Текст книги "Путешествие на край жизни"

Автор книги: Тезер Озлю

VIII

17 июля, 21:37.

Санто-Стефано-Бельбо, Альберго д’Анджело.

 
Криста стоит у изголовья своей кровати – увидала я во сне.
Криста стоит у изголовья своей кровати, и ей суждено умереть.
Длинны стали волосы Кристы – увидала я во сне.
Как бледна она была.
Бледна смертельной бледностью – увидала я во сне.
Мы с Сюм сидим на деревянной скамье,
Скамья прямо напротив ее кровати.
Такая же скамья, как та, на которой мы с Ахимом
Ждали автобус на шоссе Гавела.
Деревянная скамья и ее кровать
Стоят друг напротив друга.
В огромной больничной палате с мраморным полом
Мы с Сюм не можем вынести зрелища смерти Кристы
          – увидала я во сне.
У смертного одра стоит она,
Бледная, как смерть, худая, с длинными волосами.
Тонкими, почти прозрачными руками она
Держится за железную кровать
В тот момент, когда ей суждено умереть.
Та больничная палата бесконечных размеров
Вмещала в себя всё, как сама жизнь, – увидала я во сне.
Она являла всё невидимое, смешанное с безмерностью и мрамором,
        – увидала я во сне.
Криста видит невидимое в тот момент, когда ей суждено умереть,
        – увидала я во сне.
Ее голова склонена, лицо обращено к стене,
Она стоит у изголовья железной кровати в тот момент,
Когда ей суждено умереть… – увидала я во сне.
Мы с Сюм не смогли смотреть на это, на ее смерть.
Мы сбежали, оставив ее смертный час Ахиму, – увидала я во сне.
 

IX

17–18 июля, 2:36.

Санто-Стефано-Бельбо.

По пути к дому Розы – мне нужно быть к одиннадцати утра – я боюсь своей тени, отраженной на ночной улице. Я боюсь. Боюсь самой себя. Но я знаю, как победить этот страх.

Вспоминаю детские годы в удушливых городках Анатолии: днем я неотступно следила за своей тенью. Еще один образ, возникший в Бельбо. Я вспоминаю те летние дни детства, когда окрестности окутывал яростный, убийственный свет. Свет этих тихих поселков, свет безмолвия. Он пугал меня. Те мгновения страха перед убийственной яркостью летнего света иногда возвращаются. В любом месте. В моменты, когда глубина тишины и бесконечность света подавляют и душат меня. В эти мгновения я умираю.

Самое прекрасное тепло, что я ощущаю, вот-вот закончится.

Этот день, когда я думала, что никогда не надышусь теплом, тоже теплый.

Два часа я лежу между сном и явью. В углу сада снова кричит какая-то птица. Сначала мне кажется, что это кричит женщина, но потом я узнаю птичий голос, который слышала три ночи подряд. Не курица, возможно, индюшка.

Я отказываюсь от попыток заснуть.

Сегодня я весь день без остановки говорила с Орацио, приехавшим из Турина, чтобы провести со мной субботу. В десять утра мы встретились на площади Умберто. Я рада, что он в Бельбо.

Прекрасная суббота. Меня ждет многое: юность, тепло, Нуто, виноградники, дом, где родился Павезе, неизведанная кожа Орацио, уютные кафе и добродушные люди этого поселка. Бытие снова вызывает радость. Сначала мы идем к бюсту Павезе, что стоит между начальной и средней школой. Его полное боли лицо снова передо мной. Я игнорирую школы – ненавижу их.

По дороге к Канелли, перед кладбищем, Орацио целует меня.

– Почему ты пошел за мной? – спрашиваю я. (Впервые задаю этот вопрос.) – В какой момент я тебе понравилась?

– В тот момент, когда мы стояли в номере триста пять.

– В какой части триста пятого? В передней комнате или в комнате-могиле?

– В той, где он покончил с собой. Ты так смотрела на ту деревянную кровать, где он умер, что я был вынужден пойти за тобой.

Такого ответа я не ожидала.

Позже, когда мы любили друг друга среди виноградников, было очень жарко. Под июльским солнцем, на склоне среди виноградников, на земле, его юное, еще не любившее тело не имело ничего общего с моим. Но разве не моя ненасытность, не моя переливающаяся через край жажда движет мной? Разве не мою непосильную чувствительность я отражаю в нелюбимых телах?

