Текст книги "ДОКТОР ФАУСТУС"

Автор книги: Томас Манн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 43 страниц)

XXXVII

Собственно, и эту главу мне не следовало обозначать особой цифрой, ибо она, несомненно, является частью предыдущей. Вести рассказ дальше без столь четкой цезуры было бы правильнее, так как здесь все еще продолжается тема «мир», тема близости, вернее, дальности моего покойного друга и той женщины, которая появляется здесь, откинув таинственную дискретность, уже не богиней-покровительницей под густой вуалью, не дарительницей драгоценных символов, но в образе наивно-навязчивого, не уважающего артистического одиночества и тем не менее чем-то для меня привлекательного господина Саула Фительберга, интернационального дельца и импресарио, который в погожий летний день, когда я как раз находился в Пфейферинге (это было в субботу, в воскресенье, помнится, я должен был вернуться домой, так как моя жена праздновала свой день рожденья), тоже явился туда, с добрый час занимал нас с Адрианом презабавным разговором и затем удалился, ни в чем не преуспев, но ничуть не обидевшись.

Шел 1923 год, из чего видно, что этот господин не был таким уж прозорливцем. Правда, концерты в Праге и во Франкфурте были еще делом недалекого будущего. Но Веймар остался позади, и Донауэшинген также, не говоря об исполнении ранних вещей Адриана в Швейцарии, так что не надо было обладать из ряда вон выходящей пророческой интуицией, чтобы уразуметь: здесь есть что ценить и что пропагандировать. «Апокалипсис» к тому времени уже вышел из печати, и мне кажется весьма вероятным, что месье Саул успел с ним ознакомиться. Следовательно, он что-то почуял в воздухе и захотел, действенно участвуя в зарождении славы, вывести гения на свет Божий и представить его любопытному светскому обществу, в котором привык вращаться. Вот что было целью его визита, бесцеремонного вторжения в обитель творческих мук. Произошло это так.

Около часу дня я приехал в Пфейферинг, и когда мы с Адрианом вернулись с прогулки по полю, куда ушли тотчас же после чая, то есть часа в четыре – в начале пятого, мы, к вящему своему изумлению, увидели во дворе под вязом автомобиль, и вдобавок не обычный таксомотор, а нечто более элегантное – такие машины с шофером в придачу берут напрокат на несколько часов, а не то и на целый день. Этот самый шофер, тоже не без элегантности в осанке, курил, стоя у своей машины, и когда мы с ним поравнялись, приподнял фуражку и весело осклабился, видимо, вспомнив о шуточках чудаковатого гостя, которого он нам привез. В дверях нас встретила фрау Швейгештиль с визитной карточкой в руках, от испуга говорившая полушепотом. «Приехал какой-то очень светский господин», – сообщила она, и в этих словах, может быть, потому, что они были произнесены шепотом, как быстрая оценка только что прибывшего, мне почудилось что-то странно-призрачное и пророческое. Но фрау Эльза, верно, для того, чтобы смягчить свою несколько вычурную характеристику гостя, тут же назвала его «очкастым филином». «Chère madame»[190]190
  Сударыня (фр.).


[Закрыть], – сказал он ей – и сейчас же «petite maman»[191]191
  Маменька (фр.).


[Закрыть], а Клементину ущипнул за щечку. От греха она заперла девочку в комнате, покуда этот господин не уедет. Отослать она его не посмела: как-никак прикатил на автомобиле из самого Мюнхена. Он дожидается в большой комнате.

В сомнении взглянув на карточку, дававшую все необходимые сведения о своем владельце, Адриан протянул ее мне. На ней стояло: «Saul Fitelberg. Arrangements musicaux. Représentant de nombreux artistes prominents»[192]192
  Саул Фительберг. Музыкальная антреприза. Представитель многих знаменитых артистов (фр.).


[Закрыть]. Я обрадовался, что нахожусь здесь и могу встать на защиту Адриана. Мне было бы неприятно знать, что он в одиночестве предан во власть этого «репрезентанта». Мы пошли в зал с Никой.

Фительберг уже стоял возле двери, и хотя Адриан пропустил меня вперед, все внимание посетителя тотчас же устремилось на него; бросив на меня беглый взгляд через роговые очки, он даже слегка изогнул свое дородное туловище, чтобы получше рассмотреть за моей спиной человека, ради которого вверг себя в расходы по двухчасовой поездке на автомобиле. Конечно, не фокус отличить заклейменного печатью гения от простого преподавателя гимназии, но в его способности так быстро ориентироваться, в безошибочности, с которой он обратился к Адриану, тотчас же угадав малое мое значение, было нечто весьма внушительное.

– Cher maître[193]193
  Дорогой мэтр (фр.).


