Текст книги "Путешествие на край жизни"

Автор книги: Тезер Озлю

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

III

«Он почувствовал, что мог бы вечно идти вдоль этой гладкой, как зеркало, поверхности моря».

Когда люди спрашивают, кем я работаю, замужем ли я, чем занимается мой муж, кто мои родители, в каких условиях я живу, я читаю на их лицах удовлетворение от моих ответов. И мне хочется закричать им всем: ваше одобрение – лишь поверхность, не имеющая ничего общего с моей реальностью. Ни стабильная работа, ни хорошее жилье, ни то, что вы называете «семейным положением», ни успех, ни признание не составляют моей истины. Я достигла этих простых вещей, потому что вы так устроили эту жизнь. Без всяких усилий. Возможно, даже не работая так, как мне хотелось бы. Достичь вашего порядка в жизни так легко… Но подлинный талант человека, вся его жизнь, кровь, разум, существование, отданные внутреннему миру, для вас не имеют никакой ценности. Вы позволяете человеку похоронить их вместе с собой. Но нет, я хочу, хотя бы молча, выкрикнуть всё это вам в лицо. У меня нет ничего общего с вашим порядком, вашим пониманием разума, чести, успеха. Я одеваюсь, чтобы ходить среди вас. И одеваюсь хорошо. Потому что вы уважаете тех, кто хорошо одет. Я работаю, чтобы быть среди вас. Потому что вы не позволяете мне работать так, как я хочу. Потому что вы не позволяете мне использовать мои инстинкты ни в какой работе. Я делаю это без усилий, и вы думаете, что я чего-то достигла. Всю жизнь вы заставляли меня грызть себя изнутри. Своими домами. Своими школами. Своими рабочими местами. Своими частными и государственными учреждениями вы грызли меня изнутри. Я хотела умереть – вы воскрешали меня. Я хотела писать – вы говорили, что я останусь голодной. Я пробовала голодать – вы вводили мне сыворотку. Я сходила с ума – вы били меня током. Я встречалась с человеком, с которым мы никогда не могли бы стать семьей, и всё равно становились. Я вне всего этого. Этим утром, покидая отель, где я единственная гостья, не зная, к какому автобусному или железнодорожному вокзалу, к какому аэропорту или порту мне идти, я чувствую, что я всё что угодно, кроме хорошего, успешного, упорядоченного человека.

Любая дорога. То, что эта дорога заканчивается в Стамбуле, – случайность. Я не выбирала ни город, ни страну, ни дорогу. Я нигде. И нигде не буду. Ничего не приму.

В этом отеле, напоминающем космический город, годы напролет будут останавливаться тысячи людей. Я – первая из них. Сижу здесь и смотрю на июльское небо, то и дело прикрытое облаками. Разговариваю с людьми. Смотрю на холмы, по которым тоскую. Разве не все холмы – мои? Не вся земля – моя? Не все люди – мои? Разве каждый человек – не я сама? Разве каждый не несет в себе свою любовь? Тогда зачем строить отношения только с одним человеком? Как только ты противишься привычным отношениям, тебя начинают считать чужаком. Прилагают все усилия, чтобы вытеснить тебя из общества. Это общество, эта масса, кажется, не замечает невыносимого отчуждения, которое формирует их существование. Я спасла свой разум из ваших рук. Это прошло. Я буду под своим небом, на своей земле. Я буду идти вечно вдоль ровного и бескрайнего горизонта земель.

Красивые, мелкобуржуазные или высокобуржуазные, яркие, эмоциональные, романтичные, волнующие, искренние, непрерывные, развивающиеся человеческие отношения, отношения в паре никогда не были моей отправной точкой. Такие отношения, постоянные браки, я всегда считала и буду считать ошибочными, ложными институтами общественного порядка. Я сопротивлялась и буду сопротивляться им. Если я кажусь вам соответствующей вашим институтам, то лишь потому что я верю: только так можно сопротивляться. Чтобы противостоять тому, что вы называете успехом, я должна быть как минимум так же успешна, как вы. Иного способа существования я не хочу. Я живу, чтобы изменить человеческие отношения. Нет мгновений ужаснее и безнадежнее, чем те короткие моменты, когда я поддаюсь отчаянным мыслям, что ничего не изменится.