– Я первая женщина, с которой ты переспал? – И об этом я спрашиваю впервые.

– Вторая, – отвечает он. – В Калабрии я спал с девственницей.

(Почему в Калабрии, куда Павезе отправили в ссылку?)

Я обнимаю его и под солнцем удовлетворяю себя. Под бесконечным солнцем – юность, жизнь, самоубийство и жаркая смерть. Прекрасный финал под июльским солнцем Санто-Стефано-Бельбо.

Его тонкие губы говорят:

– У меня с тобой не получилось хорошо.

– Ты был великолепен, – отвечаю я. – Запомни: последний момент многих женщин – не внутри, а снаружи. Мужчина может вечно двигаться внутри женщины. Так он может пробудить в ней прекрасный образ мужской силы, но не тот желанный, короткий, смертельный, прекрасный момент. Возможно, это самая горькая сторона отношений мужчины и женщины. Женщина должна приблизиться к последнему моменту своим органом, чтобы вместе с твоим достичь его.

Позже, когда мы сидим с Нуто в тени дерева, он спрашивает:

– Вы познакомились в отеле «Рома»?

– Да, и мы любим друг друга, – отвечаю я.

– Это что-то новое, – говорит он.

– Это непостижимая современность, – говорю я.

На рассвете, без шести минут пять, начинается буря. В щели ставен свет молний бьет мне в лицо. Ужасно. Грохот неба среди этих холмов страшен. Совсем не как в больших городах. Небо ударяет в каждый холм и возносится, возносится… Как гром в моем детстве, которого я боялась. Те же поселки, та же природа, что и в детстве.

Птица снова кричит.

В первую ночь в этом доме меня разбудили цикады. Я долго вслушивалась в глубину ночи. Потом думала, что успокоилась. Прошлой ночью я спала крепко. До тех пор, пока не увидела во сне смерть Кристы. Образ ее смерти так ярок, что этой ночью я не могу сомкнуть глаз. Ожидая летнего дождя, льющего как из ведра, я, чтобы скоротать время, снова думаю о мире письма, литературы и слова. Дождь – это то, что проникает в меня. Самый близкий друг, которого дарит мне природа на этой земле.

«Хемингуэю.

Видели ли вы холмы Пьемонта? Они коричневые, желтые и туманные. Иногда зеленые. Вы бы их полюбили…

Ваш Ч. П.»

Думаю о масштабах жизни Хемингуэя, закончившейся самоубийством. И о Павезе, жившем на этой земле между Турином, Бельбо и Римом.

Так я пытаюсь пережить ночь без сна.

Орацио ночует в другом доме. Жители поселка сделали всё, чтобы он спал на одном склоне, а я на другом, с восхищением слушая раскаты грома.

В 9:53 мы садимся на поезд в Турин. В 14:00 ему нужно начать работу в отеле «Рома».

На рассвете, в 5:16, пошел дождь. В комнате всё еще жарко. Я потею.

Много лет назад я переводила рассказ «Ланге». В нем отражена суть романа «Молодая луна». Именно этот рассказ привел меня в край Ланге[20]20
  Здесь речь идет о последнем романе Павезе «La Luna e i falò» («Луна и костры»), действие которого происходит в Ланге, районе региона Пьемонт.


[Закрыть].

У Нуто нет фотографии «женщины с хриплым голосом». Как бы я хотела гулять среди виноградников под летним дождем!

Роза приходит ко мне в номер. Спрашивает, почему я не сплю.

– Работаю, – говорю я.

Она спрашивает, где я ела. (Отныне я вообще не буду есть.)

Спрашивает, когда я вернулась домой. Где буду есть завтра.

– Сегодня возвращаюсь в Турин, – говорю я.

Розе семьдесят пять. Она живет одна в этой квартире. Ее дочери тоже в Бельбо.

Она кричит громче меня, когда говорит. Очень худая. На каждое окно она повесила четки, на каждое зеркало – цветное фото Папы, а над кроватями – Мадонну, кормящую Иисуса.

В белом кружевном пеньюаре она стоит передо мной.

– Это рукоделие снова в моде, – говорит она. Надевает мои туфли. – У меня тридцать восьмой размер, – добавляет она.