[Закрыть], – начал он, расплываясь в улыбке и несколько твердо выговаривая слова, однако с беглостью неимоверной, – comme je suis heureux, comme je suis ému de vous trouver! Même pour un homme gâté, endurci comme moi, c’est toujours une expérience touchante de rencontrer un grand homme. Enchanté, monsieur le professeur[194]194
  Как я счастлив, как потрясен встречей с вами. Даже для такого испорченного, очерствевшего человека, как я, встреча с гением – волнующее событие. Я в восторге, господин профессор (фр.).


[Закрыть], – добавил он между прочим и, так как Адриан поспешил меня представить, небрежно протянул мне руку, лишь затем, чтобы тотчас же снова обратиться по правильному адресу. – Vous maudirez l’intrus, cher monsieur Leverkühn![195]195
  Вы вправе проклинать незваного гостя, месье Леверкюн! (фр.)


[Закрыть] – воскликнул он, ставя ударение на третьем слоге, так, словно фамилия Адриана писалась Le Vercune. – Mais pour moi, étant une fois a Munich, c’était tout á fait impossible de manquer…[196]196
  Но я просто не мог, очутившись в Мюнхене, не побывать… (фр.)


[Закрыть] О, я говорю и по-немецки, – перебил он себя все с тем же приятным для слуха жестковатым выговором. – Не очень важно, отнюдь не образцово, но достаточно, чтобы быть понятым. Du reste, je suis convaincu[197]197
  Впрочем, я убежден (фр.).


[Закрыть], что вы отлично владеете французским: ваша музыка на слова Верлена лучшее тому доказательство. Mais après tout[198]198
  Но в конце концов (фр.).


[Закрыть], мы на немецкой почве, и до чего же немецкой, до чего уютной и характерной! Я в восторге от идиллической обстановки, которой вы, cher maître, так мудро себя окружили… Mais oui, certainement, сядем, merci, mille fois merci![199]199
  Но да, конечно… спасибо, тысячу раз спасибо! (фр.)


[Закрыть]

Фительберг был тучный мужчина лет сорока, не то чтобы с брюшком, но жирный и весь какой-то мягкий, с белыми пухлыми руками, с гладко выбритым круглым лицом, двойным подбородком и дугообразными бровями, под которыми за роговой оправой очков светились веселые, по-восточному блестящие миндалевидные глаза. Несмотря на уже поредевшие волосы, зубы у него были здоровые, очень белые, и так как он непрестанно улыбался, то мы непрестанно их видели. Одет он был элегантно, по-летнему – во фланелевый костюм в голубоватую полоску, стянутый в талии, и туфли из белой парусины и коричневой кожи. Характеристика, данная ему матушкой Швейгештиль, приятнейшим образом подтверждалась беспечной вольностью его манер; отрадная легкость, присущая даже его быстрому, довольно высокому голосу, временами переходившему в дискант, была отличительным его свойством и, с одной стороны, контрастировала с его дородной фигурой, с другой же – на редкость гармонически с ней сочеталась. Я называю отрадной эту в плоть и кровь вошедшую легкость, так как она поневоле внушала собеседнику смешное, но утешительное чувство, что жизнь, право же, не стоит воспринимать слишком серьезно. Казалось, он к каждому слову добавлял: «Ну почему же нет? Что с того? Не имеет значения! Будем здоровы и веселы!» И все, хочешь не хочешь, старались следовать этому призыву.

Что он был отнюдь не дурак, станет ясно из его речей, которые я сейчас приведу и которые доныне свежи в моей памяти. Лучше всего будет, если я предоставлю слово только ему, ибо то, что время от времени вставлял Адриан или я, роли здесь не играет. Мы уселись в конце громоздкого стола – главного украшения этой парадной комнаты. Адриан и я – рядом, гость – напротив. Последний, не собираясь долго таить свои желания и намерения, без околичностей приступил к делу.

– Maître, – начал он, – мне ясно, что вы должны быть очень привержены к благородной отрешенности здешнего вашего местопребывания, – о, я все видел, холмы, пруд, деревенскую церковь et puis cette maison pleine de dignité avec son hôtesse maternelle et vigoureuse. Madame Schweige-still! Mais ça veut dire: Je sais me taire. Silence, silence![200]200
  И еще этот почтенный дом и его хозяйку с ее материнской нежностью и степенностью. Мадам Швейгештиль! Это ведь значит: я умею молчать. Молчание, молчание! (фр.)


[Закрыть] Какая все это прелесть! И давно вы здесь живете? Десять лет? Без перерыва? Почти без перерыва? C’est étonnant![201]201
  Это удивительно! (фр.)


[Закрыть] Вполне понятно! И тем не менее, figurez-vous[202]202
  Представьте себе (фр.).