Но всё изменится. Как меняются горы, моря, океаны, озера, равнины, степи и пустыни земного шара, русла рек, ледники, города и деревни, так изменятся и человеческие отношения. Настанет время, когда от человека не будут ожидать дел, противных его инстинктам. Жизнь по правилам – это лишь неподвижность. Ничто иное. Вчера я так сидела на террасе нового отеля. Грелась под солнцем ненасытного мира. Смотрела на его ненасытный свет. Думала о ноябрьском небе. Об облаках над широкой лесной поляной. Обо всех оттенках серого, темных и светлых, в густых облаках, приближающих зиму. О голубизне в глубине маленьких просветов между ними. О путях света, льющегося из этих просветов, которые идут с ветром на запад. О бесконечности ненасытных облаков.

Вчера за мой столик подсели люди. Водитель грузовика, инженер отеля. Рабочие, которые строили там бассейн. Мы вместе пили кофе и коньяк. Один страдал от разлуки с женой. Любовь проходит, любовь приходит, говорили мы ему. Пили за все разлуки, за всю любовь. Как близки мне эти люди, с которыми я разделила мгновения одного июльского дня лишь раз.

Когда солнце клонится к холмам, мы снова на террасе. Снова пьем кофе и коньяк. Один говорит, что его зовут Зоран, и это значит «солнце восходит».

Сейчас восемь утра. Я прерываю писательский процесс. Пора идти. Мне нужно видеть новые картины. Идти, пока не найду картину, которую приму, которая заполнит сомнения внутри меня. На этот раз – до Санто-Стефано-Бельбо. Тридцать два года назад там один писатель покончил с собой, и кажется, будто он ждет меня там. Увидеть холмы, дома, улицы его города, пожить в кусочке природы, что его формировала, – разве это не значит немного пожить им самим?

Я не вернусь на Е–5. Мне нужно идти другими дорогами. Каждая дорога, по которой я иду, должна быть новой.

Небо облачное. Рабочие потоком текут в сторону Турции. Я не могу понять. Не могу понять ничего из того, что происходит вокруг. Хотя ни одна ситуация не кажется мне незнакомой. Но ее невозможно постичь, принять. Человек принимает лишь свои собственные ценности. И они так отличны от общих жизненных суждений… Годы напролет тащить на себе жизнь, противоположную этой, совсем не просто. И легко, и невозможно. Единственное, что мне не чуждо, – мое собственное существование. Возможно, это моя единственная радость. Мое единственное средство связи. Если я не постигну себя, всё мое существование потеряно.

«Единственный грех – не постичь того, что ты сделал».

Везде снуют люди, которые едут в отпуск или возвращаются из него. Арабы, немцы, турецкие рабочие, югославы, люди всех наций. Перед отелем останавливается большой автобус, полный турецких рабочих. Все работающие люди естественны. Люди в отпуске невыносимы, где бы они ни были.

Мне нужно вернуться в свои стены. Жизнь под открытым небом не для меня. Я могу смотреть на небо только из-за своих стен. Найти море, как в Генуе, мне не удастся. Я понимаю, что всё мое окружение и окружение мне подобных – это лишь пространство в пределах наших стен. Наши пляжи, улицы, деревья, любовь ограничены лишь нашими мыслями. Весь наш мир. Нигилизм моей юности, когда мне не было и двадцати, теперь, в момент, когда я покидаю этот большой отель у дороги, возвращается как самая сильная вера. Тогда я видела мир так же, как сегодня, как сейчас, как он простирается передо мной на Е–5.

Моросит дождь.

Пшеница скошена, сложена в скирды на поле. Юношей нет. Юношей, танцующих с флагами. Я не люблю флаги. Не любила их и в детстве. Сегодня нет и солнца, что вчера грело. Зоран не взошел.

Автобус идет из Стамбула. Из него выходят полные женщины в длинных цветных юбках. Они несут большие бутылки воды. Все эти люди много едят и пьют много воды.

В облачное, июльское утро под моросящим дождем я тоскую по Санто-Стефано-Бельбо. По Турину. Я отказалась от Средиземного моря, от солнца, от побережья. Это всё – для отпускников. А я вижу всю жизнь под открытым небом как отпуск. Даже работу. Возможно, чтобы отдалиться от жизни людей разных стран, мне нужно превращать ночи в дни, а дни – в ночи.

