопвич» пролетел всего в пятидесяти футах над ними, и в нескольких ярдах от них упал зеленый шарф, в который было что-то увязано.

Девушка подбежала к шарфу и принесла его Майклу. Он развязал конец шарфа и криво улыбнулся, доставая серебряную фляжку. Отвернул крышку и поднял фляжку к небу. Увидел в открытой кабине блеск белых зубов Эндрю. Тот поднял руку в перчатке и повернул к аэродрому.

Майкл поднес фляжку к губам и дважды глотнул. Окружающее затуманили слезы, Майкл ахнул, когда небесная жидкость потекла ему в горло. Когда он опустил фляжку, девушка смотрела на него. Он и ей предложил выпить.

Она покачала головой и с серьезным видом спросила:

– Anglais?

– Qui… non – Sud Africain [9]9
  Англичанин? – Нет, я из Южной Африки ( фр.).


[Закрыть]
.

Голос его дрожал.

– Ah, vous parlez franзais [10]10
  А, вы говорите по-французски! ( фр.)


[Закрыть]
!

Она впервые улыбнулась, и это производило не меньшее впечатление, чем ее жемчужный маленький зад.

– A peine – с трудом, – быстро ответил он, по опыту зная, что утвердительный ответ обрушит на его голову поток французской речи.

– У вас кровь.

Ее английский был ужасен; он понял, что она сказала, только когда она показала на его голову. Майкл поднял свободную руку и коснулся слабой струйки крови, вытекающей из-под шлема. Посмотрел на вымазанные кровью пальцы.

– Да, – подтвердил он. – Боюсь, целые ведра крови.

Шлем спас его от более серьезной раны, когда он ударился головой о край кабины.

– Pardon?

Она посмотрела на него, не понимая.

– J’en ai beaucoup [11]11
  У меня ее много ( фр.).


[Закрыть]
, – перевел он.

– А, вы все-таки говорите по-французски!

Она захлопала в ладоши – мило, по-детски радостно, и собственнически взяла его за руку.

– Идемте, – приказала она и щелчком пальцев подозвала жеребца. Конь продолжал щипать траву, делая вид, что ничего не слышал.

– Viens ici tout de suite, Nuage! – Она топнула. – Немедленно сюда, Облако!

Жеребец взял в пасть клок травы, демонстрируя свою независимость, и неторопливо подошел.

– Пожалуйста, – попросила девушка, и Майкл подставил ладонь под ее ногу и подсадил ее в седло. Она оказалась очень легкой и проворной.

– Давайте.

Она помогла ему, и он сел позади нее на широкий круп жеребца. Она взяла руку Майкла и положила себе на талию. Тело под его пальцами было крепким и упругим, и Майкл сквозь ткань чувствовал тепло.

– Tenez – держитесь, – сказала она, и жеребец направился к калитке в дальнем конце поля, ближайшей к шато.

Майкл оглянулся на дымящиеся обломки «сопвича». Остался только капот двигателя, дерево и ткань сгорели. Майкл почувствовал глубокое сожаление: они прошли вместе долгий путь.

– Как вас зовут? – спросила через плечо девушка, и он снова повернулся к ней.

– Майкл. Майкл Кортни.

– Мишель Кортни, – попробовала произнести она и добавила: – А я мадмуазель Сантэн де Тири.

– Enchantй, mademoiselle [12]12
  Очень приятно, мадемуазель ( фр.).


[Закрыть]
. – Майкл помолчал, чтобы подготовить очередной перл на своем вымученном школьном французском. – Сантэн [13]13
  От фр. centaine – сотня.


[Закрыть]
– необычное имя, – сказал он и почувствовал, как она напряглась под его рукой. Он торопливо поправился: – Исключительное имя.

Неожиданно он пожалел, что недостаточно внимательно относился к урокам французского: из-за потрясения ему приходилось сосредоточиваться, чтобы следить за последующим быстрым объяснением.