[Закрыть], я приехал, чтобы увезти вас, склонить на кратковременную измену; на своем плаще я хочу пронести вас по воздуху, показать вам царства нашей земли и все их великолепие, более того, повергнуть их к вашим ногам… Простите меня за столь напыщенные выражения! Они, конечно, ridiculement exagérées[203]203
  До смешного преувеличены (фр.).


[Закрыть], особенно это «великолепие». Не такое уж оно великолепное и волнующее, это говорю я, а я сын маленьких людей и вышел из среды не только скромной, но, можно сказать, убогой. Моя родина – Люблин, городок в глубине Польши, а семья… бедная еврейская семья, я ведь, да будет вам известно, еврей: Фительберг – это очень распространенная среди еврейской бедноты польско-немецкая фамилия; правда, мне удалось сделать ее именем видного борца за передовую культуру, более того – я вправе это утверждать – друга великих артистов. C’est la vérité pure, simple et irréfutable[204]204
  Это сама правда, чистая и неопровержимая (фр.).


[Закрыть]. А произошло это потому, что я с детства стремился к высокому, духовному и занимательному, и прежде всего к новому, которое пока еще скандалезно, но почетно, обнадеживающе-скандалезно, а завтра сделается наиболее дорого оплачиваемым гвоздем искусства, Искусством с большой буквы. A qui le dis-je? Au commencement était le scandal![205]205
  Но кому я все это говорю? Вначале был скандал! (фр.)


[Закрыть]

Слава тебе Господи, захолустный Люблин остался далеко позади! Вот уже двадцать лет, как я живу в Париже, я даже целый год слушал в Сорбонне лекции по философии. Но á la longue[206]206
  В больших дозах (фр.).


[Закрыть] мне это наскучило. Конечно, и философия может иметь в себе нечто скандалезное. О, еще как может! Но для меня она слишком абстрактна. И затем мне почему-то кажется, что метафизику предпочтительнее изучать в Германии. Мой почтеннейший визави, господин профессор, вероятно, со мной согласится… Все началось с того, что я стал во главе малюсенького, но весьма оригинального театрика на Бульварах, un creux, une petite caverne на сто человек, nommé «Théâtre des fourberies gracieuses»[207]207
  Жалкая дыра, вертеп… названный «Театром грациозных проделок» (фр.).


[Закрыть]. Правда, прелестное название? Но что поделаешь, экономически это оказалось обреченным предприятием. Мест было мало, и потому они стоили так дорого, что нам приходилось пускать людей бесплатно. Смею вас заверить, что у нас было достаточно непристойно, но при этом чересчур high brow[208]208
  Надменно (англ.).


[Закрыть], как говорят англичане. Если в публике сидят только Джеймс Джойс, Пикассо, Эзра Паунд да герцогиня Клермон-Тоннэр, концов с концами не сведешь. En un mot, мои «Fourberies gracieuses»[209]209
  Одним словом… «Грациозные проделки» (фр.).


[Закрыть] после очень короткого сезона приказали долго жить, но для меня этот эксперимент не остался бесплодным, благодаря ему я вошел в соприкосновение с корифеями артистического общества Парижа, с художниками, музыкантами, поэтами: ведь в Париже, – я даже здесь решаюсь это сказать, – бьется пульс современной жизни. Вдобавок, как директор, я получил доступ во многие аристократические салоны, где бывали эти львы артистического света…

Вы, наверно, удивитесь. Наверно, спросите себя: «Как он этого добился? Каким образом еврейский мальчик из польской провинции проник в этот избранный круг и стал вращаться среди crême de la crême[210]210
  Сливок общества (фр.).


[Закрыть]? Ах, милостивые государи, ничего не может быть легче!

Так скоро научаешься завязывать галстук к смокингу, с полнейшей ноншалантностью входить в салон, даже если надо сойти по ступенькам, и вовсе забывать о том, что человека может беспокоить вопрос, куда девать руки. Затем надо то и дело говорить: «Ah, madame, oh, madame! Que pensez-vous, madame? On me dit, madame, que vous êtes fanatique de musique?»[211]211
  Ax, мадам, о, мадам! Как по-вашему, мадам? Говорят, вы фанатически преданы музыке, мадам? (фр.)


[Закрыть] Собственно, и все. Издали поневоле переоцениваешь эти штучки.

Enfin, связи, которыми я был обязан моим «Fourberies»[212]212
  В конце концов… «Проделкам» (фр.).


[Закрыть], пошли мне на пользу и еще приумножились, когда я открыл свое Бюро по организации концертов современной музыки. Но самое лучшее, что я тогда нашел себя, ибо такой, каким вы меня видите, я – импресарио, импресарио по крови, никем иным я стать не мог: это моя страсть и моя гордость, j’y trouve ma satisfaction et mes délices[213]213
  Все мое удовлетворение и вся моя радость (фр.).


[Закрыть] в том, чтобы выдвигать талант, гения, значительного человека, трубить о нем, заставлять общество им воодушевиться или хотя бы взволноваться. Enfin, только это им нужно, – et nous nous rencontrons dans ce désir[214]214
  В конце концов… и это желание я с ними разделяю (фр.).


[Закрыть], – общество хочет, чтобы его возбуждали, бросали ему вызов, разрывали его на части в pro и contra; благодарность к вам оно испытывает только за шумиху, qui fournit le sujet[215]215
  Которая дает пищу (фр.).


[Закрыть] для газетных карикатур и нескончаемой болтовни: путь к почестям в Париже ведет через бесчестье! Премьера, если она настоящая, проходит так, что во время исполнения зрители вскакивают с мест и большинство вопит: «Insulte! Impudence! Bouffonnerie ignominieuse!»[216]216
  Наглость! Бесстыдство! Недостойная буффонада! (фр.)


[Закрыть] – тогда как шесть или семь initiés[217]217
  Посвященных (фр.).


[Закрыть], Эрик Сати, несколько сюрреалистов и Виржиль Томсон, кричат из ложи: «Quelle précision! Quel esprit! C’est divin! C’est suprême! Bravo! Bravo!»[218]218
  Какая точность! Как остроумно! Божественно! Непревзойденно! Браво! Браво! (фр.)


[Закрыть]

Боюсь, что я напугал вас, господа! Если не maître Le Vercune, то господина профессора. Но надо вам знать, что ни один из таких концертов не был прерван, в этом не заинтересованы даже самые рьяные скандалисты, напротив, они хотят опять пошуметь, в этом все их наслаждение от концерта; вообще же, как ни странно, одерживает верх, как правило, мнение нескольких знатоков, о которых я говорил. Кроме того, совсем не обязательно, чтобы такой историей сопровождался любой концерт прогрессивного направления. Надо настроить должным образом прессу, заранее хорошенько припугнуть дураков, и благопристойный вечер вполне обеспечен, а в наши дни, если мы представляем публике артиста, принадлежащего к недавно еще враждебной нации, то можно смело рассчитывать на ее корректное поведение…

На этой здравой мысли и основывается мое приглашение. Немец, un boche qui par son génie appartient au monde et qui marche à la tête du progrès musical![219]219
  Бош, который благодаря своему гению принадлежит всему человечеству и который идет во главе музыкального прогресса! (фр.)


[Закрыть] О, это крайне пикантный вызов любопытству и непредвзятости, снобизму, наконец, благовоспитанности публики, – и тем пикантнее, чем меньше отрицает этот артист свою национальную сущность, свою немецкую стать, чем больше дает повод воскликнуть: «Ah, ça c’est bien allemand, par exemple!» Я имею в виду вас, cher maître, pourquoi pas le dire?[220]220
  А, вот это по-немецки, например!.. Дорогой мэтр, к чему скрывать? (фр.)


[Закрыть] Вы на каждом шагу даете повод к этому восклицанию, не столько вначале, в пору «Phosphorescence de la mer»[221]221
  «Светочи моря» (фр.).


[Закрыть] и вашей комической оперы, но позднее, от вещи к вещи все решительнее. Вы, конечно, думаете, что прежде всего я понимаю под этими словами вашу суровую дисциплину и то, что вы enchaînez votre art dans un système de règles inexorables et néo-classiques[222]222
  Сковываете свое искусство цепью безжалостных неоклассических правил (фр.).


[Закрыть], принуждая его двигаться в этих тяжких веригах если не грациозно, то, во всяком случае, одухотворенно и смело. Но если я это имел в виду, то имел в виду и большее, говоря о вашей qualité d’Allemand[223]223
  Немецкой сути (фр.).


[Закрыть], имел в виду – не знаю, как выразиться? – известную неуклюжесть, пожалуй, ритмическую тяжеловесность, малоподвижность, grossièreté[224]224
  Грубость (фр.).


[Закрыть], все старонемецкие качества – en effet, entre nous[225]225
  В самом деле, между нами (фр.).


[Закрыть], они не чужды и Баху. Вы рассердитесь на мою критику? Non, j’en suis sûr[226]226
  Уверен, что нет (фр.).


[Закрыть]. Для этого вы слишком большой человек. Ваши темы почти всегда состоят из целых долей, половин, четвертей, восьмых, хотя они синкопированы и пребывают в механически работающей, как бы мерно отбиваемой ногою неповоротливости и лишены элегантной грации. C’est «boche» dans un degré fascinant[227]227
  Это упоительно по-немецки (фр.).


