Текст книги "Путешествие на край жизни"

Автор книги: Тезер Озлю

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

II

Передо мной – пшеничные поля.

Я единственная гостья в большом новом отеле. Сижу на просторной террасе. После завтрака поднимаюсь в номер, опускаю алюминиевые жалюзи. Голубизна и белизна комнаты становятся гуще. Пытаюсь уснуть. Странная боль, достигающая невероятных размеров, нарастает в этих сумерках. Словно есть чувство, от которого я не могу отделаться, человек, от которого не могу оторваться. В прошлом, в настоящем, в будущем. Или я в путешествии за этим чувством, которое тащу за собой через всё мое существование.

«Все тонкие чувства, все привязанности, всё желание отдать себя он был вынужден держать в сердце, как в тюрьме, тяжелым грузом».

Разве не так всегда? Когда мы хотим излить нашу любовь, взлеты и падения чувств, в том виде, в каком мы их ощущаем, на другого человека, разве мы не запираем их в себе? Кто отвечает на эту любовь? Начало отношений, их продолжение – разве не самое сильное их ограничение? Может, лишь разлука приносит открытость, глубину? Я не могу защищать нечто противоположное моим чувствам. Мне нужно обрести дистанцию, вновь найти мир моих мыслей. Я всегда избегала чувств, сосредоточенных на одном человеке. Мое бесконечное желание любить я всегда старалась распределить между всеми людьми, подарить каждому человеку. Иногда я ненавидела всех. Кроме себя.

Теперь я в потоке чувств, которые нужно глубоко осмыслить. Словно я растягиваю свои чувства на километры, превращаю их в бесконечность дорог. А ведь я должна превратить их в слова.

В три часа ночи, проснувшись (так как у меня впервые появились часы, которые идут правильно, я постоянно на них смотрю), я подумала, что у меня хотя бы есть слова, чтобы преобразить боль. Но что делают другие со своими страданиями, переживаниями, бессонными ночами, надеждами и безысходностью?

Я поднимаю алюминиевые жалюзи, и свет югославского дня наполняет эту бело-голубую комнату. Вчера вечером я стала первым постояльцем, занявшим этот номер.

Солнце греет. Я недалеко от города Ниш. Я единственный гость в этом большом новом отеле. К вечеру приедут другие.

Передо мной, за цветами террасы, тянется трасса Е–5. К вечеру усталые путники выйдут из машин. Все они знают, куда едут и откуда. Они умоются, поедят, лягут спать. У них не будет сил любить, думать, читать или писать.

Мне нужно отдалиться от себя. Я медленно спускаюсь на террасу. Сначала сажусь в полутень. Официант приносит кофе и минеральную воду. Затем я пересаживаюсь за столик в первый ряд, рядом с геранью. Хочу видеть окрестности и дорогу. Солнце то ныряет за летние облака, и тогда дует прохладный ветер, то вновь сияет, обжигая кожу. Солнце – должно быть, величайшая из сил. Сильнее меня. Но без моей собственной силы я не смогла бы ощутить его мощь. И вот я сижу за вторым столиком у лестницы, ведущей на террасу, и пишу.

Передо мной – пшеничные поля.

Затем я перевожу взгляд и мысли на отель. И снова возвращаюсь к пшеничным полям. Пшеница скошена. У дороги она сложена в скирды.

С детства я не могла вдоволь насмотреться на скирды пшеницы. В детстве, в прохладные летние дни на высоких плато, я каталась на молотилках, дробящих пшеницу. Я с восхищением смотрела на золотистые зерна. Тогда пшеничные поля были моими морями. Моими городами, бульварами. Моими железнодорожными путями.

Время от времени официант подходит и говорит со мной. Или с самим собой. Не знаю, насколько его слова достигают меня.

По лестнице, ведущей на террасу, поднимается пара. Мужчина слегка придерживает женщину за талию. На террасу этого нового отеля, где я остановилась в номере сто три накануне вечером, чтобы подумать.

Я не спала всю ночь. После путешествия в тысячу сорок один километр я перешла естественный предел усталости и старалась достичь обычной дневной усталости в глубине ночи. Затем – покоя, а за покоем – сна. За всю жизнь я ничего так не ждала, как сна. Только в те дни, когда бессмысленность и боль достигали бесконечной случайности, я спала глубоким, долгим, изнуряющим сном. Пока не просыпалась усталой, без желания, без надежды.