Какая необходимость делает всё таким сложным? Слова. Быть всем одновременно: женщиной, мужчиной, ребенком, взрослым, морем, солнцем, ночью, утром, страхом, смелостью, бесконечностью, ограниченностью, тьмой, облаком, любящим, любимым, идущим, стоящим, понимающим, непонимающим, рожденным, нерожденным, сущим и несуществующим ничем.

Мы едем в город на машине одного из работников отеля.

Город называется Ниш.

Он останавливается перед газовой заправкой.

– Машина работает на газе, – говорит он.

То, что машина не останавливается у бензоколонки, – уже радостное разнообразие. По радио передают прогноз погоды на сегодня. Я не понимаю ни слова. Дождь продолжает моросить. Я почти достигла своей обычной дневной усталости. Зуб продолжает болеть. В очереди на заправку скопилось много машин.

Тихие, простые люди. Они не похожи на отпускников. Но когда отправляются в отпуск, становятся такими же, как все. По радио звучит знакомая мелодия.

Всемирный чемпионат по футболу сегодня не звучал у меня в ушах. Это величайшее счастье. Может, до следующего чемпионата я покину этот мир.

Теперь английская песня. Американский английский звучит как родной в каждой стране.

В Нише, волоча за собой чемодан, я ищу аптеку. Я в городе, напоминающем пригород Стамбула. Или я в Стамбуле? Толпа вокруг – как в любом городе моей страны. Товары в магазинах, крестьяне, делающие покупки на субботних улицах, деревня, смешавшаяся с городом, девушки, иногда привлекающие внимание своей красотой и хорошей одеждой.

Я покупаю обезболивающее и антибиотик. Снова волочу чемодан по улицам.

Зачем я здесь? Я далеко от всех. В этом городе, в этой стране, где у меня нет знакомых. Я устала. Если бы не устала, было бы хуже. Но зачем я здесь? Чтобы складывать слова одно за другим? Чтобы испытывать свои границы? Или чтобы в конце такого путешествия рухнуть от усталости в каком-нибудь отеле? Как бы ты хотела исчезнуть в городе, где тебя не знают… Но это не так просто. Досыта ли ты вдохнула ветра? Спроси себя… Досыта ли ты нагляделась на облака? Достаточно ли ты покричала?

Женщины в черных платках напоминают мне о национальных меньшинствах Стамбула, которых становится всё меньше.

Я вхожу в отель «Амбассадор».

На входе полно усталых турецких рабочих. Тех, кто возвращается из Турции или едет туда. Вечно усталые люди.

Я тут же выхожу из отеля.

Много лет назад, в одном из путешествий, в те годы, когда я смотрела на мир мрачными глазами, я провела ночь в этом отеле. Старинное, заплесневелое, пугающее, жуткое воспоминание. Но сегодня, в своем одиночестве, я так сильна и счастлива! Несмотря на ужасную зубную боль. В поиске. Как я независима в любой момент этого путешествия к пределам моих границ. Как глубоко я чувствую свое одиночество. Как я счастлива.

Все самолеты полны. Я сижу в кафе, которым управляет одинокая пожилая женщина. Принимаю лекарства. Эта зубная боль – бунт моего странного организма. Чтобы заставить меня забыть о других чувствах, болит зуб. Пусть он перестанет болеть. Я ничего не помню. Не тоскую. Не хочу.

Сегодня я не успею на рейсы в Рим и Милан. Я перебираю все рейсы: Стамбул – Нью-Йорк – Чикаго; самолет из Сиднея приземляется в Стамбуле. Югославия – Китай, Югославия – Кувейт, Югославия – Англия, Югославия – Франция, Югославия – Скандинавия, Югославия – Голландия, Югославия – Бельгия, Югославия – ФРГ, Югославия – Австрия (Вена), Югославия – Италия, Югославия – Испания, Югославия – Турция – Египет – Сирия, Югославия – Ливия – Мальта – Тунис, Югославия – Алжир, Югославия – Ирак – СССР – Польша, Венгрия, ГДР, Болгария, Чехословакия, Албания, Румыния. Внутренние рейсы: мест нет ни на одном.

Беру билет на поезд до Венеции.

Теперь я сижу на втором этаже высокого здания в центре города. Думаю, что запутаннее: это место или Турция? Почти одинаковая путаница и там, и тут. Передо мной снова памятник победы. Победа одной страны – поражение другой. Победы и поражения проходят через человеческие смерти.

В ресторане – воздух, пропитанный сигаретным дымом. Тюль, грязные занавески. Грязные пепельницы. Воздух, которым не дышат. У всех во рту сигарета. Здесь нет уличных торговцев. Нет новых богачей с золотыми зубами, золотыми цепями на шее, в шелковых рубашках, живущих в больших машинах. Какое счастье – не видеть этих новых богачей, хотя бы временно.

Кричит ребенок. Я иду на вокзал. Воздух невыносим. Оплачивая счет, слышу:

– Откуда ты?

– Ниоткуда.

Потом он спрашивает, насколько меня интересует чемпионат мира по футболу.

– Нисколько! – кричу я.

Спускаюсь по лестнице, кто-то голосит мне вслед:

– Немка, немка!

В автобусе, который едет к вокзалу, глядя на выразительные женские лица напротив, я не ищу связей в этой чуждости, но мысли сами находят их. Не ищу словесных эквивалентов чувств и еду к вокзалу. Я чувствую себя лучше, потому что не на Е–5 и не в новом отеле. Потому что я снова нигде. Я не грущу. Но и не счастлива. Далека от эмоциональных бурь.

«Если бы все жили только разумом здорового человека, жить не стоило бы – было бы скучно. Напротив, прекрасно то, что мир под небом напоминает сборище безумцев».

На вокзале в Нише громкоговорители объявляют о поездах, которые следуют из Стамбула и в Стамбул. Все поезда связаны со Стамбулом. Я пытаюсь отдалиться от Стамбула, а всё напоминает мне о нем.

«Жизнь, – думаю я в такие утра, – вся жизнь – игра под солнцем».

На вокзале в Нише я между длинных вагонов. Здесь тоже есть люди, которые лезут по рельсам, чтобы добраться до перронов.

Один поезд состоит из вагонов, которые следуют из Мюнхена, Парижа и Южного вокзала Вены, другой – из вагонов с вокзала Сиркеджи, следующих в Мюнхен, Париж и на Южный вокзал Вены. Я сяду в этот поезд. Или не сяду? Воспоминания, мысли, тоска, от которых я пытаюсь отдалиться, шагая между двумя длинными черными вагонами, обрушиваются на меня вместе с ливнем, ждавшим весь день в облаках. Из окон длинных темных вагонов, стоящих на двух перронах, не виднеются ли усталые лица рабочих?

Движение. Хорошо, что я снова в движении. Я не иду. Меня несут по рельсам. Вдоль кукурузных полей.

«Но я, но я так далек от всех кукурузных полей и всех пустых небес».

В четверг я продвигалась вперед, теперь возвращаюсь назад.

Суббота, 10 июля.

Я вспоминаю четверг. Часы, когда я сидела между глубокой усталостью и сном, не закрывая глаз. Мгновения, когда я наслаждалась этой смертельной усталостью. Далекие расстояния, где я слушала кларнетные концерты Моцарта. Всё путешествие состояло из музыки Моцарта и смертельной усталости. В конце этого путешествия я встретила Зорана. Тысяча сорок один километр – не ради встречи с ним. Не ради забвения кого-то, не ради того, чтобы быть с кем-то. Лишь ради того, чтобы испытать себя на тысячу сорок один километр.

Я хочу взорваться. Развалиться. Распасться на куски. В купе напротив меня сидит отец с двумя детьми. Девочкой и мальчиком. Девочка старше. Они держат одинаковые соломенные шляпы. Отец говорит, что везет детей к морю. Вдруг я вспоминаю свое детство. Побережье Эгейского моря, города́ Эгейского моря, куда я ездила на старых, медленных поездах. Отца, который вез нас по горам Боздаглар в деревеньку Гёльджюк. У меня не было соломенной шляпы. Я любила поезда и в детстве.

Но в автобусах меня тошнило и рвало. Что я узна́ю в этом мире? – думала я. Однажды, годы, десятилетия назад, спускаясь на автобусе с Боздаглар в Гёльджюк, я увидела бледный труп утонувшего мужчины. Почему я вспоминаю это сейчас, в купе поезда, который идет к Триесту? Почему эти два ребенка с соломенными шляпами, которых отец везет к морю, заставляют меня вспоминать о той ужасной сцене, которую я никогда не забуду? Смотрят ли эти дети, как я в детстве, с любопытством и страхом на природу, горы, кукурузные поля, морскую гладь?

«Но я, но я так далек от всех кукурузных полей и всех пустых небес».

Поезд следует из Ниша в Белград. Во мне рождается радость при мысли о знакомстве с Турином, прогулках по его улицам. Но сначала я хочу почувствовать на коже ветры Триеста. Ветры города Итало Звево[13]13
  Итало Звево (1861–1928) – итальянский прозаик и драматург еврейского происхождения.


[Закрыть]. Звево, страстно любившего Аду и в романе «Дзено Козини» погрузившего ее в пучину несчастий. Любовь, противоречия, боль, слезы, самоубийство в литературе – ее насыщенная жизнь. Моя самая надежная эмоция, мой самый верный мир.

Теперь, среди холмов, исчезающих в сумерках, подготавливающих вечер, я погрузила свое конкретное и абстрактное существование в самую глубину, потеряла его.

Я принимаю лекарство от ужасной зубной боли. Я онемела. Боль немного утихает, затем внезапно наваливается с невыносимой силой. В купе этого поезда я не могу даже кричать. Так мы движемся к Триесту.

Я, усталость и зубная боль. Всё остальное забыто.

Путешествия удивительны. В непрерывности жизни они создают отдельные срезы жизненных сцен. Едешь через горы, едешь по морским побережьям, через города и ночи. Мимо людей. Видишь реки. Видишь людей. Появляются многолюдные или пустые вокзалы. Затем подъезжаешь к лесу. Может, к тому, мимо которого проезжала несколько дней назад. Город. Задумываешься: замечала ли я раньше красно-коричневую листву деревьев, их зелень, их наготу? У дороги стоит одинокий ребенок. С большим черным зонтом. На голове зеленая вязаная шапка. В руке ярко-зеленый пластиковый пакет. Рядом – две овцы, которых он пасет. Ребенок не осознает одиночества, пустоты, что его окутывают. И других миров. Целых миров, созданных каждым человеком. Путь продолжается. Путешествия – это пути, открывающиеся в новые миры, новые жизни.

«Он вдруг осознал, что перед ним раскрылось небо ночи. И глаза его видели лишь то, что утром он сядет в поезд и будет двигаться по землям под летним солнцем. Он видел, что его жизнь пройдет независимо, навсегда запершись за невидимыми человеческими стенами. Это и была граница, и всё молчание тюрьмы скрылось в ничто. В ночи».

IV

Я сижу на маленьком балконе гостиничного номера в Триесте. Передо мной – три большие крыши. Телевизионные антенны. Дымоходы. В небе – летние облака. Солнце пробивается сквозь них, достигая нас.

Воскресенье.

Без четверти десять утра.

Когда я встаю, вижу, как по обе стороны узкой улицы напротив поднимаются выцветшие желтые здания. Отходя от балкона, замечаю, как крыш становится больше. Городской воскресный пейзаж под дымкой солнечного света обрамляют крыши вдалеке. За ними простираются страны, через которые я проехала или откуда прибыла. Инстинкт вечно идти вперед следует за пейзажами мира.

Воскресенье в этом городе совсем не тревожит меня.

Ограда балкона доходит мне до плеч. Видеть с поверхности земли только этот балкон, только стены и крыши, а больше ничего – успокоение и счастье.

В последующие часы ты будешь гулять по улицам и переулкам города. По улицам, на которых ты гуляла по рассказам Итало Звево, о которых ты мечтала и размышляла. Тогда, в невыносимом хаосе Стамбула, читая Звево, как ты завидовала героям его романов, прогуливающимся по бульварам Триеста. В Стамбуле, где разрывались бомбы, где каждые день и ночь слышались выстрелы, где смерть находила людей в любой момент, единственным убежищем от невыносимой жизни были книги. Иметь возможность ходить по улицам города… Прогулки по городским улицам – один из прекраснейших даров жизни. В твоем городе, даже если бомбы не взрываются, не осталось улиц для прогулок. Тротуары, пешеходные дорожки, воздух, небо, витрины, морская гладь – всё заполонили машины и черная толпа. Есть ли город более чужой, чем твой собственный? Город, чью глубину ты так любишь, но не можешь жить в его настоящем, город, который ты постепенно отбрасываешь, и, отдаляясь, видишь лишь его единственный образ.

Теперь ты в Триесте, чтобы гулять. Море, которое является продолжением морей, увиденных тобой спустя месяцы, раскрывается в утренней прохладе, что позже сменится теплом.

Ты узнаёшь здешний запах водорослей, здешние ветры. Античная площадь перед отелем, оставшаяся со времен Средневековья, ждет меня своими кафе и галереями. К вечеру я буду там.

В моей кровати спит высокий, стройный, красивый юноша. Его присутствие всегда ощущается, но, когда подходишь к нему, касаешься его кожи, он исчезает, растворяется. Тела́, что тают, желания, что исчезают. Чтобы мое окружение не состояло лишь из неживых предметов – стен, кровати, кресла, телевизора, радио, картины, стакана, крана, раковины, ванны, занавесок, балкона, стула, неба, дымоходов, крыш, продолжений, желаний, воспоминаний, ожиданий или песен, – в кровати лежит и дышит кто-то. Его сон, голубая кровать, темно-синие тяжелые шторы, шелковое бархатное кресло, маленький телевизор, бар, коридор, умиротворяющая картина на стене, черно-синяя ванная превращают всё это в жизнь. Этот маленький балкон, круглый стол и серо-белые металлические стулья тоже живут его молодой, прекрасной живостью.

Этот спящий – моя собственная юность. Юность, которую я буду нести с собой до смерти, от которой не откажусь. Разве в юности я не была одновременно и старухой, и ребенком? Теперь я сижу на балконе в дымке летнего дня. А он спит за темно-синими бархатными шторами, во сне встречая день, что станет теплее.

Вчера ночью он обнял меня. Положил мою голову на свое плечо. Ночь. Когда поезд остановился на вокзале в Белграде. И когда я дошла до предела своих границ.

Теперь, когда тонкая струйка пота стекает по моим ногам, я переживаю красоту забытого чувства. Колокола церквей звонят каждый час. Иногда до меня доносятся голоса говорящих. Время от времени проезжает машина или мопед. Но тишину воскресенья не нарушает никакой шум.

Когда поезд остановился в Белграде, когда коридор заполнился североевропейцами и югославами, едущими в отпуск, когда брат с сестрой, державшие соломенные шляпы и ехавшие с отцом к морю, ужинали, пытаясь детскими глазами познать мир, пока их отец говорил без умолку, а четверо его друзей стояли в дверях купе и все вместе пили белое вино, с аппетитом уплетали хлеб и колбасу, сжимая их толстыми, грубыми пальцами, а позже, расстегнув пуговицы рубашек над большими, тугими животами, храпели, погрузившись в сон рядом со мной, – вот тогда поезд остановился в Белграде, а моя зубная боль достигла пика, и я проглотила четвертую дозу обезболивающего и третью – антибиотика, с тех пор как села в поезд.

Вдруг меня охватил жар. Всё мое тело, всё во мне болело. Я состояла только из обезболивающих, убийственной усталости, антибиотиков и расстояния, пройденного за шесть дней между Берлином, Гамбургом, Прагой, Веной, Загребом, Белградом, Нишем и снова Белградом. Жар был невыносим. Я почувствовала, что мое сердце вот-вот остановится.

– Тебе нужна помощь? – спросил грек напротив. – Что ты всё время глотаешь?

С усталым, изможденным лицом и невыносимой зубной болью я сидела напротив грека. На нем была белая футболка и желтые брюки. Молодой, худощавый. Волосы подстрижены в стиле Джона Траволты. Он читал греческий перевод немецких авторов, вроде Митчерлиха и Дитера Латтмана, которых не станет читать в переводе ни один иностранец. Позже в разговоре я узнала, что он не знает поэта своей страны, Рицоса. В своей юности он поразительно невежествен в мире. И в своем собственном мире тоже. Одет дорого, но незаслуженно. Это всё, что я увидела. Когда он спросил, нужна ли мне помощь, я не могла ответить. Не могла говорить, лишь показала на больной зуб.

Он тоже ехал в Турин. Не хотел пропустить концерт Rolling Stones. Он играет на гитаре и больше всего любит Rolling Stones. Ради них он поехал из Салоник в Турин.

Я провела ночь на его плече. Не потеряла сознание, мое неустанное сердце не остановилось. Свою голову, раскалывающуюся от усталости и боли, я положила на плечо двадцатиоднолетнего. Он дал мне мою юность, чтобы я могла перенести эту ночь, он понес меня к теплу, в котором я снова могла вспотеть. К вечеру он вернул мне живость, чтобы я могла пойти на площадь Триеста и улицы Звево. Этот человек, которого я видела лишь раз. Этот юноша, не знающий меня, был нежнее ко мне, женщине, чем мужчины, которых я годами держала ближе всех. Завтра я не поеду в Турин. Здесь я нашла свои ветры. Без десяти пять на площади начинает играть оркестр. Легкая музыка, поднимающаяся с площади, готовит человека к красотам ночи, зовет его, раскрывает объятия жизни.

Мы выходим из отеля на площадь Унита д’Италия в Триесте. Короткая прогулка. Маленький отрезок бесконечного пути. Мы на дорогах, что теряются в зеленых холмах вдалеке. Когда мы снова останавливаемся у моря, нас находят капли легкого летнего дождя. Порт напоминает мне порт моего города. Но здесь нет морского движения. Нет прекрасного шума кораблей. Всего миг я думаю о мысе Сарайбурну[14]14
  Сарайбурну (досл. «Дворцовый нос») – мыс, разделяющий залив Золотой Рог и Мраморное море в Стамбуле, Турция.


[Закрыть], на котором возвышается призрак Стамбула. О пристани Хайдарпаша, где мы с Кристой, Ахимом и Сюмом часами ждали паром на Принцевы острова, в то утро, когда Криста была еще жива. Я вспоминаю, как мы ехали на конной повозке по пустым улицам Большого острова. Дома́ с садами стоят в безмолвном ожидании летних гостей. Криста мерзнет. Мы все мерзнем.

Сидя в кафе на площади, я чувствую странное умиротворение. Дождь прекратился. Меня окружают люди всех возрастов. Никто из них не человек одиночества. Люди, живущие под солнцем. На широкой площади передо мной прогуливаются горожане, молодые и пожилые, красивые, загорелые, в модной одежде. Иногда сквозь толпу проходит сухощавая пожилая женщина в черном. В кафе входит пожилой мужчина в белом льняном костюме, соломенной шляпе и коричнево-белых туфлях – летняя элегантность приморских городов, напоминающая мне, как одевался мой отец в Гёльджюке. Затем я вспоминаю брата, который, надев коричнево-белые туфли, шел в кафе на Таксиме, чтобы встретиться с друзьями.

Голуби, неотделимые от образа Стамбула, тоже здесь.

Спокойствие грека передается и мне.

– Когда ты приезжала в Салоники? – спрашивает он.

– Тогда, когда ты родился, – отвечаю я.

– В тысяча девятьсот шестьдесят втором, – говорит он.

– Может, именно в тот год я и приезжала, была там одну ночь, – говорю я.

Я не думаю о том, как город меня встретил. Я вообще не думаю о том, как меня кто-то встречает. Возможно, это эгоизм, но теперь меня волнует лишь то, как я сама, я одна, встречаю всех и всё. Я считаю, что заслужила такое право. Я дала его себе сама, как в юности дала себе право спать с тем, с кем хотела. Самую прекрасную и изящную сторону нашего существования, желание быть рядом с кожей другого человека, я никому не позволяла ограничивать.

– Ты приятная женщина, – говорит он.

Знать, пусть лишь мгновение, хотя бы одно лицо среди всех этих незнакомых лиц – это чувство, приносящее удовлетворение в уюте теплого летнего вечера.

Звонят колокола. Без четверти семь.

Перед выходом из отеля, расчесывая волосы, обрамляющие мое усталое лицо, перед зеркалом, я вспоминаю о школьнице в турецком Гереде, крахмалящей белые школьные воротнички и тафтяные ленты, о студентке, выкрикивающей героические стихи в праздники, о девушке, бегущей из города в город, ищущей мир; об усталой домохозяйке, о женщине, которую любили и били два мужа, которая любила и била двух мужей, которую обманывали два мужа и которая обманывала их; о женщине, чья сила черпается из ее собственного источника, о человеке, которого никогда не выбросили за пределы жизни. Единственный, кто может ее вытолкнуть, – это она сама. Ты сделала конец жизни началом, говорю я себе… Пыталась умереть – ты сделала это в восемнадцать, чтобы напугать своим прекрасным юным телом тех, кто найдет твой труп, чтобы сказать: вот, забирайте эту безжалостную жизнь. Тебя вылечили. Они хотели заставить тебя жить их еще более безжалостной жизнью. Теперь и ты безжалостна.

Позже ты испытывала границы разума, говорю я. Потому что границы разума были скучны, их не хватило бы на всю жизнь. Нужно было обрести еще одно измерение, недоступное другим. Измерение, выходящее за пределы разума, достигающее большей глубины.

Я думаю о том, как с юных лет меня привлекали измерения безумия, о том, насколько искренним и смелым был мой шаг в эту сторону. В моей жизни есть лишь одно иное измерение – то, которого нет ни у кого. Измерение, которого никто не достиг, потому что не хватило смелости. Так как никто не мог решиться навредить себе, то они все тащили за собой всю жизнь, не сумев выйти за границы. Я знаю глубину безумия, говорю я. Тонкую грань между разумом и безумием. Как линию горизонта, где сливаются небо и дымка Средиземного моря. Как границу, на которой не понять, где кончается море и начинается небо. Пусть никто не смеет говорить мне, что я эгоистка. Каждый «я» эгоистичен, как каждый «сель» – сельский.

Каждое явление, каждое существо таково, каким может быть. Голуби летают. Оркестр в кафе играет романтичные, чувственные мелодии. Песни, пробуждающие тоску, вызывающие утраченные желания. На площади Унита д’Италия в Триесте рота солдат начинает церемонию с флагом. Колокола отбивают семь. Оркестр играет «Bésame mucho».

– Ты знаешь эту песню? – спрашивает грек.

– Да, знаю, – отвечаю я.

Всей своей юностью, утонченностью, красотой он предлагает себя мне, сидя на стуле напротив. Безмолвное существо. Что мне с ним сделать? Я ничего ни от кого не хочу. Пока летние люди гуляют по площади, выгуливают собак, заходят в кафе и выходят из него, разговаривают друг с другом, он гладит мою руку. Пока дети играют в мяч, катаются на велосипедах, голуби летают, он слегка касается моей левой ноги. Я предложу ему прогуляться.

Мы идем по короткой дороге к морю. Солнце стоит прямо напротив холмов, поднимающихся в дымке. Это, должно быть, те холмы, о которых писал Звево в «Дзено Козини»[15]15
  Автор имеет в виду роман Итало Звево «Самопознание Дзено» («La coscienza di Zeno», 1923).


[Закрыть]. Холмы, по которым Ада гуляла с мужем Гвидо. Холмы, где Дзено из ревности думал столкнуть Гвидо в пропасть.

Мы проходим через тишину воскресных улиц. Деревянные ставни старых домов, стоящих вдоль узких улочек, ведущих к холмам или по их склонам, закрыты. Вот я поднимаюсь на склон холма. Вспоминаю, что месяцами не взбиралась ни на один холм. А ведь я родом с холмов и склонов Босфора. На «Фиате» кот спаривается с кошкой. Окно первого этажа какого-то дома открыто. Женщина в кровати. Мужчина на кухне. На полке – транзистор. Пахнет растениями островов. Солнце опускается к большим темно-зеленым могучим соснам. Мы на холме Сан-Джусто. Я делаю записи в блокноте. В нем же нахожу цитату Звево, которую ношу с собой с самого отъезда из Стамбула: «Никогда не быть спокойным – возможно, это моя судьба».

Колокола отбивают восемь. Солнце еще не достигло вершин сосен. Сквозь ветви я вижу красно-оранжевые лучи, которые оно отбрасывает на Средиземное море. Это заставляет думать о сотворении мира. Каждый миг этого мира так насыщен. Если уметь смотреть.