[Закрыть]. Надеюсь, вы не думаете, что я это хулю! Это же просто énormément caractéristique[228]228
  Необычайно характерно (фр.).


[Закрыть], и в серии концертов интернациональной музыки – я сейчас эту серию подготовляю – такая нота совершенно необходима…

Видите, я уже расстилаю свой волшебный плащ. Он вас понесет в Париж, в Брюссель, в Антверпен, Венецию, Копенгаген. Вас примут с самым горячим интересом. К вашим услугам будут лучшие оркестры и солисты: я об этом позабочусь. Вы будете дирижировать «Phosphorescence», отрывки из «Love’s Labour’s Lost», вашу «Symphonie Cosmologique»[229]229
  «Космологическую симфонию» (фр.).


[Закрыть], аккомпанировать на рояле своим песням на слова французских и английских поэтов, и весь мир будет в восторге, что немец, вчерашний враг, проявил такую душевную широту в выборе текстов, от его cosmopolitisme généreux et versatile[230]230
  Великодушного и гибкого космополитизма (фр.).


[Закрыть]. Моя приятельница, мадам Майя де Строцци-Печич, она хорватка, – лучшее сопрано обоих полушарий, почтет за честь исполнить ваши песни. Для инструментальной партии гимнов на слова Китса я приглашу квартет Флонзали из Женевы или брюссельский квартет «Pro Arte», – словом, лучшее из лучших; вы удовлетворены?

Как? Что я слышу, вы не дирижируете? Нет? И как пианист тоже не хотите выступить? Вы отказываетесь аккомпанировать собственным песням? Я понимаю. Cher maître, je vous comprends à demi mot![231]231
  Дорогой мэтр, я понимаю вас с полуслова! (фр.)


[Закрыть] Не в ваших правилах возиться с однажды созданным. Создание музыкальной пьесы для вас равнозначно ее исполнению; когда она запечатлена на нотной бумаге, для вас она завершена. Вы ее не играете, не дирижируете ею, иначе вы стали бы тотчас ее переделывать, растворять в вариантах и вариациях, дальше ее развивать и, быть может, портить. Как это мне понятно! Mais c’est dommage pourtant[232]232
  А все-таки жаль (фр.).


[Закрыть]. Концерты много теряют, лишаясь личного обаяния. Ah, bah, мы уж найдем выход! Долго искать дирижера с мировым именем нам не придется! Постоянный аккомпаниатор де Строцци возьмет на себя фортепьянную партию, и если вы, maître, согласитесь приехать, присутствовать на концерте и показаться публике, то ничего еще не потеряно, победа за нами.

Но последнее – обязательное условие, – ah, non? Вы не должны мне поручать исполнение ваших вещей in absentia[233]233
  В ваше отсутствие (лат.).


[Закрыть]. Ваше присутствие необходимо, particulièrement à Paris[234]234
  Особенно в Париже (фр.).


[Закрыть], где музыкальная слава создается в двух-трех салонах. Что вам стоит разок-другой сказать: «Tout le monde sait, madame, que votre jugement musical est infaillible»[235]235
  Всем известно, мадам, что ваши суждения о музыке непогрешимы (фр.).


[Закрыть]. Ничего не стоит, а удовольствий вы от этого получите много. Мои концерты едва ли не такое же великосветское событие, как премьеры русского балета, Ballet Russe господина Дягилева. Каждый вечер вы будете куда-нибудь приглашены. Вообще говоря, ничего нет труднее, чем проникнуть в высшее общество Парижа. Но для артиста? Ничего нет легче! Даже если он еще находится в пропилеях славы, скандалезной известности. Любопытство сметает все барьеры, размыкает волшебный круг избранности…

Но что это я разболтался о высшем обществе и его любопытстве! Я ведь вижу, что ваше любопытство, cher maître, мне этими разговорами разжечь не удастся. Да я на это и не рассчитывал. Что вам до высшего общества? Entre nous[236]236
  Между нами (фр.).


[Закрыть], что и мне до него? В деловом смысле оно мне важно… Но внутренне? Не слишком! Ваше milieu[237]237
  Окружение (фр.).


[Закрыть], ваш Пфейферинг и пребывание здесь с вами, maître, помогают мне лучше осознать свое равнодушие, свое пренебрежительное отношение к этому миру поверхностной фривольности. Dites-moi donc[238]238
  Скажите, кстати (фр.).


[Закрыть], вы родом из Кайзерсашерна на Заале? Какая серьезная, достойная родина! Мой родной город Люблин тоже достойное место, седая старина, оттуда выносишь в жизнь известный запас sévérité, un état d’âme solennel et un peu gauche[239]239
  Суровости, известной торжественности и неуклюжести души (фр.).