Теперь здесь, под югославским небом, перед пшеничными полями, уходящими к Стамбулу вдоль шоссе, превращая внутренние чувства в слова или делая внутренние слова видимыми, я пытаюсь восстановить естественную связь с жизнью, мир, созданный мной самой, дистанцию, которую я выстраиваю, не позволяя внешнему миру ранить меня, пытаюсь вновь обрести прежнюю сбалансированную боль жизни. Я еще не достигла естественной дневной усталости. Я отпускаю себя. На мгновение откидываюсь назад. Закрываю глаза. Чувствую тепло. Ветер сдувает бумаги. Я их поднимаю. Снова беру ручку. Усталые рабочие, едущие из Германии в Турцию, сидят у пшеничных полей вдоль Е–5, пытаются отдохнуть. Им это не удастся. Они никогда не смогут отдохнуть. Даже их смерть не будет отдыхом. Это люди, у которых отнята и жизнь, и смерть. У них нет хозяев. Кроме денег, машин и обносков из больших магазинов, у них нет ничего за пределами их израненного внутреннего мира. Этой ночью, первой гостьей номера сто три нового отеля, лежа в своей усталости, глядя на пустую вторую кровать напротив, я словно ощущала чье-то дыхание и глубокий сон. Я думала о счастье тех, кто спит глубоким сном. Или это она спала? Разве мы не приехали в отель вместе? Нет, я одна. Кроме мучительной зубной боли, что дает о себе знать уже пять дней, со мной ничего нет. После многодневных головных болей. Головные боли – часть меня. Я привыкла жить с ними. Но как может человек, который за последние четыре дня перелетел из Берлина в Гамбург и в тот же день вернулся поездом из Гамбурга в Берлин; который, поспав четыре часа, отправился с Восточного вокзала в Прагу; который всю ночь, лежа между сном и явью, смотрел на нее, курящую напротив, бродил по Праге весь день, вечером выехал, ночью прибыл в Вену, проехал путь Вена – Загреб – Белград и добрался до Ниша, – как этот человек может вынести настолько невыносимую зубную боль?

Долгий сон в Вене, возможно, и снял бы усталость, но к жизни бы не вернул. Покинув отель, бесцельно бродила по улицам. Шесть часов просидела в кафе. Днем, уже довольно поздно, ты пришла.

– Чуть не прошла мимо тебя, – сказала ты.

Теперь ты видишь пшеничные поля у трассы Е–5. Студенты собирают урожай на полях. Они держатся за руки, образуя круг. Поют песни. В руках – красный флаг. Утром ты видела этот красный флаг у поля. Думала, это предупреждение для усталых турецких рабочих за рулем, не связывала его с политикой.

В югославский день, напоминающий прохладные летние дни на высоких плато, ты чувствуешь себя хорошо. Лучше, чем могла бы.

Мы выходим из кафе на Кёртнер Ринг. На широкой пешеходной улице садимся в другом кафе. Я стараюсь не замечать перемен в Вене. Но невольно вижу величие и пышность зданий. Воспоминания сами себя растравляют. Какие чувства вызывали эти великолепные здания в том первом европейском городе, куда я приехала? Чувства, чувства, чувства. Оставь города, их величие, их бедность, оставь дороги, вокзалы, людей, чужаков, любимых, детство, умерших в далеких краях, оставь, оставь, оставь всё то, что гложет тебя внутри. Смотри, куда уходит небо. В какие времена. В какую бесконечность. Иди.

Спустя двадцать один час после приезда, покидая Вену, я вижу на перекрестках оживленных трасс чернокожих людей из далеких и бедных стран, продающих газеты, и они снова рождают во мне боль. Трудности их жизни, бедность, что загнала их в Центральную Европу, вызывают гнев из-за незаслуженно полученного счастья и комфорта. Противоречия так переплетены, что их не разрешить ни уходом, ни отставанием. Они растут. В глубине гнева, в боли беспокойства.