– Я родилась через минуту после полуночи в первый день 1900 года. Значит, ей семнадцать лет и три месяца, она на самом пороге превращения в женщину.

Тут он вспомнил, что его собственной матери едва исполнилось семнадцать, когда он родился. Эта мысль так подбодрила его, что он сделал еще один глоток из фляжки Эндрю.

– Вы моя спасительница!

Он не шутил, но прозвучало это так глупо, что он приготовился услышать в ответ насмешливый хохот. Но она с серьезным видом кивнула. Его чувства к ней соответствовали собственным быстро возникающим чувствам Сантэн.

Когда-то ее любимцем, кроме жеребца Нюажа [14]14
  От фр. nuage – облако ( фр.).


[Закрыть]
, был тощий бродячий щенок, которого она нашла в канаве, окровавленным и дрожащим. Сантэн вылечила его, заботилась о нем и любила, но месяц спустя щенок погиб под колесами армейского грузовика, направлявшегося на фронт. Эта смерть оставила в душе Сантэн глубокую пустоту. Майкл был худ, в обгорелой грязной одежде и, казалось, умирал с голоду; она чувствовала, что кроме телесных ран он страдал и от ран душевных. В его удивительно чистых голубых глазах чудилось глубокое страдание; он дрожал – так же, как когда-то ее щенок.

– Да, – решительно сказала она, – я позабочусь о вас.

* * *

Шато, если смотреть на него с земли, оказался гораздо больше, чем виделся с воздуха, и намного уродливее. Большая часть окон выбита и заколочена досками. Стены изрешечены осколками, лужайки – в воронках от снарядов: прошлой осенью имение оказалось в пределах досягаемости немецкой артиллерии, прежде чем союзникам удалось снова оттеснить немцев за гряду.

Большой дом казался печальным и заброшенным, и Сантэн извинилась.

– Наших работников забрали в армию, большинство женщин с детьми бежало в Париж или Амьен. Нас всего трое.

Она приподнялась в седле и на другом языке отрывисто сказала:

– Анна! Посмотри, кого я нашла.

Из огорода возле кухни к ним двинулась коренастая, приземистая женщина, с широкими плечами и огромными бесформенными грудями под грязной блузой. Густые темные волосы с седыми прядями убраны в пучок на темени, лицо красное и круглое, как редиска, голые по локоть руки – толстые и мускулистые, как у мужчины, и в земле. В большой мозолистой руке она несла пучок репы.

– В чем дело, kleintjie – малышка?

– Я спасла храброго английского летчика, но он тяжело ранен…

– Мне он кажется здоровым.

– Анна, не будь старой ворчуньей. Помоги мне. Надо отвести его на кухню.

Женщины продолжали разговаривать, и Майкл, к своему изумлению, понимал каждое слово.

– Я не впущу в дом солдата, ты это знаешь, kleintjie! Не хочу, чтобы в одной корзине с моей кошечкой оказался кот…

– Он не солдат, Анна, он летчик.

– И, наверно, такой же назойливый котяра.

Она использовала слово fris, и Сантэн напустилась на нее:

– Ворчливая старуха! Немедленно помоги мне.

Анна внимательно оглядела Майкла и неохотно согласилась:

– У него красивые глаза, но я все равно ему не верю. Ну хорошо, но пусть он только…

– Мефрау, – впервые заговорил Майкл, – со мной ваша добродетель в полной безопасности, торжественно обещаю. Как вы ни привлекательны, я буду держать себя в руках.

Сантэн повернулась в седле и уставилась на него, а Анна выпрямилась и радостно захохотала.

– Он говорит по-фламандски!

– Вы говорите по-фламандски! – уличила Сантэн.

– Это не фламандский, – сказал Майкл, – а африкаанс, голландский язык Южной Африки.

– Нет, фламандский, – возразила Анна, подходя. – Всякий, кто говорит по-фламандски, дорогой гость в этом доме.

И она протянула руки к Майклу.

– Осторожней, – выразила беспокойство Сантэн. – Его плечо…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю