Текст книги "Путешествие на край жизни"

Автор книги: Тезер Озлю

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Позже, когда мы спускаемся на Корсо Италия, я вижу, как солнце еще парит над большими зданиями. Скоро улицы, а затем и небо потемнеют, ночь опустится на город, чтобы сделать одиноких еще более одинокими, а больных – еще больнее.

Теперь улицы пусты. Из каждого угла доносится механический голос, напоминающий мне голос Муссолини из фильмов. Прелестная девушка сидит на мотоцикле, слушая прямую трансляцию футбольного матча. Из открытых окон домов доносится та же трансляция, иногда прерываемая криками.

– Кто играет? – спрашиваю я грека.

– Италия, – отвечает он.

– Против кого? – спрашиваю.

– Против ФРГ, – говорит он.

– Это финал? – уточняю.

– Финал, – подтверждает он.

Значит, весь город любит футбол. Потому что на улицах – только мы с греком. Только мы идем к прекрасным вечерним сумеркам. На террасах закрытых кафе сидят редкие мужчины – словно статуи одиночества. Они никогда ничем не интересуются, не заняты, их не любят, они не участвуют в жизни, живут лишь в бесконечном одиночестве. В одной из маленьких витрин за стеклом сидит живая кошка. Из открытого окна узкой улочки, из-за полуоткрытых ставен, я вижу лицо пожилой женщины, которая смотрит на улицу и курит. Усталое, старое лицо.

В ресторане только один столик, где не видно экрана телевизора. Он пуст. На толпе – яркие, живые, здоровые краски летнего солнца. Но все смотрят футбол, думают о футболе. Над запахами баклажанов, пасты, сыра витает июльская жара. День на улице еще не закончился. Длинные дни лета… ненасытные длинные дни. Телевизор иногда играет бодрую песню Rolling Stones. Я подхожу к одному из болельщиков и спрашиваю о концерте в Турине.

– Завтра в восемь, – отвечает он.

Возвращаюсь к столику. Положительная черта грека – его равнодушие к матчу.

– Концерт – завтра в восемь, – говорю я.

– На какой поезд мне сесть завтра? – спрашивает он.

– На 6:42, – отвечаю я.

– Но почему ты не едешь сегодня? Ты же весь день спала. Через час есть поезд в Турин, в 22:08.

Теперь я должна воспринимать шторы, стены, двери, надвигающуюся ночь, теплую летнюю ночь, холмы вокруг города без дыхания другого человека. Когда мы доходим до последней улицы, ведущей к площади Унита д’Италия в Триесте, весь город вдруг взрывается криком. Голос, крик, вопль всей страны разрывает небо, как бомба. Италия забивает гол.

В номере убрано. Грек берет свою сумку. Мы снова идем к вокзалу по берегу моря. В одной руке у него чемодан. Вокруг темно. От моря доносится запах фосфора. Какая мягкая ночь. Далекая от любой боли. Далекая от усталости, от мыслей, ночь, которую хочется погладить. Этого спокойного человека, которого я совершенно не знаю, которого я привела с вокзала, я оставляю в этой ласковой ночи на дороге к вокзалу у моря. Теперь я легка. Не чувствую своего веса. Словно легкий бриз. Побережье Средиземного моря всегда как легкий бриз.

Войдя в номер, я включаю все лампы. И телевизор. Идет фильм. Пытаюсь узнать хотя бы одного актера. Не получается. Достаю из бара минеральную воду и открываю. Наконец мне удается включить радио. Rolling Stones. Кажется, Италия стала чемпионом мира по футболу. Какое счастье, что зубная боль постепенно утихает. Я жажду глубокого, долгого сна. Ничего больше.

Ведущий кричит:

– Rolling Stones!

Кажется, весь город высыпал на улицы, празднуя чемпионат. Хорошо, что я заранее вернулась в номер и заперла дверь. Никого рядом – величайшее счастье.

Теперь все машины города без остановки гудят. Я пытаюсь открыть окно. Но снаружи такой шум, такие крики… Снова не усну. Впервые за долгие ночи, когда зубная боль утихла, я останусь без сна из-за футбольных воплей.

Спускаюсь по лестнице. За стойкой тот же портье.

– Вы стали чемпионами? – спрашиваю я.

Он не отвечает, лишь достает из-под стойки большой итальянский флаг и взволнованно поднимает его в воздух. Я выхожу на площадь. Все горожане собрались перед отелем, перед моим номером. Бесчисленные узкие улочки, ведущие к площади, забиты машинами. Они не могут двинуться ни вперед, ни назад. Везде, в каждой руке, на каждой шее – итальянские флаги. Все женщины обвязали шеи флагами. Дети тоже. Все танцуют, кричат.

– Viva Italia!

Даже дети, еще не умеющие толком говорить, кричат: «Вива Италия!» На машинах сидят полуголые девушки как символы победы, размахивая флагами. Кто-то от радости залез в фонтаны на площади, купается. Я возвращаюсь в отель. Пожилой служащий отеля – единственный, кто, кажется, не радуется этой победе.

С гневом он бормочет:

– Мамма миа, – и вытряхивает пепельницы, заполненные зрителями матча в телевизионной комнате. Его лицо мрачно.

Я не хотела ничего слышать о чемпионате мира по футболу, а он взорвался прямо над моей головой. Я больше не могу думать.

– Если вдруг не хлынет ливень, они будут орать всю ночь, – говорит пожилой служащий.

– Мне так нужен глубокий сон, тишина, – говорю я.

– Они будут праздновать и завтра, дни напролет, – отвечает он. – Принести вам коньяка?

– Я принимаю лекарства, не могу пить, – говорю я.

– Тогда найду вам беруши, – предлагает он.

Этот пожилой служащий – кажется, самый умный человек в городе. Как замечательно. В таком возрасте – здоровый, зрелый, разумный. Несмотря на весь хаос внешнего мира. Несмотря на простую работу, которую он выполняет.

V

Проснувшись, я вижу, как дневной свет просачивается с двух сторон сквозь темно-синие шторы в сумрак комнаты. Часы показывают 6:20. Я просыпаюсь в той же усталости, в которой засыпала. Тут же включаю радио: «Дон Жуан». Читаю почти два часа. Принимаю то горячий, то холодный душ. Первая новость – чемпионство Италии. Как я поняла, сегодня президент страны примет футбольную команду. Пытаюсь снова уснуть. Не выходит.

С тех пор как я покинула Берлин, я не слышала новостей ни о конфликте на Фолклендах, ни о войне Израиля с Палестиной.

«Судьба, убивающая людей, делает нас ответственными за то, чтобы мы видели их и наполняли свои глаза их телами. Страх – не привычный страх, не бегство. Человек стыдится, постигая правду, – вот она, правда перед нами: каждый труп мог быть тобой, мной или нами. Никакой разницы. Если мы живем, то обязаны этим чьему-то оскверненному телу. Поэтому каждая война – это гражданская война. Каждый мученик похож на живого и требует от него ответа за свою смерть».

Медленно собираю вещи. Сегодня понедельник, 12 июля. Жара изнуряет. Зуб болит меньше, но голова раскалывается.

Сейчас я сижу в городской библиотеке Триеста, в отделе, посвященном Итало Звево. На входе стоит его пианино. На стене над ним – портрет маслом. Портрет поздних лет. В романе «Старик» он описывал девушку, которую страстно ревновал к своему другу-художнику, – этот портрет написал тот самый друг. Теперь я вижу все его фотографии. В юности у него были такие страстные глаза. Еще молодым он начал лысеть. Он сам – «Старик». (Юноша, чувствующий себя стариком.) В молодости он закручивал усы вверх, их концы были густыми. Еще в юности он приобрел черты пожилого человека и остался таким навсегда. Свадебная фотография. Брак писателя, который лучше всех в мировой литературе описал супружество. За этой фотографией – весь его гнев на любовь, случайность и бессмысленность брака.

20 декабря 1895 года его жена подписала ему фотографию: «Моему Этторе, Ливия». Женщина, влюбленная в своего мужа. Фотография от 30 июля 1910 года показывает его с необыкновенно красивой дочерью. Сегодня в 17:30 я встречусь с этой дочерью, которой уже восемьдесят четыре года.

На другом снимке – его библиотека.

Теперь, сегодня, я сижу перед шкафом с выгравированными инициалами E. S. (Этторе Шмиц).

Страница из романа «Дзено Козини», раздел «Брак», написанная от руки. Фотография, где он идет под руку с другом-художником Верудой по улице Триеста, по которой тогда еще ездили конные экипажи. Все персонажи Звево, которых я оживляла в своих мыслях, теперь передо мной на фотографиях. Звево, возможно, самый страстный курильщик в мировой литературе, выкуривавший не менее шестидесяти сигарет в день. Писатель, пытавшийся уравновесить свою безграничность сигаретами, гениально описавший любовь, ревность, брак и смерть, мастер всех скрытых чувств, которые человек не может осознать, но, читая Звево, обретает способность их назвать.

Вспоминаю отрезок своей жизни в стамбульских психиатрических больницах, когда я выкуривала шестьдесят сигарет в день. Потому что больше нечего было делать. Они собирались отнять у меня свободу поведения. Но так и не смогли отнять ее полностью. Сегодня, 12 июля, я сижу в библиотеке Триеста, в отделе Звево, и вдыхаю запах четырехсот тысяч книг на полках. Могу ли я желать большей независимости?

Теперь я лучше понимаю, зачем прошла тысячу сорок один километр в обратном направлении. Каждое путешествие, каждый путь – это погружение в неизвестность своего «я», чтобы познать его.

Мне любопытно увидеть дочь Звево. Единственного ребенка от Ливии, в которую он влюбился, будучи отвергнутым ее сестрами, и был вынужден жениться. По словам библиотекаря, ее любят все горожане. Она потеряла трех сыновей на Второй мировой войне и теперь живет с женой и дочерью приемного сына. Я так жажду встретиться с ней.

Утром, покидая отель, я выпила чаю в баре. На стене за стойкой – большой белый холст с нарисованным итальянским флагом. Внизу надпись: Италия – Аргентина: 2:1, Италия – Бразилия: 3:2, Италия – Польша: 2:0, CALMA: Италия – Германия: 3:1.

В Италии утром в понедельник магазины закрыты. Газеты пестрят огромными заголовками: «ЧЕМПИОНЫ МИРА! 3:1 ГЕРОИ!»

Через полчаса я буду в доме дочери Звево. Кто откроет дверь? По каким залам я пройду? Первым делом спрошу о фотографиях ее тетушек. Она знает английский и немецкий. Буржуа начала века, обучавшаяся у частных учителей. Впервые я войду в дом настоящей буржуазии. Великой буржуазии, чье время осталось позади.

Выйдя из библиотеки, я иду к ее дому: Виа Монфорт, 12. Серо-голубое здание с бесчисленными окнами, закрытыми ставнями, обращенными к улице. Днем все ставни здесь закрыты.

У здания два входа.

Перед кафе на маленькой площади припаркованы машины. Время от времени мимо проходят пешеходы. Эта площадь – целый мир. Камни, машины, асфальт, люди, пешеходы, играющие в карты, флаги, кафе и Челентано – целый мир. Но я иду дальше, к Санто-Стефано-Бельбо.

Старики поют вместе с Челентано. Я желаю себе не утратить в этом путешествии ненасытную жажду жизни. Хочу продолжать жить так.

Не хочу оставлять частичку себя на Золотой улочке Праги, на ее вокзале, в отеле «Наис» в Нише или в Триесте. Мне нужны все мои чувства до самой смерти.

Не хочу спускаться с холмов Санто-Стефано, перестав наслаждаться ими, посреди виноградников. Мне нужно сохранить свое беспокойство.

На афише у входа в кафе написано, что итальянский цирк, известный во всём мире, в Италии называют американским. Через двадцать две минуты я постучу в дверь Летиции. Цирк и футбольный мир останутся позади. Какое счастье. Это не я отражаю картины этого путешествия словами. Прага. Люди, смотревшие на мой чемодан на вокзале Праги. Бесчисленные строки, бесчисленные влюбленности, страсти, боли, безутешности, смерти и самоубийства мировой литературы – они заставили меня отправиться в путь, следуя за словами. И вот я стучу в дверь дома номер двенадцать по Виа Монфорт.

Я вернулась в кафе на площади Унита д’Италия в Триесте с Виа Монфорт. Когда я вышла из ее дома, было двадцать минут восьмого вечера.

Всю свою смелость жить я черпаю у мертвых. У мертвых, в рассказах которых я живу. У мертвых, сумевших превратить этот проклятый мир в мир, пригодный для жизни. У мертвых, давших миру всё что нужно, всё сказавших и написавших.

Такие дома есть только в Италии. Италия кажется мне сейчас матерью мира. Я поднялась на один этаж по широкой мраморной лестнице. Меня встретила молодая женщина. На большой мраморный зал, в который я вошла, я обратила внимание только на выходе.

Она открывает дверь. Я оказываюсь в комнате маленького дворца. Окно слева выходит в тихий темно-зеленый сад. Я сажусь на диван, рассчитанный на троих. Оглядываюсь, но среди бесчисленных картин и антиквариата не знаю, на что смотреть. Напрасно ищу лицо Ады среди картин. Входит очень красивая женщина. Мы тут же обнимаемся. Я знаю ее с тех пор, как ее мать была беременна. На ней черно-белое шелковое платье и жакет из той же ткани. Черные чулки. В одной руке трость, в другой – черная сумка.

– Старость кого-то бьет по голове, кого-то по коленям, – говорит она, показывая на свои колени. Это ее первые слова. Затем, доставая платок из сумки, добавляет:

– У платья нет карманов, поэтому взяла сумку.

Седые волосы собраны. Ее загорелая кожа еще не утратила живости. У нее изумительные, очень молодые зеленые глаза.

– На немецком или английском будем говорить? – спрашивает она.

– На немецком, – отвечаю я.

Никогда не видела женщины, настолько красивой в таком возрасте. И впервые я рядом с такой личностью. Я, приехавшая из Анатолии. Не могу отвести от нее глаз ни на миг. Передо мной человек, превосходящий красотой все картины, кресла, люстры, серебро, все предметы в этих просторных залах, что переходят один в другой. Остается лишь восприятие чувств, мыслей, боли – литература.

Я рассматриваю ее. Маленькие жемчужные серьги. Тонкая цепочка с маленьким крестиком на загорелой шее. Антикварные кольца на пальцах, изящные часы на запястье.

От нее исходит аромат, идущий с начала века, невероятно успокаивающий. Аромат, вызывающий чувство вневременности.

– Могила отца здесь, в Публичном саду. Прямо напротив памятника Джеймсу Джойсу. Я знала Джойса. Он учил меня английскому. Не в те годы, когда он жил в Триесте до Первой мировой войны. Тогда моим учителем английского была его сестра. Но во время войны, в Цюрихе, он стал моим учителем. Мои тети тоже жили в Цюрихе во время войны.

Все мы учили немецкий. Отец однажды ошибся, говоря по-немецки. Дед отправил его с двумя братьями в католическую школу-интернат в Германии. «Бизнесмен должен говорить по-немецки без ошибок», – сказал дед. Но отца интересовала литература. Его первым увлечением была немецкая словесность: Гёте, Шиллер, Шопенгауэр.

Жарко и душно. Моросит легкий дождь. В то же время солнце сияет во всём своем багрянце.

Площадь заполнена летними людьми, готовящимися к очередной церемонии. Наверняка снова будут праздновать чемпионство.

У меня немного болит голова и чуть-чуть – зуб.

– Отец сначала работал в банке деда, Union Bank. Он так много читал и учился. Немецкий, английский, французский. Всю русскую литературу он читал в немецких переводах. Но, как я сказала, его первым увлечением были немецкие авторы. Потом он обратился к русской литературе.

(Вспоминаю свое детство. В тринадцать лет с жадностью начала читать Достоевского и Гоголя. После русской литературы Гёте и Шиллер никогда не приносили мне того же удовлетворения. Я восхищалась Гёльдерлином и Рильке. Затем столкнулась с бесконечными измерениями мира Кафки. Но утолили мою жажду, закрыли потребность в литературе книги ее отца и Чезаре Павезе.)

– Вернувшись в Триест, он увлекся итальянской литературой, глубоко восхищался ею. Кафку он читал в последние годы жизни. Тогда было опубликовано лишь несколько произведений Кафки. Отец долго жил в Лондоне. Сначала мать не ездила с ним. Но потом они сняли там дом и жили вместе. Без матери он не знал, что делать, чувствовал себя потерянным. К тому же он был ревнив.

(Как может такой страстный человек не быть ревнивцем?)

– Мать была на тринадцать лет младше отца. Он постоянно говорил, что такая молодая женщина не может его любить.

(Беспокойные сомнения Дзено.)

– Когда я родилась, мать заболела. У нее были приступы лихорадки. У нее больше не было детей. Она ездила отдыхать в Польшу. В письмах отец всегда спрашивал, не ухаживают ли за ней молодые офицеры.

На одной из фотографий – Летиция Фонда Звево с тремя сыновьями и мужем.

– Последняя фотография нашей семьи вместе. Мы были в отпуске в лыжной деревне. Тогда двое моих сыновей были офицерами. Они вернулись с фронта. Потом все трое погибли. Пьетро в двадцать три, Паоло в двадцать два, Серджо в девятнадцать.

(Конец трех внуков, гулявших по улицам Триеста.)

Вторая мировая война, убившая сестер Кафки и Милену в концлагере, убила и трех внуков Звево.

Ни один из этих писателей не знал своих утрат.

– Жизнь Кафки была полна боли. Отец нес свою боль внутри.

(Можно ли писать без боли? Разве литература не начинается там, где границы жизни и смерти уже не могут удержать боль?)

– Отец не выплескивал свою боль наружу. Перед смертью – он умер из-за аварии – он был болен. Он так много курил.

(Вспоминаю непрерывно курящего Дзено.)

– Не меньше шестидесяти сигарет в день. Его легкие были больны. Он не мог дышать. Когда сломал ногу, два дня не мог дышать. Он понял, что умирает. Его смерть была смертью старого философа. Он увидел, что я плачу. «Не плачь, Летиция, не плачь. Это ничего. Умереть – это ничего».

Жизнь, возможно, еще более болезненна, чем я ее воспринимаю. Оркестр в кафе снова играет легкие мелодии. В Италии самый шумный в мире транспорт. Площадь теперь еще многолюднее. Голоса говорящих сливаются в смешанный гул. Через полчаса будет неделя, с тех пор как я выехала с Восточного вокзала Берлина.

«Никогда не быть спокойным – возможно, это моя судьба».

– Дом, где отец встретил мать, – не этот. Всё сгорело. Дом, где она родилась. Дом, где он ее встретил.

(Значит, дом, где он влюбился в Аду с первого взгляда, тоже сгорел. Нет ни одного места, где я жила, где встречала людей, где пыталась воспринять все чувства, которые хотела бы сохранить. Моя жизнь состоит из отказов, из дороги мимо. Чем больше я иду, тем сильнее погружаюсь в безумное чувство, что я никуда не уходила.)

– Эти дома сгорели во время Второй мировой войны от бомб американских самолетов. Мой муж перевез все рукописи отца в наш загородный дом. Только так мы смогли спасти его книги, его рукописи. Только так удалось опубликовать его произведения.

– Это правда, что он страстно любил ту молодую девушку. Но он также хотел ей помочь. Она была простой девушкой. Все эти связи были до встречи с моей матерью.

(Звево всегда любил молодых девушек. И до, и после встречи с ее матерью.)

– Его влюбленность в моих теть не более чем слухи.

(Теперь, когда я видела фотографии всех героев Звево, почему должна поверить, что его влюбленность в теть не более чем слухи? Наверняка он любил их сильнее, хотел жениться на одной из них больше, чем на матери. Возможно, даже Ада, величайшая любовь, не могла заставить его забыть молодых девушек. Разве любить молодых – не значит любить жизнь, быть живым, юным, освобождаться от проявлений старения? Разве человек в любом возрасте не ощущает себя одновременно маленьким, юным, взрослым, стариком? Разве не у каждого чувства есть свой смысл, своя целостность?)

– Такая любовь была невозможна. Старшая тетя тогда была замужем за болгарином и уехала из Триеста. Вторая позже вышла замуж, сначала жила в Сибири, в Гёрце, потом в Риге.

(Вот она, должно быть, великая любовь. Америка в романе «Дзено Козини» – это, значит, Рига.)

– Ее муж умер там.

(Гвидо, которого Дзено в романе заставил покончить с собой.)

– За три дня. Из-за грибка под бородой. Грибок не был виден под бородой. Во время русской революции тетя вернулась в Триест с двумя детьми. Обе девочки живы. Ни молодые, ни старые. Одной за семьдесят.

Мать умерла в 1961 году в восемьдесят три года. Ее жизнь после смерти отца наполняли только его книги.

(Я всегда думала, что ни одна жена писателя не могла полностью наполнить его жизнь. Эти писатели жили в несуществующих вселенных. Там, где заканчивались границы миров их жен, начиналась их безграничность.)

– Девять лет назад, когда умер мой муж, я осталась совсем одна. Потерялась. Он был эрудированным человеком. С ним я могла говорить обо всём. О книгах, о переводах книг отца. Последний перевод «Дзено Козини» – на японский. Я покажу вам книгу.

– Жить с отцом было замечательно. Только внутри он всегда нес свою мрачность.

(Мрачность, преследующая меня с тех пор, как я стала осознавать себя. Все мои радости – это мрачность, которую я развила. Чтобы идти вперед, ненавидеть, испытывать гнев, смотреть на деревья, любить небо. Мрачность, что движет нами между жизнью и смертью, любовью и утратой, детством и старостью. Мрачность, что не исчезает, не уменьшается, а становится сильнее, превосходит нас.)

– Он всегда шутил. Однажды сказал: «Три дня провел за городом. Три дня не курил. Стал совсем другим человеком. И вот теперь этот совсем другой человек хочет курить».

– В нашем доме было три пианино. Лучшие инструменты. Мать и ее сестры пели.

(Перед глазами снова картина: Дзено, пытающийся петь, чтобы угодить Аде. Но, став смешным, он теряет ее окончательно.)

– Я тоже пела. В наш дом приходили лучшие голоса Европы. Как жаль, что это всё уже позади.

(Не могу даже представить дом, где лучшие голоса Европы давали концерты. Вообще-то я не люблю дома. Самые комфортные места для меня – те, куда входишь однажды, выходишь и больше не возвращаешься.)

– Когда все три наших сына погибли, мы усыновили мальчика. Он тоже заболел и умер. Я потеряла четырех детей. Моя племянница, ей двадцать три, живет с нами. Она приносит в дом живость, жизнь.

(Мне пришлось самой создавать всю живость и жизнь. Живость других людей слишком мала для моего внутреннего мира.)

На площади я единственная, кто работает. Кроме музыкантов оркестра и официантов. Никто не читает. Все говорят, смеются, смотрят по сторонам.

Мне нужно прервать работу. Может, съесть что-нибудь. Но я не могу остановиться. Необходимость постоянно чем-то питаться – невыносимая ноша.

Нужно взглянуть на календарь. Сегодня вторник. Июль. Но какое число? Тринадцатое. Без двух минут восемь. Как вчера, я проснулась в шесть невероятно уставшей. Вчера ночью четыре часа не могла уснуть. Думала о красоте Летиции. Героиня великих романов, первая живая личность, с которой я встретилась, – Летиция. Я встретила ее в последние годы ее долгой, полной боли жизни. Ни рано, ни поздно. Ее красота, личность, поэтический немецкий, живые манеры, живость, с которой она описывала сцены своей жизни, стоят у меня перед глазами. Среди стариков, с которыми я общалась, она первая, кто не вспоминает прошлое как нечто далекое, а несет его с собой в настоящем. Поэтому она остается самой прекрасной старушкой. Летиция, учившаяся английскому у Джеймса Джойса.

К большим залам, что переходят один в другой, приближаются вечерние сумерки. Сумрак окутывает улицы. Но в больших зданиях днем – сумерки, а ночью – дневной свет и простор.

Летиция говорит:

– Давайте зажжем свет, чтобы вы увидели картины.

Я встаю. Зажигаю великолепные лампы. Тяжелая мебель, витрины, напоминающие музейные, картины ближайшего друга Звево и известных итальянских художников подсвечиваются. Мир Летиции проявляется. Ее ближайшего друга Веруду я знаю по книгам. Когда читала – это, возможно, странно, но я представляла его таким, как на этих картинах. Но были ли такими его одежда, волосы – не помню. Какой привлекательный человек.

– Он был отцу как брат, – говорит она. Затем ведет меня в другой просторный зал.

– Здесь я храню коллекции мужа, – говорит она. – Он собирал первые издания книг и рукописи.

Она показывает мне рукописные книги XV века. Затем коллекцию монет ее мужа.

– Отец ничего не коллекционировал. У него была только одна страсть – сигареты. Он был щедр. Поддерживал всех художников.