Часы на дороге показывают семь. Долгий день еще не дошел до ночи, даже не приблизился.

Она просит найти на карте города улицу, по которой мы едем. Я не разбираюсь в картах. И не хочу иметь с этим городом ничего общего. Более того, мой отель находится в весьма понятном месте. Прямо напротив боковой стены Южного вокзала. Три дня назад я проехала путь Берлин – Гамбург – Берлин, Запад – Восток – Прага – Вена, и теперь собираюсь покинуть этот город. Я стараюсь стереть впечатления, которые он на меня производит, а меня просят найти на карте улицу, по которой мы едем. Какая улица? Какой город?

«Эти люди стремятся к одной вещи – к свободе. К независимости личности перед лицом неразумных оков общества».

Чувствовала ли ты это в жизни, в ее мгновениях? Свою независимость, возможность жить хотя бы для себя. Не разрушая, не раня, не уставая, не сдаваясь. Есть ли другой способ примириться с жизнью?

Мы четыре раза возвращаемся по той же дороге. На дорогах ремонт. Я забираю чемодан из отеля. Мы выезжаем. Часы показывают семь. За двадцать один час в городе ты поспала, позавтракала, выпила чаю и шесть порций рома, ты счастлива, ты ничего не восприняла у этого города, ты не считаешь, что вернулась сюда, ты уезжаешь, не получив ни одного впечатления. Ты ни с кем не говорила. Приехала и уезжаешь.

Мы проезжаем через леса, деревни. Последние лучи дня отражаются на кукурузных полях. Ты вспоминаешь перевод рассказа, сделанный много лет назад. «Кукурузное поле» Павезе.

«Всегда найдется улица еще пустыннее. Иногда я останавливаюсь, чтобы посмотреть на такую улицу. Потому что в этот момент, в своей потерянности, я будто не узнаю ее. Солнца, легкого ветра или чуть иного оттенка пастели, окрашивающей небо, достаточно, чтобы не знать, где я».

Едем. Едем. Едем. Едем. Молча. Свет дня давно угас. Темнота. Мы пересекли границу. Ночь продолжается. Вместе с дорогой растет усталость. Тысячелетняя усталость. Пока мы не останавливаемся неподалеку от Загреба, под высокими зданиями, где на площади припаркованы другие машины.

– Здесь я буду спать, – говорит она.

Я здесь ни за что не смогу уснуть. Прошло восемнадцать часов, с тех пор как я оделась, и всё это время я сижу. Мне нужно раздеться. Я могу вырвать глаза из орбит. Выдернуть волосы, выплюнуть больной зуб, оторвать затекшую шею, голову, уставшую от мыслей.

Я на вершине, в одиночестве, на самом краю. Не могу спуститься. Не могу жить. Не могу умереть.

Она вела машину без остановки девять часов. Путешествие в себя. Желание достичь своих глубин. Под невыносимым давлением тревоги двадцатилетнего возраста, которую невозможно утолить. (Но почему я, в свои сорок, всё никак не завершу путешествие в себя?) Не завершай, не завершай. В двадцать лет человек либо принимает неразумный порядок общества, либо просто существует. Он не хочет приспосабливаться, он хочет быть. Он едет. Испытывает границы. Я тоже еду. Я еще не встретила ничего, к чему бы смогла приспособиться.

Она откидывается на сиденье. Запрокидывает голову. Зажмуривается. Окна высоких зданий темны. Горят только уличные фонари. И фары машин, едущих по Е–5.

На террасе отеля у Е–5, где я единственная гостья, я заказываю еду. Так как с воскресенья я проехала по маршруту Берлин – Гамбург – Берлин, Западный Берлин – Восточный – Прага – Вена – Загреб – Белград, через ГДР, Чехословакию, Австрию, Югославию, и добралась до этого отеля у границы Болгарии, достигнув крайнего оживления из-за чрезмерной усталости, я прикладываю усилия, чтобы что-то поесть.

Чтобы вновь устать.

Официант приносит красную скатерть и пытается накрыть ее еще одной, белоснежной, совершенно свежей.

– Скатертей не нужно, – говорю я.

– Извините, здесь отель первого класса, – возражает он.

Нас обеих «первоклассность» смешит.

Мои часы настроены на летнее время. В Югославии летнего времени нет. Часы показывают 15:15. Я не могу разжевать кусок во рту. Зуб так болит. Если закрою глаза, может, усну. Нет, нет, я не усну ни на мгновение, пока все слова не выйдут из меня.

Мне нужно вернуться в то мгновение, когда она, остановив машину у высоких зданий, откинувшись назад, сразу погрузилась в глубину сна. Она совершает свое путешествие, останавливаясь в Opel’е 1975 года, а я – в первоклассном отеле у Е–5, единственной гостьей, с дешевой ручкой.

«Мир таков, каким должен быть. Никто не спасет того, кто не может спасти себя сам».

Всё проходит. Даже если ничего не проходит.

Я оглядываюсь. Что есть? Знакомые черные ночи. Знакомые серые утра. Знакомый ясный свет солнца. Даже если свет обретает величайшую красоту, даже если он поистине ошеломляет нас, даже если в многообразии красок осеннего света, что окрашивает все осенние листья, ты идешь, словно впервые видя свет, внутри тебя всё равно кричит доктор Драйвер[10]10
  Герой романа Ф. Скотта Фицджеральда «Ночь нежна».


[Закрыть]:

«Как же вы все скучны!»

«Как же вы все скучны!»

«Как же вы все скучны!»

Шестнадцать лет назад, в одном анатолийском городе, влажным августовским днем за переводом «Земляничной поляны»[11]11
  Имеется в виду издание перевода на турецкий язык сценария фильма Ингмара Бергмана «Земляничная поляна», в роли переводчика выступила сама Тезер Озлю.


[Закрыть] я не могла и представить, что однажды буду собирать в Швеции дикую землянику с фотографом и художником, уехавшими из Турции много лет назад. Это больше, чем мечта. Эти темно-красные ягоды среди влажных листьев – больше, чем жизнь… Или мы в земляничных полях обещанных небес? Боже, скажи, мы в земляничных полях обещанных небес? Потому что эта тишина, эта невесомость ног, эта страна, где мысли и слова ни до кого не доходят, этот промежуток между жизнью и смертью, эта прохладная страна, где люди в своем одиночестве не поднимают глаз друг на друга, – ее еще более северные двери, возможно, и правда полны путей к смерти. Здесь есть бесконечность смерти, ее продолжение, ее бессмертие. Не позволяй своим мыслям снова возвращаться к ушедшим летним дням.

Я поворачиваю стул к солнцу. Теперь я вижу зеленые холмы. Месяцами в Берлине я не видела ни одного холма. Берлин плоский. Без единой возвышенности. А я человек холмов. Я несу в себе потрясающие образы Праги. Думаю о Ладиславе. О двадцатилетнем, стремящемся перешагнуть границы, остановившемся у границы своей страны Ладиславе.

Я никогда так не тяготилась никакими ограничениями, как границами, и в своих границах я создала бесконечность. По крайней мере, свою собственную бесконечность, бесконечность моего молчания, моего крика.

Один день в Праге был насыщеннее многих сезонов моей жизни. Впервые за два дня у меня получается так записать слова, скопившиеся во мне. До сих пор я держала образы в глубине своей тьмы, не превращая их в слова, позволяя им лишь мучить меня.

Это одна из первых картин, оказавших на меня воздействие в детстве. Одна из холодных ночей моего детства. Я жила с ними, любила с ними, думала, что любила, но, возможно, не любила и не жила. Я воспринимала лишь их отражение. Держала картины погребенными в глубине моей тьмы. А сейчас я посреди потока, что хлынул из этих картин. К тому же зуб болит невыносимо.

Суббота, 10 июля 1982 года.

Утро. 5:15.

С четырех утра жду, когда утихнет зубная боль. Вчера, когда я легла пораньше, желая забыться крепким сном, боль так усилилась, что, взяв в рот горькую таблетку аспирина, я, в страхе, что боль усилится и снова разбудит меня, смогла проспать целых шесть часов. Но теперь боль так сильна, что кажется, будто правую сторону парализовало. Впервые я думаю о матери. О женщине, которая вела свою жизнь в уникальной тишине, о женщине, ни на кого не похожей.

Впервые я подумала о ребенке, которого шесть дней назад отправила из аэропорта Гамбурга в Стокгольм. Ребенок тогда сказал мне:

– Человек думает, глядя. Это глаза думают.

Ребенку еще нет и девяти.

Я в номере отеля. Кровать у окна пуста. Словно вчера ночью я слышала ее дыхание. Через тридцать пять минут будет ровно сутки, с того момента как в сумерках югославского утра я услышала шум машины. Она едет к себе. Может, она там. В каком-то доме, в глубоком сне. Где-то в этом путешествии в тысячу семьсот двадцать два километра, в этом путешествии в себя без начала и конца. Как и я. В любой точке этого путешествия длиной в сорок один километр, где я остановилась в этом отеле. В том городе меня ждет лишь повседневность. Там, у меня дома, есть любимый человек. Возможно, мы любим друг друга. Или это любовь, оставленная годами совместной жизни. Мы оба знаем, что искали жизнь отдельно, что были счастливее с другими. Но наше счастье с другими всё же исходит из нашего единства? Нет, это ложные отношения. Отношения, что становятся лживыми в испорченности окружения. Как мы разбираемся с собой, так должны разбираться и друг с другом, должны быть открытыми. Но мы не можем. Нет, я еще не могу вернуться к повседневности того города. Там всё случайно. Если ты не привносишь в дни что-то свое, они ничего тебе не дают. Даже возможности пройтись по пустой улице нет. Каждый угол, каждая улица так полны, так полны, так полны, и в этой полноте так пусты, так пусты, так пусты… Тайна города сопротивляется, иногда издалека пытается дать о себе знать…

Но напрасно. Тайна города – лишь отражение наших воспоминаний. Ничего больше.

Там каждый факт обретает неподвижность в случайности. Возможно, это моя повседневность, но сейчас я не хочу возвращаться к обычным дням. Что-то должно выйти из меня. Мне нужно разобраться с прожитым. На дорогах я почувствую лишь свои метания, услышу лишь свои крики.

«Судьбы нет, есть только границы. Худшая участь – терпеливо принимать границы. Нужно сопротивляться».

Я открываю жалюзи. На Е–5 вижу турецких рабочих, едущих в Стамбул на перегруженных машинах. С четверга я наблюдаю этот поток. Люди, признающие границы, принимающие их, никогда не достигнут личной независимости, что приходит после сопротивления. Человек, который и сопротивляется, и живет в границах, всю жизнь не выберется из своего тупика. Он будет испытывать беспокойство, не сможет ни радоваться жизни, ни спокойно умереть. С возрастом страх смерти будет расти. Даже если он будет казаться сильным рядом с другими, наедине с собой он осознаёт, что лжет в первую очередь себе. Это осознание – уже шаг. Многие так далеки от личной свободы, что принимают ложь за правду. Но человек обязан заслужить и жизнь – величайший дар, – и достижение бесконечности в конце жизни. Жизнь – это явление, открывающее все двери для развития. Человеческое существование – не то, что проходит случайно. Это всё, что нужно формировать, изменять, делать бесконечным. Я иду, чтобы сбежать от шаблонов. Я не устану идти. Идти в города, к мужьям, возвращаться, ехать в страны, в сумасшедший дом, снова идти, снова возвращаться – ничто не остановит меня. Я воспринимаю жизнь как поход. В пригороде Загреба она паркует машину перед высокими зданиями. Бесчисленные окна темны. Горят только уличные фонари.

– Я больше не поеду, – говорит она.

– Я еду, – говорю я.

Я беру чемодан из багажника и иду к дороге. Я в чужой ночи. Стою у Е–5. У меня нет направления. Ни одна улица не является направлением. Передо мной высокие уличные фонари. Позади – высокие уличные фонари. Над головой – небо и ночь. Под ногами – асфальт. Под ним – земля. Вокруг – Европа. Я на границе небытия. Нужно время, нужно место. Нужна хоть одна знакомая вещь. Мне нужно раздеться, вернуться к своей коже. Я никуда не могу пойти. Я возвращаюсь к машине.

«Прогулка может согреть весь день. Но ночи убивают меня».

Ни одна ночь не убивала меня так, как загребская. Даже ночи, когда я делила комнату с другими нервнобольными. В больницах человек обретает странную силу – выносливость. Дает ли ее ожидание? Или осознание бесполезности сопротивления? На воле ты не можешь ни сопротивляться, ни ожидать. Настоящая больница – это, возможно, бесконечный сумасшедший дом.

Каждая мысль, каждый разговор означает быть с самим собой. Делиться чем-то с человеком – значит делиться с самим собой. Любить кого-то – значит любить себя. Быть с кем-то – значит быть одному. Не забывай об этом. Но Павезе прав:

«Мир таков, каким должен быть. Никто не спасет того, кто не может спасти себя сам».

Главная задача – не терять стойкость одиночества.

Я снова сижу перед машиной. С болью в зубе и в горле. Без четверти пять все уличные фонари гаснут. Начинаются сумерки. Наступает утро. Я выхожу из машины. Куда я хочу пойти? Куда я могу пойти? Постоянное желание идти – не то же ли самое, что желание быть где-то, нигде? Существует ли место, где я могу быть? Я нигде. Я останавливаю такси. Еду в автобусный терминал. Улицы уже полны толпами людей. Первые автобусы заполнены. Терминал еще хаотичнее и грязнее, чем терминалы в Топкапы[12]12
  Топкапы – район в муниципалитете Фатих в Стамбуле.


[Закрыть]. Многие пассажиры – крестьяне. Югославия – страна крестьян. Я люблю крестьян в деревнях. Меня тревожит, когда города заполняются крестьянами, не оставляющими деревенских привычек. Как тревожит и вторжение горожан в деревни. Оба явления – искажения. Автобусы старые. Всё вызывает во мне чувство безысходности. Грязь, заброшенность, бедность. Я грязнее, заброшеннее и беднее, чем когда-либо. Нет ни одного конкретного или абстрактного видимого образа, чтобы начать день. Я сама уже не видимый образ. Я пыль. Камень. Воздух, который согреется позже. В этой чуждости есть лишь один знакомый предмет – красная машина, на которой мы приехали из Вены. Я снова сажусь в такси. Но у меня нет ни одного слова для водителя. Я указываю на дорогу назад. Где машина? Под какими высокими зданиями? Под какими фонарями? Все направления полны высоких зданий. Везде те же высокие фонари. Где парковка? Везде парковка. Весь мир – высокие здания и фонари. У нас с водителем нет общего языка, ни одного слова.

Вдруг я говорю:

– «Вольво».

Выезжая на главную дорогу, я заметила большую надпись «Volvo» на задней части моей машины. Теперь я ищу эту машину как единственный знакомый предмет, в котором хочу укрыться, и я снова в долгом путешествии. А если она уехала, после того как я вышла? Эта мысль кажется такой безнадежной, что я не могу удержаться от смеха и кусаю губу. Вот машина, стоит там, где я ее оставила. Теперь – под солнцем, которое только что взошло. Я стучу в окно. Она открывает дверь. Я сажусь на свое место. Зуб снова болит. Я снова курю.

В восемь утра:

– Теперь могу ехать. В Белград, – говорит она.

– Я тоже, – говорю я.

Весь день я буду ехать в противоположную сторону от той, куда мне нужно. Какая разница.

Солнце сияет.

Восемь часов без остановки. Тысячи машин с номерами ФРГ, Бельгии, Голландии, Австрии, Франции на дороге в Эдирне. Я в одной из них.

В машинах – бледные лица. Бледные лица мужчин за рулем. Женщины зевают. Дети в оцепенении сзади. Перед такой бедностью моя потерянность в поиске границ – уже независимость. Еще один день. Еще один день я останусь пленницей самой себя. Затем я освобожу себя и свою пленительницу. Перегруженные машины. Усталые смуглые лица. В этих жестяных клетках машин – усталость, несовместимая с человеческой природой, ожидание конца пути. Я вижу, что величайшая боль нашего времени – в необходимости зарабатывать на жизнь в чужих странах.

«Мы беспокойные люди, которые чувствуют себя комфортно везде, кроме своей деревни», – говорит герой Павезе.

Калабриец.

Совсем как турчанка из Анатолии.