Текст книги "Путешествие на край жизни"

Автор книги: Тезер Озлю

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Теперь я в этом городе.

Сижу в кафе на углу, где сходятся два бульвара. Кажется, я вспоминаю зеленый купол на другой стороне дороги. Но не хочу знать, что это. Справа три, слева два больших здания возвышаются. Закажу еще рома. Часы напротив показывают 13:31. Под ними две стрелки указывают направления: Прессбург[5]5
  Прессбург – современная Братислава.


[Закрыть], Будапешт и аэропорт. На стене сзади написано, что это третье здание Бургтеатра. В глубине площади, удаляющейся от меня, стоят две статуи. Одна – всадник. Какой это император или герой, знать не хочу. За ней еще один памятник победы. Из металла, с флагом, который некто стремится поднять повыше. Дальше, где взгляд упирается в крыши, возвышается современная башня. Может, телевизионная. С рестораном или без.

Двадцать шесть часов назад я сидела у могилы Кафки. У пустой, тихой, зеленой еврейской усыпальницы под деревом. Прямо у его могилы.

Мимо меня идет однорукий человек. Тут же всплывает образ, картина двадцатилетней давности. Увечные люди того города. Без одной ноги. Без руки. Без кисти. Некоторые, наверное, умерли. Выжившие после войны. Но кто-то жив, и один из них переходит улицу. Живые образы войны.

Я больше никуда не уеду. Не хочу отвечать на вопрос, откуда я. Я – ниоткуда. Сама из себя.

В субботу мы сидим на стульях, выставленных на тротуар у итальянского ресторана на улице Кармер. На улице душно. Облачно. Скоро пойдет дождь. В момент, когда я погружаю все ощущения в глубину сна, я просыпаюсь. Всё становится ясно. До утра не уснешь. Ты не из тех, кто живет своей работой, поездками, людьми, с которыми обедаешь, кафе, куда ходишь, друзьями, которых ищешь, или какой-то суетой. Напротив, в каждом своем действии ты проживаешь себя, и поэтому не можешь решиться на путешествие. Ведь куда бы ты ни пошел, ты всегда остаешься собой. Через два часа ты – в большом самолете, летящем в Гамбург. Самолет продолжит путь в Лондон и Сан-Франциско. Такая сильная буря, что тебя швыряет из стороны в сторону в пустоте. Ты отправляешь ребенка в Стокгольм на рейсе Lufthansa. Ребенок своей четкостью реалиста очень привязан к жизни. Это ранит твое сердце. Ты не хочешь думать о той северной стране. Ни о тоске по близким, которые там остались. Для чувств нет места. Нет времени. Как прекрасен факт, что есть люди, которые вместо размышлений о жизни и смерти занимаются более серьезными, реалистичными вещами.

«– Для таких, как вы, нигде нет места. Вы заставляете меня страдать. У вас в голове бушуют бури, глаза пылают красным.

Стефано улыбнулся.

– Мы пришли в этот мир, чтобы причинять себе боль, – сказал он».

Ты садишься в автобус. Он едет в город. Кроме тебя, в салоне один американец. Водитель тоже иностранец. В большом автобусе вы – трое чужаков. Воскресенье в Гамбурге безжизненно. Живо только дуновение ветра. Водитель включает кассету. Музыка, пробуждающая чувства. Может, тоску. Больше ничего. Но она и боль подстегивает.

Так ты проживаешь 4 июля. Берешь билет на поезд и начинаешь бродить перед вокзалом, рядом или позади него. Думаешь о большом порте города, который ты посещал месяцы назад, о лифтах, спускающихся под реку, о барах, улицах красных фонарей, молодых и старых проститутках. Ты выходишь на пешеходную зону. Масштабы большого порта города в тот прохладный летний день. Но и сегодня – прохладный летний день. Напоминающий осень. Вдоль улиц тянутся здания, магазины, большие торговые центры и редкие рестораны… Магазины полны товаров, что продаются в каждом большом городе и маленьком городишке страны. Магазины закрыты. На площади установлены прилавки. Они завалены товарами третьего мира, как на любой пешеходной улице или рыночной площади.

Ветер прохладный.

Кто-то жарит сосиски.

Отцы занимаются детьми.

За пределами пешеходной зоны улицы пусты.

Рестораны тоже.

Как я и сказала. Жив только ветер. И воскресенье.

Такое же мертвое, как в маленьком буржуазном районе моего города тридцать лет назад. Только дома здесь великолепны. Магазины великолепны. Люди хорошо одеты. Но в них нет дыхания. Нет дыхания.

Я сижу в вагоне-ресторане поезда, который идет из Гамбурга на станцию Зоо в Берлине. Напротив меня – мужчина. Скоро мы начинаем говорить. Он адвокат из Берлина, но живет недалеко от Гамбурга. Многие богачи покинули Берлин по политическим причинам. Приезжают по делам, но их дома́ с садами находятся на Западе, где, по их мнению, безопаснее. Теперь он рассказывает мне о благах католической веры. Я слушаю каждого человека с любовью. Мне интересно, что они думают, как смотрят на жизнь. Но редко я встречаю человека, свободного от средневекового мышления, независимого, в какой бы стране он ни был.

Самые сложные люди на земле – католики. Лучше говорить с камнями. С водой, с облачным небом, с тишиной ночи. Но не с католиком, да еще и с высшим образованием. Адвокат говорит, что голосует за партию Немецкого католического союза. Но Коля[6]6
  Гельмут Коль – федеральный канцлер Германии (1982–1998).


[Закрыть] он не жалует. Партии нужен более сильный лидер, говорит он. У этого адвоката есть два положительных качества: первое – он беспрерывно курит; второе – беспрерывно пьет. Причем курит Camel. Видно, что разбирается в табаке. Еще одно достоинство – его дружба с персоналом восточногерманских поездов на этой линии. Он даже защищает их в мелких вопросах. Конечно, заходит речь и о войне. В этих поездах, курсирующих туда-сюда, война неизбежно обсуждается, и ее последствия ощущаются весьма явно.

Теперь мимо проезжают туристы в конной повозке. Хотят прочувствовать Вену XVII века. Среди такого количества машин и удушающих выхлопных газов.

Солнце греет. Впервые за четыре недели можно сидеть на открытом воздухе перед кафе.

«Есть жизнь, которую стоит прожить.

Есть велосипеды, на которых стоит ездить.

Есть тротуары, по которым стоит идти, и закаты, которыми стоит наслаждаться».

Ты покидаешь отель. Идут твои ноги. Не ты сама. Ты не в Вене. Ты нигде. Ты не ищешь никакого направления. Позволяешь ногам нести тебя куда-то. Стараешься ничего не ощущать. Вдруг замечаешь, что проходишь мимо турецкого консульства, и всё оживает. Вся твоя жизнь становится ясной. Но ты отгоняешь мысли. В безнаправленности, безродности, бесцельности, бесчувственности и безвременье ассоциации не достигают тебя.

Ты в этом кафе уже больше трех часов и всё это время стараешься не вспоминать события двадцатилетней давности. Все твои усилия направлены на то, чтобы сделать образы последних трех дней четкими, но только в деталях.

Напротив – ресторан McDonald’s. Это, должно быть, одно из новых явлений города, как и американские рестораны, захватившие всю Западную Европу.

Я говорю, что разделение Германии и Берлинская стена – результат фашизма Гитлера.

«Хорошо, что Германия разделилась. Иначе промышленность так бы разрослась, что немцы развязали бы третью мировую войну», – говорит он.

«Мы убили шесть миллионов газом. Не должны были. Но сделали это», – говорит он.

И говорит так равнодушно, будто заказывает еще бутылку пива.

В этот момент я боюсь. Боюсь и стыжусь быть человеком. Просыпаюсь среди ночи и вспоминаю его небрежный тон, с которым он это сказал. Оказывается, что я уже настолько проснулась.

Понедельник, 5 июля. Четыре ночи. Точнее, утра. Солнце взошло. Может, каждое утро весь этот месяц, когда я просыпалась позже – под дождем и облачным небом, – в этот час светило немеркнущее северное солнце. Через четыре часа я на улице. Серые здания снова покрыты дождевыми облаками. Время от времени начинается ливень. Я то промокаю, то высыхаю. Город пуст. На улицах почти никого, кроме пожилых женщин, ждущих своих последних путешествий. Некоторые ровно в 9:30 выходят из автобусов номер девятнадцать или двадцать девять и идут в самый большой магазин Запада. Там они погружаются в кружева, ткани для свадебных платьев, летнюю моду, сумки, часы, в товары, о которых можно и нельзя думать. Чтобы убить еще один день.

Улицы этого города длинны. Некоторые не пройти пешком. Они тянутся километрами, а затем выходят на большую или малую площадь, от которой отходят другие улицы. Дойдя до площади, ты уже не знаешь, какая из них – продолжение той, по которой ты шел. Шторквинкель – маленькая улочка с деревьями по обе стороны между тремя большими, оживленными магистралями. На ней всего несколько домов. С одной стороны – старые, с другой – новые. Впереди идет человек. Ты смотришь на его шаги и придумываешь ассоциации. В этом городе никто так нерешительно не ходит, думаешь ты. Открывая большую тяжелую старую дверь, ты видишь, что он стоит у той же двери, тоже в нерешительности.

– Мы не встречались? – говорит он.

– Нет, – отвечаешь ты.

– На втором этаже живет мой друг, – говорит он.

Ты очень быстро вспоминаешь, что там живет одинокая девушка. В день, когда рано стемнело, ты видела у дома машину скорой помощи, полицию, входящую в здание, а затем кого-то на носилках с закрытым лицом. От консьержки ты узнала, что это была попытка самоубийства, после которой ее увезли в больницу.

– Эта девушка там?

– Она сбежала из больницы ко мне. И больше не хочет уходить.

Мы поднимаемся по лестнице вместе. Ему так нужно с кем-то поговорить. Он ищет человека. Хочет разделить с кем-то свое безутешное состояние.

Мы сидим в просторном светлом пустом зале, из которого открывается обзор на небо и верхушки деревьев. Несмотря на всю свою стремительность, в городе есть болезненная неподвижность.

– Вчера ночью я привел ее сюда. Она не спит сутками. Пьет пиво. Курит. Пьет пиво, не спит и ждет смерти. Хочешь ее увидеть?

Ты знаешь, что ничего не можешь сделать. Но всё же спускаешься на нижний этаж. Здесь комнаты сдаются по одной. В каждой – раковина. Каждому – большая комната. Жильцы других комнат даже не стучатся в ее дверь.

Она сидит на кровати. В руке жестяная банка пива. Курит. На полках несколько увядающих растений, несколько старых книг. Книги Германа Гессе привлекают твое внимание. Пол усеян бесчисленными пивными банками.

Она так худа, что кожа на ногах обвисла. Ее глаза угасли в пучине тяжелого страха, безнадежности, подлинного нежелания жить. Время от времени она кричит. Ей чуть за тридцать, но она несет в себе изможденность семидесятилетнего или смертельно больного человека. Мы поднимаемся наверх.

– Она была моей возлюбленной, – говорит ее друг. – Но она отказалась от всего.

– Вместо алкоголя ей нужны хорошие снотворные, чтобы пока поспать, – отвечаю я, но не могу даже представить, чем это закончится.

Я звоню в скорую. Говорит ее друг. Разговор длится так долго… Словно они с диспетчером забыли о пациентке и просто изливают друг другу душу. Причем он говорит не с врачом и не с психологом. Может, с женщиной, что отвечает на звонки и сама хочет избавиться от своего одиночества. Через час, когда он кладет трубку, я спрашиваю:

– Что говорят?

– Может, лучше оставить умирать в своем углу тех, кто не хочет по своей воле лечиться в психиатрической больнице… – передает он.

Вдруг ты вспоминаешь о безумии. Теплый весенний день на берегу Средиземного моря, ты стоишь у огорода, глядя на девушку, что тянет ведро с водой из колодца.

По радио называют имена разыскиваемых. Ты часто ощущаешь невыносимость прыжка в бесконечность. Думаешь о длинном трудном пути между безумием и независимостью. О том, сколько силы нужно. О времени и перенесенных страданиях.

Ты отправляешь ее к другу и возвращаешься к красоте своей независимости.

За соседним столом сидит мальчик с матерью и отцом. Он так внимательно смотрит на меня, будто я совершаю преступление, сидя в кафе и постоянно что-то записывая. Теперь я на Кёртнер Ринг в Вене.

Иду покупать билет на станцию Зоо и снова вижу девушку. Она идет за пивом в большой магазин неподалеку, всего в нескольких метрах. Этот город совершенно не замечает алкоголиков, больных или потерявших себя стариков.

На вокзале я стою в очереди за билетом. Четверо крупных полицейских избивают человека. Самые отверженные люди города обычно собираются на станции Зоо. Лица в шрамах, хронические алкоголики с бутылкой в руке, прислоненные к стенам, иногда проклинающие всё мировое устройство. Человек, которого бьют полицейские, не так уж грязен. Даже побрит. В руке – наполовину выпитая бутылка виски. Он пытается выйти на платформу, полицейские бьют его и сгоняют вниз. Он вырывается и снова пытается подняться, и его снова бьют и сгоняют. Один из немцев в очереди за билетами кричит:

– Полиция неправильно себя ведет не только с ним, но и со всеми нами!

«Еще один смельчак», – думаю я. Тот, кто способен выкрикнуть свои мысли.

Возвращаясь домой, я вижу девушку в объятиях друга.

– Везу ее в больницу. Пойдем, пожалуйста, пойдем, – просит он.

– Через пару часов я еду в Прагу.

Мне надо идти. Я не могу видеть ни пожилых женщин, ни турецких рабочих, скупающих перед отъездом в отпуск самые ненужные вещи. Оба этих зрелища причиняют мне невыносимую боль и дают ощущение безнадежности.

Теперь я на Восточном вокзале. Мир вот-вот раскроется передо мной.

Мне нужно сделать большее из всего, что предлагает мне мир, – из того, что растет, дышит или умирает, из того, что уже умерло. Из природы, жизни, снов, чувств я должна прожить больше, чем они могут мне дать, ощутить больше, почувствовать глубже. Каждый предмет, каждое существо, каждого встречного человека, каждое мгновенное впечатление я должна превратить в переживание. Жизнь нужно увеличить, развить по-своему, углубить, расширить, дать ей дуть ветрами, литься дождями, пока я не увижу себя лишь точкой – живой или мертвой, рожденной или нерожденной. И этим господством, что я установила над собой, я должна увеличить и смерть. Моя жизнь, моя любовь, моя смерть должны стать всякой жизнью, всякой любовью и всякой смертью.

Ты в вагоне венгерского производства. Поездка из Восточного Берлина в Прагу. Напротив сидит она. Может, того же роста. Худая. Глаза не голубые и не карие. Зеленые. Через какое-то время она показывает тебе свои акварели. Тихие образы природы, рассказывающие о ее робкой натуре. Вдруг тебе хочется отдать ей всё. Свое детство, свою усталость, бесконечность, которую ты ищешь в этом путешествии. Свою кожу. Себя. Ты знаешь, что такая кожа не вызовет никаких чувств. Но она не напомнит тебе других. Не останется просто чужой. Или будет чужой, как все. Но ты хотя бы сбежишь от ночи. От себя, с которой так трудно жить вместе. Ты почувствуешь ее человеческую наготу и чуждость. Достаточно глубокое чувство. А можешь ли ты предложить что-то еще глубже? Когда ты об этом думаешь? Когда она ложится рядом с тобой на узкую кожаную койку в купе, которую и кроватью не назовешь? Когда ты не удивляешься тому, что она легла с тобой? В продолжение ночи? Когда ты думаешь о покинутом мире и жизни, которые ты так и не приняла? Или в усталости, в которую ты погружаешься ночью, не в силах уснуть? Она тоже не спала. Когда она находила силы открыть глаза, ты видела, как она смотрит на тебя или в пустоту, куря в своей постели. Она сказала, что в Праге в пять утра, кроме рабочих, весело идущих на работу, ничего не увидишь. Сказала, что будет гулять с тобой.

Ты смотришь в коридор, на отрезок пути, по которому идет поезд. Здания, дороги уже появляются одно за другим. Утро еще холодное, небо вот-вот начнет светлеть. Но солнце взойдет не скоро, сначала будут облака. Коридор поезда прохладный. Как она сказала, в сумерках утра огромная масса людей выходит на работу. Я устала. Поезд уже прибывает на вокзал. Она спит. Я пишу несколько слов на пачке сигарет и схожу. Оставляю чемодан на вокзале и на машине погружаюсь в утро города. Еще нет шести утра, а я уже стою напротив дома, где родился Кафка. На боковой стене здания – его тонкое лицо, металлический барельеф. Вдруг моя усталость уходит. Но ты не можешь постичь, как оказалась в этом неожиданном синем утре перед домом Кафки, глядя на это трехэтажное каменное здание. Годы, проведенные в далеких странах, в тихих городах с его рассказами, – более глубокие, более действенные, более направляющие твои мысли, более проникшие в твое существо процессы. Или каждое мгновение, которое мы проживаем, так отягощено тяжелыми воспоминаниями прошлого? Я в Праге, на улице Майзелова, или в Анкаре, на улице Туна? Или это сон? В каком потоке времени я нахожусь? Путешественница ли я? Путешественница, которая глядит усталыми глазами из машины на дом Кафки. В каком мгновении какого путешествия я нахожусь? Хотя я никогда не путешествую. Разве не в постоянном путешествии я всегда – прежде и теперь? Разве не так я жила? Не так живу? Не так буду жить?

Ты в отеле Ambassador. Старинная мебель, люстры, свисающие с потолка, белоснежные скатерти, пожилые официанты в черном продолжают старую традицию. Смогла ли ты пойти дальше восприятия мира, как герой повести Кафки «Кочегар»?[7]7
  «Кочегар» – название первой главы из неоконченного романа Франца Кафки «Америка», которая была опубликована как самостоятельный рассказ.


[Закрыть]

Теперь обычная женщина из Анатолии, в одежде, которую носила в поле, переходит Кёртнер Ринг.

Поднявшись на Градчаны[8]8
  Градчаны – один из четырех исторических районов Праги.


[Закрыть], ты видишь солнце, уже взошедшее над городом. Алхимистенгассе[9]9
  Алхимистенгассе – переулок Алхимиков в Праге.


[Закрыть] состоит из домов, чья высота едва достигает двух метров. В доме номер двадцать два он работал почти год, писал свои рассказы. Сегодня дом закрыт. Завтра тебя здесь не будет.

Через какое-то время ты спускаешься с холмов, проходишь вдоль реки, бродишь по улицам и входишь на старое еврейское кладбище. С первых шагов кажется, что ты попала на маленький, спрятанный в городе погост. Беспорядочно высеченные большие серые, коричневые надгробия поднимаются так тесно и хаотично. В беспорядке, словно брошенные, необработанные, каждое со своим наклоном. Вплотную друг к другу. Кладбище окружено задними фасадами серых зданий. Дома́ выглядят заброшенными. Некоторые окна разбиты. Но внутри наверняка кто-то живет. Из открытых окон веет темной тишиной домов. Должно быть, здесь всегда так тенисто, думаешь ты. Воздух кладбища более влажный, чем снаружи, чем на мощеных улицах города. Чем дальше ты заходишь на кладбище, тем больше оно раскрывается, расширяется, растет и затягивает в свою бесконечность. Если зайти еще глубже, кажется, оно не отпустит. Ты выходишь. У ворот на маленьком деревянном табурете сидит пожилой сторож. Напротив, в маленькой деревянной будке, продаются планы города и брошюры, которые всегда в руках у туристов.

– Где могила Кафки?

– Не здесь, – говорит он. – Самый новый надгробный камень здесь – XVII века.

– Да, – говорю я. – Я видела камни XIV века.

– Садитесь на метро. Езжайте в сторону Страшнице. Там, на еврейском кладбище, лежит Кафка.

Ты проходишь по улицам. Звуки жизни достигают твоих ушей. Ты идешь под арками. Входишь в дверь, откуда доносятся голоса. В темной пивной все без остановки пьют пиво. В рабочих комбинезонах, с большими кружками в руках, люди пьют наперегонки. Я всегда завидовала тем, кто проводит дни напролет за выпивкой и при этом может работать. В определенной степени опьянения легче выносить этот мир.

Ты идешь медленно. У метро понимаешь, что у тебя нет мелочи. Девушка у турникета машет рукой: проходи. Деньги в этом городе ничего не значат. На эскалаторе ты спускаешься в невероятную глубину. На конечной вместе со всеми поднимаешься из глубин к дневному свету. Переходишь дорогу. Ворота кладбища открыты. Прямо напротив входа стрелка указывает направление: «Д-р Франц Кафка».

Путешествие на край моей жизни никогда не казалось мне дальним. В каждом лице, каждом дыхании, каждом объятии, каждом утре, во всём растущем и стареющем я видела край своей жизни. Даже в детстве, в пшеничных полях, в лунном свете и глубокой тьме детских ночей я видела этот край своей жизни. Но когда я ухожу, когда поезд проносится сквозь пейзажи: города, деревни, поля, горные хребты, вдоль берега озера, русла реки или серой морской глади, двигаясь вперед, когда незнакомые люди мелькают в противоположном направлении, исчезая, когда каждый образ отдаляется от меня, уходит, только тогда я отдаляюсь от края своей жизни.

Почему эта зеленая, дикая тишина заставляет тебя забыть мир, внутри которого ты вынуждена жить? Потому ли ты спокойна у могилы Кафки, что он пережил самую глубокую боль того же самого мира? Не хочешь никуда уходить. Его отец, а затем мать были похоронены в той же самой могиле. Теперь, в Вене, ты думаешь о его письме отцу. Отец, чье давление не отпускало его всю жизнь, даже в могиле лежит над ним. Как странно, вчера у могилы ты об этом не думала. Напротив, то, что даже в могиле он не один, показалось тебе успокаивающим. Ты думала о сестрах и Милене, убитых в нацистских лагерях. То, что Кафка избежал этих лагерей, наполнило тебя радостью. Его смерть в молодости от туберкулеза была спасением от величайших страданий.

«Придет смерть и заберет твои глаза, та смерть, что следит за нами с утра до вечера, как глухая старая боль или бессмысленная повинность».

Выходя с кладбища, окутанного тишиной и дикой зеленью, я вспоминаю слова моего старшего брата. Ледяная декабрьская ночь в Берлине. Снег замерз на асфальте. Мы ждем автобус номер шестьдесят шесть под боковым мостом, как ехать со станции Зоо. Он едет в Ванзее. К берегу озера на западной окраине города. К большому, тихому, одинокому дому в глубине сада.

– Нам надо готовить себе могилы в Стамбуле, – говорит он вдруг.

– Мне всё равно, где меня похоронят. Не хочу даже думать, что станет с моим мертвым телом. Сольется оно с землей, водой или станет пеплом, – отвечаю я.

Его слова той холодной берлинской ночью кажутся мне ненужной меланхолией. Думать о своей могиле в такую ночь…

Теперь, в Праге, в начале путешествия по следам могил моих писателей, я думаю, что он был прав. Но всё же не хочу, чтобы моя могила была в Стамбуле.

Он садится в автобус. Занимает место у окна. Я возвращаюсь в ночную жизнь города. В холод и тьму.

Ты приходишь в парк. Теперь ты устала. Ложишься на деревянную скамью. Тихо. Неподалеку играют дети. Их бабушки или дедушки смотрят на них с других скамеек. Люди в обеденный перерыв проходят мимо. Ты ощущаешь всех пражцев, проходящих через парк. Никто в парке больше так не лежит. Ты перешла предел усталости. Не можешь идти. Не можешь спать. Не можешь сидеть. Просто лежишь. Ты чувствуешь, как они смотрят на тебя, на усталую женщину, отстранившуюся от собственной усталости. Ты сама с удивлением смотришь на женщину, лежащую на деревянной скамье с болью в зубах и горле, не понимающую, в каком времени она живет.

Спустя достаточно продолжительное время, собрав немного сил, ты покидаешь парк через какую-то калитку. На остановке спрашиваешь у пожилого человека, как добраться до вокзала. Он спрашивает, откуда ты и куда едешь. Говорит, что знает названные тобой города только по военным сводкам.