Я кричу, подражая той птице в саду, и спрашиваю, чей это крик.

– Павлина, – отвечает она.

– К нам приезжали из России, Японии, Новой Зеландии. Ты первый человек из Турции, который приехал сюда ради Павезе, – говорит Нуто.

Откуда я? С холмов Босфора? Из Праги? Из могил моего литературного мира?

Соседи разговаривают. Когда всю ночь не спишь, как приятно слышать на рассвете их голоса. Роза снова встает.

– Какой прекрасный дождь. Боже, какой прекрасный дождь. Дева Мария снова дает воду, – говорит она. – Понимаешь?

– Jesus Christi, – отвечаю я.

Санто-Стефано-Бельбо продолжает жить в средневековой традиции. В моменты, когда моя вневременность пробуждает порывы к смерти, я люблю этих людей, чья живость помогает мне.

Как и во всей Италии, в этих местах продают разную технику, здесь построили новые здания, но Нуто держится за старое. Его мастерская полна скрипок, контрабасов, виолончелей – всё сделал он сам. Стол с ножкой в форме змеи накрыт скатертью. Подняв ее, я вижу ноты «Аве Мария» Шуберта, вырезанные на столе.

– Павезе любил Вивальди и Бетховена, – говорит он. – Я прихожу сюда, чтобы убить время. Моя жизнь давно закончилась.

– Жизнь никогда не заканчивается, – отвечаю я.

После обеда мы сидим в тени навеса Нуто. Нуто, Орацио, Бийола и я. Мимо проходят две похоронные процессии. Цветы для каждой везут на отдельных машинах. За каждой – длинный кортеж автомобилей. Я читаю новости в газете от 28/29 августа 1950 года.

«Вечерний вестник», 28/29 августа 1950, 20 лир.

На первой странице слева – новость о его самоубийстве.

В 20:30 он пришел в отель. Принял двадцать две таблетки снотворного.

(Его тело в костюме нашли на той деревянной кровати. Только туфли он снял.)

«Я привязываю всех к себе и прошу прощения у всех. Слов нет. Только поступок. Отныне я не буду писать».

На следующее утро в 8:30 служащий отеля с кошкой нашел его таким.

Новость справа – из Белого дома.

Трумэн говорит: «Если Вена будет потеряна, Европа потеряна. Если Вена спасена, Европа спасена».

Третья крупная новость – о победе красных в Тэгу, Корея.

(Это напоминает мне о храбрых солдатах моей страны, погибших на фронте в Корее, не зная, где она. Моя первая встреча с войной. Только моя худая, сухая бабушка говорила, что война – ужасная вещь. А мы, дети, играли на улицах, крича: «Америка – брат».)

4 сентября в Турине рабочие готовятся к забастовке.

…

Землетрясение в Индии: 80 погибших.

Итальянский вор по имени Данте Спада, по прозвищу Тарзан, пойман в Ницце.

…

Два болгарских министра приговорены к пожизненному заключению, другие – к 8–15 годам.

…

В кинотеатрах Турина, куда Павезе ходил, чтобы скоротать время, иногда смотрят по несколько фильмов в день, в день его самоубийства шли:

«Чикаго»[21]21
  Имеется в виду фильм «Поддержка» (1949).


[Закрыть]

Режиссер Уильям Касл

Скотт Брэди, Джон Рассел, Дороти Харт

Universal International

…

«Малайя»

Спенсер Трейси, Джеймс Стюарт

MGM

…

«Говорящий мул»[22]22
  Имеется в виду фильм «Фрэнсис» (1950).


[Закрыть]

Дональд О’Коннор

– Смотрите туда, – говорит Нуто, указывая нам с Орацио на похоронный кортеж.

«Для меня смерть – ничто. Смерть – это ничто», – сказал Звево напоследок.

А самоубийство?

X

Орацио хочет дать мне номер триста пять. Я беру номер двести двадцать один. Этажом ниже, и окно выходит не на площадь Сан-Феличе, а на боковую улицу. Сначала на дверь изнутри я вешаю его полное боли лицо. Затем закрываю ставни балкона и окон. На подоконник выкладываю фотографии Бельбо тех времен.

В девять утра мы с Орацио спускаемся к вокзалу. На улицах еще не испарилась ночная дождевая влага. Жители поселка готовятся к воскресной мессе. Мои друзья, пожилые мужчины, надели свои лучшие костюмы. Самые выглаженные рубашки. Галстуки, выбритые лица. Старики, молодые женщины, дети – все полны праздничной радости.

Нуто, как и каждое воскресенье, после мессы вместе с женой будет обедать в ресторане отеля «д’Анджело». Неизменная полувековая традиция. Счастливые люди, прожившие всю жизнь в своем поселке.

Нуто, всех стариков и молодых мужчин, каждую женщину, всех жителей Бельбо, Розу, все холмы Пьемонта, виноградники, фасады домов, каменный мост над рекой Мора, раскаты грома, летний дождь, старые здания, стрекот августовских цикад, мир Санто-Стефано, дошедший до меня, до Стамбула, – всё это я сохраню в себе. Я вернусь, чтобы найти их снова. Однажды на земляной дороге у берега Моры я снова встречу Розу, которая идет на воскресную мессу.

В Турине мы переходим через пешеходный переход у вокзала. Проходим под галереями и входим в отель «Рома». Снова садимся в тот лифт, напоминающий гроб. Моя комната полностью обновлена. Никаких следов самоубийства. Но его самоубийство – этажом выше, в конце длинного, темного, узкого коридора, не так ли? Наслаждаюсь ли я этой болью? Почему я не ухожу из отеля? Почему я не в поезде, мчащемся по рельсам?

14:30.

В 17:00 я поднимаю трубку телефона.

– Я спала, Орацио, – говорю я и кладу трубку.

Телефон звонит.

– Забыл сказать, как ты прекрасна, – говорит Орацио и вешает трубку.

Через час я рядом с Орацио. В лифте думаю о словах, написанных Ахимом на внутренней стороне обложки книги «Тишина боли»:

«Прошлым летом мы взяли ее для тебя. В те дни, когда не знали, какие слова найти для Кристы. Теперь эти слова оставляют глубокие пустоты в моем сердце. Ахим. Конец марта 1982».

Я звоню Ахиму. Говорю, что, будь он здесь, мы пошли бы вместе в кафе «Платти», где бывал Павезе.

«Платти» – угловое кафе, не менявшееся с 1880 года. Я пью чай за одним из маленьких столиков, вынесенных под сумрачную галерею. Угол, где пересекаются улицы, о которых я читала в описаниях долгих прогулок Павезе, мечтала об этих улицах, едва вышла с вокзала в Турин. Я считаю шаги от кафе «Платти» до издательства «Эйнауди», где он работал долгие годы. Первая улица справа – Корсо Джакомо Маттеотти, вторая – улица Сан-Квинто, третья – улица Умберто Бьянкамоно. Первое здание здесь – издательство. Шестиэтажное. От кафе «Платти» – триста семьдесят шагов.

От кафе до отеля «Рома» – пятьсот девяносто восемь шагов. На двести семьдесят пятом и четыреста тридцать пятом шагах трамвайные пути пересекают путь под галереями. Дорога идет под темными крытыми галереями вдоль витрин магазинов.

«Эйнауди», кафе «Платти», отель «Рома» – всего девятьсот шестьдесят восемь шагов. Этот город, закрывающий себя от неба, ведущий человека из бетонных галерей в мраморные, скрывающий дождь, ветер, облака, тоже виновен в его самоубийстве. Я удивляюсь, что в своих текстах он не упомянул эту мрачную черту города. Его страсть к самоубийству, должно быть, заглушила в нем восприятие этой особенности. 21:12.

Орацио закончил работать. Теперь он здесь. Снимает очки. Эти стекла делают его глубокие черные глаза еще глубже. Он примет душ и в свои двадцать один год третий раз в жизни проведет ночь с женщиной. С женщиной, за которой я наблюдала.

Утренний свет не проникает в комнату. Впервые Орацио провел всю ночь с женщиной. Ты пыталась провести его через все проходы и двери своего тела, понимая, что не сможешь быть с ней снова.

Ты думаешь, как сильно люди этой страны угнетены религией и институтом брака. Понимаешь, что одной из причин, толкнувших Павезе к самоубийству, была святость католического брака. Ты думаешь, что многие женщины, спавшие с ним, не были по-настоящему женственными. Они не понимали, что сила мужчины зависит от их собственной женственности, что они могли бы формировать мужскую силу в той мере, в какой хотели.

Ты также думаешь, что его последний роман «Молодая луна» – это рано сформировавшееся, преждевременно написанное финальное произведение. Что делает человек, живущий ради текста, когда чувствует, что его тексты закончились?

«…Я больше не буду писать. С гордостью людей Ланге я начну свое путешествие в мир мертвых».

Турин, 19 июля, сады Валентино, 16:00.

Эти сады я нахожу такими, какими их себе представляла. Высокие, старые, тяжелые деревья с потускневшей зеленью вдоль берега реки По, соединенные между собой сады, маленькие кафе – всё это не изменило облика его времен. Столы, стулья, небольшие комнатки в казино сохраняют дух 1950-х годов. В те долгие, жаркие летние вечера этот одинокий человек сидел здесь, мечтая привлечь девушку из танцующих или работающих в казино. Не ждал ли он однажды долгие часы какую-то девушку под дождем перед этими садами, промокнув до нитки, но продолжая ждать, несмотря на ее отсутствие, и не заболел ли после этого надолго?

В этих садах я нахожу и проживаю не только его меланхолию, его безнадежность, его одиночество. Эти деревья, эта заброшенная зелень, застывшая в той же вневременности, что и тогда, подавляет, подавляет, подавляет.

Ни в одном месте никогда я не видела садов, так явно символизирующих одиночество. Даже в пригородах Стокгольма. Здесь есть что-то такое. В этом городе ощущается таинственная смерть. В этой зелени есть сила, которую я не могу назвать, определить, сила, от которой он должен был бежать, но не бежал, а, напротив, разжигал в себе страсть к смерти.

Конечно, эти сады напоминают мне и муниципальные семейные клубы Стамбула, куда я ходила в детстве с мамой и детьми других порядочных матерей. Мы ходили туда с другими детьми и их некрасивыми матерями, и я – ребенок – так скучала, скучала, скучала. Одному из тех детей диагностировали шизофрению, и до сих пор он не пришел в себя. Другой присоединился к фашистам и был убит во время государственного террора[23]23
  Имеется в виду волна репрессий, следовавшая за каждым военным переворотом в Турецкой Республике во второй половине XX века.


[Закрыть]. Еще один страдал нервным расстройством, окончил университет только в старости, а вскоре после получения диплома был застрелен где-то у Чёрного моря. Открытый лоб, крупная голова – таким был тот ребенок.

– Дни с тобой – необыкновенные дни, – говорит Орацио.

Он гладит меня по волосам.

После ливня то и дело проглядывает солнце. Но небо всё еще в серых облаках.

Из некоторых казино доносится музыка. Но даже музыка не оживляет эти сады. Напротив, она усиливает меланхолию. Без Орацио я утонула бы в горечи этих чувств. Эта зелень слишком наводит на мысли о самоубийстве.

Теперь здесь, в садах Валентино в Турине, я понимаю, почему в детстве мне было так скучно. Границы детства ужасны. Как холодные ночи детства. Его границы, невозможности, образы, неподвижность – эти узкие рамки детства ужасны. Ужасно, что взрослые считают себя взрослыми, а детей – детьми. В детстве не позволяют переступать границы детства. Но я понимаю, что и в детстве видела мир теми же глазами, у меня в голове были те же мысли, в сердце – те же чувства и интуиция. Годы лишь усилили интуицию, чувства, мысли, восприятие мира, нагромоздили их, вырастили в невыносимый обвал. Но теперь я не в тюрьме детства. Не в изгнании детства. Детство – это заточение. Как город Турин. Отрезок пространства и времени, из которого нужно бежать. Чтобы не отправиться в «путешествие в страну мертвых».

В садах Валентино я понимаю, что мое единственное счастье – в бегстве. От всего. От детства, от боли, любви, наслаждения, привычек, от всех ночей, всех дней, домов, браков, любых семейных уз, от каждой молодой луны, каждой страны, каждой границы, каждой ограниченности, каждой жизни, от этого мира и от иного мира. Каждую ночь я умираю. Затем, убегая от смерти, оживаю вновь. Каждые двадцать четыре часа – и жизнь, и смерть. И впервые за время этого путешествия, в окружении моих писателей, на их улицах, в их кафе, на бульварах, у их могил, в их домах, в краях, где они смотрели на мир, я чувствую, что двойственность, постоянно боровшаяся во мне, сливается в единое «я». Я постигаю всю бесконечность и безграничность вневременности, в которой существую, – позади и впереди меня. Иногда бесконечность кажется мне светом, иногда – серой линией. Но разве ребенок не видел этот свет на холмах Эсентепе?

20 июня, 8:36.

Поезд только что отошел от вокзала Турина. Орацио в белой рубашке и темно-синих брюках остался на семнадцатом пути. Его глубокие черные глаза, тончайшие руки, хрупкое тело, тонкие губы застыли на семнадцатом пути. Затем он исчез в направлении отеля «Рома».

Я еду через пригороды Турина. Скоро начнутся кукурузные поля.

«Тот день, когда я остановился в кукурузных полях, прислушиваясь к шороху длинных тонких стеблей, тот день, когда ветви колыхались в воздухе, я вспомнил что-то. Что-то давно забытое. За полем, на склонах, поднимавшихся вверх, за полем – пустое, совершенно пустое небо».

Этот проклятый самый великий одиночка на земле. Как сильно я его люблю.

Вчера я стояла перед домом его сестры. Виа Корсо Пасколи, 9. Звонила в звонок Сини-Павезе несколько раз. Огромное здание с пятью входами. В новом районе города. Сотни окон, за которыми живут сотни семей, – это здание выглядит невыносимо. Особенно в ярком свете июльской жары. Мария, восемьдесят четыре года, живет здесь с дочерью. Дочь никогда не была замужем. Сначала ухаживала за отцом, теперь за матерью. Я думаю о романе Павезе «Одинокие женщины»[24]24
  Имеется в виду роман Павезе «La bella estate» («Прекрасное лето», 1949).


[Закрыть]. Одни люди полны терпения, другие – нетерпения. Я из вторых. Рядом с этим унылым новым зданием я впервые радуюсь его самоубийству. Рада, что он не жил здесь, не переехал в эти новые районы города, не видел этих улиц, этих домов. Этих улиц и фасадов домов, пропитанных пугающе ярким светом. Зачем человеку терпеть такую жизнь? Зачем терпеть эту невыносимую тоску? Зачем терпеть этот яркий, вневременной свет? Зачем нести в себе тоску по самоубийству, рожденную вместе с ним?

«Бог дал мне великие таланты. Кому-то он дал рак. Кого-то создал глупцом. Кого-то отправил к смерти в детстве. Где величие Бога – неясно. Вот пять тысяч лир для священника из Кастеллана. Пусть рассказывает свои истории, пусть сам их слушает. Надеюсь, он хотя бы верит в то, что рассказывает.

Берегите себя. Что до меня, я чувствую себя рыбой в куске льда».

Написав это письмо, он идет в редакцию газеты «Унита», где работает.

Для заметки о своей смерти он сам выбирает фотографию. Медленно подготовленное, годами прожитое самоубийство.

Главное кладбище.

Теперь я вижу, как неясный желтый свет, что я видела вечно, растягивается в размерах, равных километровым стенам кладбища. Ничто так не поражало меня. (Я еще не была в концлагерях.)

Образ, превосходящий мечты и воображение. За этими воротами – рай, как его определяет католическая вера? Тишина. Кроме меня, нет посетителей. На километровых стенах – маленькие, маленькие гробовые ниши. На каждой – фотография умершего. На каждой – ваза. В каждой вазе – разноцветные пластиковые цветы. Эти ниши, гробовые ниши, фотографии умерших, цветные пластиковые цветы тянутся вдоль стен кладбища, насколько хватает глаз, спускаясь вниз. Я не могу даже представить, что за концом кладбища дышит Турин. Я рада, что он не лежит между этими стенами, где я вижу нечто за гранью смерти. Его могила – во внутреннем дворе. Зеленый мрамор. За мрамором – красная роза. В мраморных вазах по краям могилы – нетленные искусственные гортензии. На его надгробии тоже есть фотография. Полное боли, хрупкое, мое любимое лицо. Но почему я думаю, что это кладбище, эти искусственные гортензии, этот тяжелый мрамор не сочетаются ни с его личностью, ни с его поэзией? Почему я хочу видеть его могилу только среди холмов Пьемонта, ближе к земле, слышащей шорох кукурузных полей, не превращенной в камень?