[Закрыть]. Ах, не мне превозносить перед вами избранное общество! Но Париж даст вам возможность завязать интереснейшие, стимулирующие знакомства среди ваших собратьев по искусству, ваших единомышленников, ваших пэров. Вы познакомитесь с художниками, писателями, звездами балета и прежде всего с музыкантами. Корифеи европейской культуры и артистических экспериментов – все они мои друзья и все готовы стать вашими друзьями. Жан Кокто – поэт, Мясин – танцмейстер, Мануэль де Фалья – композитор. Шестерка, шестеро титанов новейшей музыки – вся эта возвышенная и занимательная сфера дерзаний и вызова ждет вас! Вы принадлежите к ней, стоит вам только захотеть…

Неужто я и на этот раз читаю несогласие в ваших глазах? Но здесь, cher maître, всякая робость, всякое embarras[240]240
  Замешательство (фр.).


[Закрыть], право же, неуместны, в чем бы ни коренилось такое стремление к самоизоляции. Я ни о чем не допытываюсь! Почтительное и, я бы сказал, просвещенное приятие того, что это стремление налицо, – вот все, что мне остается. Этот Пфейферинг, ce refuge étrange et érémitique[241]241
  Это странное, отшельническое убежище (фр.).


[Закрыть] – все это, конечно, неспроста. Но я ни о чем не спрашиваю. Склоняюсь перед любыми доводами, даже самыми неожиданными. Eh bien[242]242
  Ну (фр.).


[Закрыть], так что же? Причина ли это для embarras перед лицом сферы беспредрассудочности, беспредрассудочности, которая тоже имеет свои положительные причины? Oh, la, la! Этот круг гениальных законодателей вкуса и модных корифеев искусства обычно сплошь состоит из demi-fous excentriques[243]243
  Полупомешанных эксцентриков (фр.).


[Закрыть], утомленных душ и опустошенных сластолюбцев. Импресарио, c’est une espèce d’infirmier, voilà![244]244
  Это ведь что-то вроде надзирателя в сумасшедшем доме! (фр.)


[Закрыть]

Теперь вы видите, как плохо я веду свои дела, dans quelle manière tout à fait maladroite![245]245
  Весьма неумело! (фр.)


[Закрыть] Оправданием мне может служить только то, что я это сознаю. Намереваясь воодушевить вас, я, сам это понимая, действую во вред себе. Конечно, я себе говорю, что вам подобные – нет, не следует говорить о вас подобных, а только о вас, – вы рассматриваете свою жизнь, свой destin[246]246
  Судьбу (фр.).


[Закрыть], как нечто единственное и неповторимое, считаете свою жизнь слишком священной, чтобы сравнивать ее с другими жребиями. Вы ничего не хотите знать о других destinées[247]247
  Судьбах (фр.).


[Закрыть], только о своей собственной, я понимаю! Вам претит унизительность всякого обобщения, подчинения и приравнивания. Вы настаиваете на несравнимости индивидуального случая, исповедуете индивидуалистическое, высокомерное одиночество, пожалуй что неизбежное. «Можно ль жить, когда живут другие?» Где-то я вычитал этот вопрос, не помню, где именно, но в весьма возвышенном контексте. Вслух или про себя вы задаете этот вопрос, из одной учтивости и больше для вида замечаете друг друга, если вообще замечаете. Вольф, Брамс и Брукнер годами жили в одном городе, в Вене, однако взаимно избегали друг друга, и ни один из них, насколько мне известно, за всю жизнь так и не встретился с другим. Да это и была бы весьма тягостная встреча, принимая во внимание то, что́ они думали друг о друге. Критической коллегиальности в их отзывах не замечалось, одно только отрицание, anéantissement, чтобы быть в одиночестве. Брамс ни во что не ставил симфонии Брукнера: он называл их огромными уродливыми змеями. И наоборот, Брукнер более чем свысока относился к Брамсу. Первую тему концерта D-moll он, правда, находил очень интересной, но утверждал, что Брамсу в жизни больше не удалось создать что-либо равноценное. Вы ничего не хотите знать друг о друге. Для Вольфа Брамс означал le dernier ennui[248]248
  Скучищу (фр.).


[Закрыть]. Вы, наверное, читали в венском «Салонном листке» его критический отзыв на Седьмую симфонию Брукнера? В нем высказано его мнение о Брукнере вообще. Он обвинял его в «недостаточной интеллигентности» – avec quelque raison[249]249
  И с некоторым основанием (фр.).


[Закрыть], ибо Брукнер и вправду был то, что называется простодушное дитя, всецело погруженный в свой величественный генерал-бас, и абсолютный идиот во всех вопросах европейской культуры. Но стоит только почитать письменные высказывания Вольфа о Достоевском, qui sont simplement stupéfiants[250]250
  Которые просто-напросто ставят тебя в тупик (фр.).


[Закрыть], и невольно задаешься вопросом: что творилось у него в голове? Текст к его так и не дописанной опере «Мануэль Венегас», изготовленный неким доктором Гернесом, он объявил чудом искусства, не уступающим Шекспиру, вершиной поэзии, и непозволительнейшим образом огрызался, когда его друзья позволяли себе в этом сомневаться. Мало того что он сочинил гимн для мужского хора «К родине», он еще пожелал посвятить его немецкому императору. Как вам это нравится? Соответствующее его прошение было отклонено! Tout cela est un peu embarrassant, n’est-ce pas? Une confusion tragique[251]251
  Все это не так-то просто, не правда ли? Трагическая путаница (фр.).


[Закрыть].

Tragique, messieurs[252]252
  Трагическая, господа (фр.).


[Закрыть]. Я так это называю, потому что все несчастья мира, думается мне, проистекают от разобщенности духа, от глухости неразумия, раздирающих его на части. Вагнер называл мазней импрессионизм в современной ему живописи, будучи в той области истым консерватором. Между тем его собственные гармонические ходы имеют немало общего с импрессионизмом, восходят к нему, более того, своими диссонансами нередко его превосходят. Парижским мазилам он противопоставил Тициана: вот истинный художник. A la bonne heure![253]253
  Превосходно! (фр.)


[Закрыть] На самом же деле его живописные вкусы скорее склонялись к Пилоти и Макарту, изобретателю декоративного букета; а Тициан – он был по душе Ленбаху, который, со своей стороны, так хорошо разбирался в Вагнере, что «Парсифаля» назвал «тру-ля-ля», да еще прямо в лицо его создателю. Ah, ah, comme c’est mélancolique, tout ça![254]254
  Ах, ах, как все это печально! (фр.)


[Закрыть]

Господа, я ужасно отклонился! Отклонился от цели своего приезда. Считайте мою болтливость за признак того, что я поставил крест на намерениях, которые привели меня сюда! Я убедился, что они неисполнимы. Вы, мэтр, отвергаете мой волшебный плащ. Мне не суждено в качестве вашего импресарио представить вас миру. Вы от этого отказываетесь, и я, собственно, должен был бы пережить большее разочарование, чем я переживаю… Sincèrement[255]255
  По правде говоря (фр.).


[Закрыть], я задаюсь вопросом, разочарован ли я вообще? В Пфейферинг, может быть, и приезжают с практической целью, но эта цель – всегда и неизбежно – второстепенного значения. Сюда являешься, даже будучи импресарио, главным образом pour saluer un grand homme[256]256
  Воздать должное великому человеку (фр.).


[Закрыть]. Деловая неудача не может уменьшить это удовольствие, в особенности если немалая доля позитивного удовлетворения как раз и покоится на разочаровании. Да, это так, cher maître! Надо сказать, что ваша неприступность и мне доставила удовлетворение; я поневоле ее понимаю и ей симпатизирую. Конечно, это против моих интересов, но что поделаешь, – я человек! Впрочем, человек – слишком обширная категория, мне следовало бы подобрать более специальное выражение.

Вы даже не подозреваете, maître, до какой степени она – немецкая, ваша répugnance[257]257
  Отвращение (фр.).


[Закрыть], она, если мне будет дозволен этот экскурс в психологию, состоит из высокомерия и смирения, из презрения и боязни; я бы сказал, что она ressentiment[258]258
  Застарелая неприязнь (фр.).


[Закрыть] серьезности к салонному духу. Ну, я, как вы знаете, еврей, Фительберг – архиеврейское имя. У меня в крови Ветхий Завет – не менее серьезная штука, чем немецкая сущность, а это тоже не очень-то располагает в пользу valse brillante[259]259
  Блестящего вальса (фр.).


[Закрыть]. Конечно, это немецкий предрассудок воображать, что за рубежом царит только valse brillante, а серьезность – достояние одной Германии. Тем не менее еврей всегда несколько скептичен по отношению к миру; и этот скепсис оборачивается симпатией к Германии, хотя за эту симпатию тебе могут дать по шее. Немецкое – это ведь прежде всего значит народное, а кто поверит в любовь еврея к «народному»? Не только не поверят, но еще наградят увесистой оплеухой, если он туда сунется. Мы, евреи, всего можем ожидать от немецкого характера, qui est essentiellement antisémitique[260]260
  Который в основе своей антисемитичен (фр.).


[Закрыть], – причина, конечно, вполне достаточная, чтобы нам держаться остального мира, который мы ублажаем всевозможными развлечениями и сенсациями, хотя это отнюдь еще не свидетельствует, что мы сами дураки и пустомели. Мы отлично понимаем разницу между «Фаустом» Гуно и «Фаустом» Гёте, даже если говорим по-французски, даже тогда…

Милостивые государи, у меня развязался язык, потому что деловые разговоры у нас, по-моему, закончены, я уже все равно что ушел, уже взялся за ручку двери. Мы давно на ногах, и я все это болтаю только pour prendre congé[261]261
  На прощание (фр.).