У меня больше нет сил бродить по улицам. Я должна продлевать улицы в своих мыслях, жить ими в своих мыслях.

На вокзале я стою в длинной очереди за чемоданом. У моего чемодана четыре колеса. Его можно тянуть в любую сторону. Он издает громкий шум при движении. Все, кто берет или сдает багаж, смотрят на этот чемодан. Словно впервые видят такой.

Я могла бы бросить чемодан посреди вокзала и заплакать. Закричать. Прокричать против всех систем. Прокричать из глубин всей литературы Кафки. Из «Свадебных приготовлений в деревне», из «Сельского врача», из «Процесса», из «Америки», из «За́мка», из писем к Фелиции, к Милене, из дневников. Мне стыдно за этот чемодан. Мне стыдно за всё. В тот момент я решаюсь сказать всё, что смогу. Написать. Для крика, для вопля нет другого способа. Вот я кричу. И слышу этот крик только я.

«Ты живешь мыслями, другие – реальностью».

Гуляя по перрону перед отправлением поезда, я вдруг сталкиваюсь с Ладиславом. Значит, в этом городе есть кто-то, кого я знаю. Значит, есть тот, чью кожу я знаю, с кем я однажды разделила ночь. Разве он не уехал в Братиславу? Он, должно быть, проснулся, как только я сошла с поезда. Невероятно. Весь день я бродила по одним улицам города, он – по другим. Не меня он хотел увидеть, я знаю. Он хотел увидеть мою независимость, что переливается через мою зависимость от самой себя.

– Разве мы не собирались гулять по городу вместе?

– Ты так сладко спал, Ладислав.

– Видела дом Кафки?

Я останавливалась на стольких вокзалах, портах, аэропортах. Хотела уехать с каждым уезжающим. Отправиться в каждое путешествие. Даже не уезжая никуда, я не опаздывала понимать, что всегда нахожусь в путешествии. Но в юности, до того как я осознала это чувство, делающее жизнь достойной, невозможность уехать была глубокой, глубокой, глубокой болью.

Вот я снова на рельсах. Леса, маленькие холмы, кукурузные поля, быть может, единственный раз в жизни проезжаю через этот знакомый мир между Веной и Прагой. Цвета, тени земли и неба; лучи света, пробивающиеся сквозь облака, затем наступающая тьма, что поглотит нас; люди, сходящие и садящиеся на станциях, через которые проходит поезд, или живущие в окрестных деревнях и городах, те, кто в этот момент проходит мимо пешком или проезжает на велосипеде, – всё это уводит меня от мыслей, разговоров с самой собой, любви к самой себе, от бесконечных путешествий по своим мыслям. Я ощущаю свой настоящий мир в поездах, что несут меня, меня саму, по рельсам. Всё неподвижное угнетает меня.

«Ребенок смотрел из открытого окна на прохладную черную ночь на холмах и с удивлением воспринимал открывшийся перед ним вид: неподвижная ясность над туманами. Холмы проступали сквозь шорох листвы в темноте. Все следы дня – склоны, деревья, виноградники – были бесцветны и мертвы на холмах, и жизнь была лишь в ветре, в небе, в листьях и в пустоте».

В Вене мой номер в отеле Prinz Eugen рядом с Южным вокзалом – на шестом этаже. Я включаю радио.

Тоска, сидевшая напротив меня в вагоне до Праги, словно встречает меня в этой незнакомой комнате незнакомого отеля. От нее, от этого чувства, от этого желания, от этой тоски по любви, которую стремишься сохранить в себе, от личности, сформированной этой тоской, от глубоких связей, созданных нашими мыслями, – даже если эти чувства остаются в нашем собственном мире, в нашем одиночестве, – исходит покой, постоянство, удовлетворение. Когда молчишь, идешь, куришь, смотришь, спишь, любишь, опустошаешься. Пока это чувство не потеряно, даже человеческий кризис имеет значение. Пусть чувства не воплощаются в конкретной личности. Но если человек может поместить эти чувства в чью-то кожу, в чье-то тело, то в тот миг, когда удается это сделать, жизнь становится убедительной. Человек хочет, чтобы его бытие никогда не кончалось. Ты не должна терять это чувство. Даже если оно не обретает форму в человеке. Это чувство – единственное, что побеждает меня, побеждает живое и мертвое во мне.

Я в Вене, в отеле Prinz Eugen, на шестом этаже. В первый момент я ощущаю переполненность комнаты вещами. Затем решаю вообще об этом не думать. Беру телефон, набираю номер. Как всегда, она говорит медленно.

– Я в Вене.

Молчание.

– Позвони завтра ближе к вечеру, – говорит она.

От нее мне передается одно чувство. Успокаивающая радость, которую я могла бы назвать покоем. Возможно, это я создаю ее и соединяю со своей личностью. Когда она молчит, курит, смотрит, спит, любит, дышит. Словно даже ее кризис успокаивает. Когда она есть или ее нет. Красота ее кожи исходит из бесконечного покоя и кажется мне еще более бесконечной, чем этот бесконечный мир, жизнь и смерть. Из-за этого чувства я должна быть с ней, даже если ее нет. Другие отношения я всё равно режиссирую сама. Если человек не может сформировать связь с другим человеком или явлением, этой связи не существует. Это чувство покоя, которое я могу сотворить, успокаивающего покоя, радующего покоя – возможно, единственное чувство, которое побеждает меня: и живую, и мертвую. Ее гнев спокоен, ее беспокойство спокойно. Она живет в себя, любит в себя. И в моменты близости, молча, без единого слова, превосходя слова и понятия, с тихими стонами, она передает мне свою силу, невыразимую тревогу, свои молчаливые разговоры, слова тишины, свой глубокий внутренний мир, еще не сформулированные мечты, свое спокойствие, свою сущность. Это чувство и оживляет меня, и делает возможной мою смерть.

Я кладу трубку. Стою под душем. Оставляю усталость теплым и холодным струям воды, но бесконечное путешествие без начала и конца сохраняю в глубине себя. Всё в порядке. Если бы не боль в горле и зубах. В какой-то момент ночью я просыпаюсь от боли. Глотаю аспирин, беру пастилку для горла и засыпаю вновь от усталости, что сильнее боли.

Тихий стук капель будит меня в четыре утра. Я встаю. Закрываю дверь душа и дверь ванной.

Скоро город вновь оживет. Все люди выйдут на работу. На фабриках, работающих без остановки, рабочие сменят друг друга. На вокзалах поезда остановятся. Поезда отправятся. Самолеты в небе полетят к определенным аэропортам мира. На корабли погрузят машины, вещи, людей. Те, кто провел бессонную ночь, встанут уставшими. Долго спавшие тоже встанут уставшими. Кто-то проснется счастливым, кто-то от боли, кто-то после ночи любви. Кто-то в гневе. Кто-то спросит себя, как начать день. Кто-то подумает о самоубийстве. Кто-то о городе, по которому тоскует. О человеке, по которому тоскует. Кто-то сегодня умрет неожиданной смертью. Кто-то посмотрит на мир, знакомый ему по одиноким горам и полям. Кто-то обратится к своему богу. Кто-то убьет кого-то с применением оружия. Кто-то сбросит бомбу. Кто-то повесит плакат с угрозой. Кого-то осудят на смерть. Кто-то отправится в короткое путешествие на конференцию мира. Армии всех стран будут проводить учения. Газеты уже напечатаны. По радио начнутся утренние программы. В Средиземноморье рыбаки давно вытащили сети из вод. Женщины Средиземноморья уже подмели дорожки и полили газоны перед своими домами. Грузовики и легковые автомобили уже в пути. В моргах ждут погребения тел. Утро одного из бесконечных летних дней.

Утром я вижу бо́льшую часть города из-за окна. Стоило ли мне знать столько стран, столько людей, столько героев романов? Должны ли моими ближайшими друзьями быть писатели, стоящие за героями романов? Стоило ли мне столько раз садиться в самолеты, поезда, автобусы? Жить в продолжение ночей разных городов, просыпаться по утрам и шагать по их длинным улицам? Почему моя жизнь не ограничилась маленьким городком с одной площадью и несколькими улицами?

Я сажусь за стол, не вглядываясь в панораму города.