В продолжение дня я гуляю с Орацио по садам Валентино. Когда внезапно начинается дождь, мы укрываемся под крышей одного из казино. Я смотрю на эти маленькие постройки, на столы и стулья тех лет. Чуть дальше юноша читает книгу. Хотелось бы, чтобы это был Павезе, но он читает Ницше, «Заратустру».

Я смотрю на реку По сквозь меланхоличные ветви старых, тяжелых деревьев. Крупные капли дождя, падающие на воду, создают удивительное движение. После дождя мы идем по асфальтовой дорожке, соединяющей сады. Орацио держит меня за руку. От горячего асфальта поднимается пар. Мы прикасаемся руками к асфальту. Горячо.

– Здесь красиво, – говорит Орацио.

Позже, стоя на мосту Умберто, я вижу единственный не удушающий вид города.

Нет. Нет. Этот город построен не там, где нужно. Он должен был расти вдоль реки и подниматься к холмам. Ни у одного города нет архитектуры, так сильно наводящей на мысли о самоубийстве, толкающей к нему, как у Турина. Нет. Закрыт для гор. Закрыт для реки По. Закрыт для солнца. Закрыт для неба. Закрыт для дождя. Закрыт для звезд. Закрыт для ветров. Закрыт для всякой открытости и простора. Закрыт для дыхания. Спрятан за галереями, закрывающими всё небо. Галереи с мраморным полом, поддерживаемые тяжелыми каменными колоннами, с потолков которых свисают лампы, ведут к большим, пышным магазинам, к старым кафе с их стульями и столами, к площадям, где стоят пугающие статуи и большие каменные львы. На площадях нет людей. Серые и земляные штукатурки старых зданий всё темнеют, неся в своей тяжести невыносимость времени.

Я смотрю на лестницу первого дома, где он жил, на улице 20 Сентября. Внутренний двор едва пропускает слабый свет. Пустота, ведущая к этажам, тонет во тьме.

С противоположного тротуара я смотрю на его последний дом на Виа Ламармора, 35. Каждый вдох здесь повторяет его самоубийство. Из этого дома он пошел в отель «Рома». Каждая улица замкнута в себе. Каждое здание. Каждый камень. Каждый большой мраморный кусок тротуаров, идущих вдоль галерей, замкнут. Те, кто строил этот город, должно быть, были врагами природы, гор, солнца, облаков, серости сезонов, реки, неба, синевы, дождей, ласкающих порой ветров. Они превратили природу в камень. Заключили человека в созданное его руками. Большие деревянные двери вдоль галерей открываются в пугающие коридоры старых зданий. У этих зданий и бесконечных коридоров нет человеческого масштаба. И страх, страх, сотканный в этом городе, заканчивается на третьем этаже отеля «Рома». На этот этаж и сегодня поднимается тот же лифт, на котором он ехал к смерти. Выйдя из лифта, в темном, без света, коридоре ты доходишь до той комнаты. Открываешь дверь. Тайна просторной комнаты – комнаты самоубийства, с той же кроватью, – ждет тебя. Ты здесь, чтобы прожить его самоубийство? Ты поднимаешься и спускаешься на том же лифте.

Я должна уехать. Должна уехать. Должна уехать. Должна уехать. Должна уехать. Когда я уезжаю, я или поезд движемся через образы, города, деревни, кукурузные поля, горные хребты, вдоль берега озера, русла реки или серой морской глади, и незнакомые люди исчезают в противоположном направлении, отдаляясь от меня с каждым образом, только тогда я ухожу от конца жизни. От ее начала. Я должна уехать. В конце коридора, рядом с номером триста пять, в тайной комнате ждет самоубийство. Сады Валентино, ночи, одиночество, галереи, тяжелая зелень деревьев, длинные, бледные, желтые стены кладбища – здесь гаснет «Молодая луна». Маленький лифт, медленно поднимающийся, вся безнадежность, страсть к самоубийству заканчиваются там. Там одиночество растворяется в величайшем одиночестве. В ничем. И разве жизнь – не только ветер, не только небо, не только листья и не только ничто?

Берлин, август 1982.

Арнавуткёй, февраль 1984.