[Закрыть]. «Фауст» Гуно, милостивые государи, ну, кто поморщится при этих словах? Я – нет, да и вы – нет, что я отмечаю с большим удовольствием. Жемчужина – une marguerite, полная восхитительных музыкальных выдумок! Laisse-moi, laisse-moi contempler[262]262
  Дай же, дай налюбоваться (фр.).


[Закрыть] – очаровательно! И Массне тоже очарователен, lui aussi[263]263
  Он тоже (фр.).


[Закрыть]. Но особенно мил он был в роли педагога, как профессор консерватории, об этом ходит немало анекдотов. Его ученики по композиторскому классу с самого начала должны были писать музыку, даже если их технического умения не хватало на грамотную фразу. Humain[264]264
  Человечно (фр.).


[Закрыть], не так ли? Это не по-немецки, но humain! Один мальчик явился к нему с только что написанной песней – свежей и свидетельствующей о толике таланта. «Tiens![265]265
  Смотри-ка! (фр.)


[Закрыть] – сказал Массне. – Это, право же, премило. Послушай, мой мальчик, у тебя, наверное, есть подружка? Сыграй-ка ей эту штуку! Я уверен, что ей она придется по вкусу, а остальное приложится». Неясно, что следует здесь понимать под «остальным», вероятно, все касающееся искусства и любви. Есть у вас ученики, cher maître? Им бы, наверное, не жилось так вольготно. Но у вас их нет. У Брукнера они были. Он сам с детских лет единоборствовал с музыкой и ее священными трудностями, как Иаков с ангелом Господним, и того же требовал от своих студентов. Годами должны были они упражняться в своем священном ремесле, в основах гармонии и строгого стиля, прежде чем им дозволялось спеть песню; и к милой маленькой подружке эта музыкальная педагогика никакого отношения не имела. Можно обладать детски-наивной душой, но музыка все равно останется таинственным откровением высшего знания, богослужением, а учитель музыки – первосвященником…

Comme c’est respectable! Pas précisément humain, mais extrêmement respectable![266]266
  Достойно всякого уважения! Не очень человечно, но в высшей степени достойно уважения! (фр.)


[Закрыть] Можем ли мы, евреи, народ пророков и первосвященников, даже те из нас, что вертятся в парижских салонах, не ощущать притягательной силы немецкого духа, не поддаваться его ироническому отношению к миру и к искусству для маленькой подружки? Говорить о народности для нас означало бы дерзость, провоцирующую погром. Мы космополиты, но настроенные пронемецки решительнее, чем кто бы то ни было в мире, хотя бы потому, что не можем не видеть, как родственны между собой судьбы немецкого и еврейского народов. Une analogie frappante![267]267
  Поразительная аналогия! (фр.)


[Закрыть] Но ведь немцев также ненавидят, презирают, боятся и завидуют им; они в такой же мере неприемлемы, как и не приемлют. Сейчас любят говорить об эпохе национализма. Но на деле существует только два национализма: немецкий и еврейский; все другие – детская игра. К примеру, исконно французский дух Анатоля Франса – просто светское жеманство по сравнению с немецким одиночеством и еврейским высокомерием избранности… France – это националистический nom de guerre[268]268
  Псевдоним (фр.).


[Закрыть]. Немецкий писатель не назвал бы себя «Германия» – «Deutschland», в лучшем случае так можно назвать военный корабль. Немцу пришлось бы довольствоваться именем «Deutsch», а это уж еврейская фамилия – Дейч! Oh, la, la!

Милостивые государи, теперь уж я действительно держусь за ручку двери, я уже ушел. Только последнее. Немцам следовало бы поощрять пронемецкие настроения евреев. Немцы со своим национализмом, со своим высокомерием, со своей идеей несравнимости, с упорным нежеланием стоять в одном ряду с другими, с нежеланием знать себе равных, с отказом от того, чтобы их представили миру, слишком гордые, чтобы слиться с обществом, доведут себя всем этим до беды, до истинно еврейской беды, je vous le jure![269]269
  Заверяю вас! (фр.)


[Закрыть] Лучше бы они позволили еврею стать médiateur, посредником между ними и публикой, manager, импресарио немецкого духа. Он призван к этому, не стоило бы выставлять его за дверь, ведь он космополит, настроенный пронемецки… Mais c’est en vain. Et c’est très dommage![270]270
  Но все это уже ни к чему. А очень жаль! (фр.)


[Закрыть]