Мы переходим в третий зал. Здесь собрана библиотека всех переводов книг Звево и всех книг о нем. Она показывает мне дневник, который ее мать подарила Звево. На каждой странице – стихотворение. В пустых местах под стихами – заметки до их свадьбы. Одно из стихотворений – авторства Эйхендорфа. Затем Летиция показывает книги, которые Звево подарил своим кузинам. На одной – надпись его почерком: «Моей кузине Ливии, неустанно борющейся с моим курением, на память. А также в память о том, как я ее обманул. Посланный поцелуй никогда не теряется. Этторе».

– Отец дарил матери много книг. Даже Карла Маркса. Но мать никогда не читала его.

Затем она показывает книгу, которую написала об отце:

– За нее я получила премию Удине.

– У отца было четыре сестры и три брата. Бабушка родила шестнадцать детей. Выжили восемь. Самый младший брат опубликовал дневник раньше, чем мой отец. Этот дядя, умерший рано, всегда говорил отцу, что тот должен писать, что он талантлив.

Летиция в каждом зале рассказывает о красоте своей матери. На стенах, в позолоченных рамах, на цветных масляных картинах, в ее собственной книге я вижу фотографии ее матери в разные годы жизни. Но с любопытством я думаю об Аде, чьих фотографий не видела.

Летиция показывает и фотографии мужа. Говорит, что он был единственным мужчиной в ее жизни.

– Мы влюбились с первого взгляда. Мне было пятнадцать, ему семнадцать. Мы встретились на танцевальном вечере. Потом началась Первая мировая война. Он добровольцем пошел воевать против австрийцев. После войны мы поженились. Это была великая любовь. И страстная, и дружеская. Любовь, не угасшая за целую жизнь.

(А в наши дни нужно любить определенного мужчину или мужественность вообще?)

– Сегодня такой любви больше нет, – говорю я.

– Верю, – отвечает она. – Мы, старики, относимся к этому с пониманием. Сегодня люди слишком быстро женятся, вот почему, – добавляет она.

Фотографии. Фотографии. Фотографии. (Может, однажды я тоже так полюблю фотографии мертвых. В их фотографиях я буду переживать свои прошлые годы. Даже если это не мое прошлое, а прошлое умершего. Молодость моего отца. Ребенок на его руках будет тосковать по нему. Будет тосковать. Мне предстояло тосковать. Мне предстояло вспоминать всю его жизнь при одном взгляде на фотографию.)

– Мать, пока я не вышла замуж, каждый год делала семейное фото. Жаль, что она не продолжила это после моего отъезда, – говорит Летиция.

(Перед глазами вдруг возникают наши семейные фотографии, но я стараюсь от них отстраниться.)

– В детстве отец иногда бил меня, – говорит она, показывая на попу. – Но и играл со мной. Хотел дать мне хорошее образование. Когда я выросла, мы стали добрыми друзьями. Первые книги, которые он мне дал, были русских авторов. Особенно мне нравились Достоевский и Гоголь.

– Нервозность отца невозможно было понять. Это была грызущая изнутри нервозность. Мать говорила: «Как молоко, которое то убегает, то остывает».

Теперь мы смотрим на фотографию с большим псом, тремя щенками, Звево и его женой.

– Собака Джеймса Джойса. Когда он уехал в Цюрих, попросил отца присмотреть за ней. Как только Джойс уехал, собака ощенилась. У неё была такая длинная шерсть, что Джойс не заметил, что она женского пола. У нас всегда были животные. Лошади, собаки, кошки.

– Ах, я не хочу возвращаться в те годы. Там было много радости. Но и много боли. Самое тяжелое в старости – потеря всех друзей. Остаются только пусто́ты. Человек одинок, – говорит Летиция. Осознание этого настигает меня под великолепными лампами, в мраморных залах, из глубины ее восьмидесяти четырех лет.

Теперь я видела фотографии всех. Шмицев, Венециани, семи братьев и сестер Звево, художника Веруды, его возлюбленной, собаки Джеймса Джойса. Но я не увидел фотографий теть, которые так повлияли на Дзено.

– Нет ли фотографий ваших теть, например той, что уехала в Ригу? – спрашиваю я.

– Нет, ни у одной нет фотографий, – отвечает Летиция с тревогой. С недовольством.

Мы переходим в последнее помещение ее мира. Столовую.

– Теперь мы едим здесь, – говорит она. Здесь залы заканчиваются.

Сегодня 13 июля. 10:18. Я вхожу в Публичный сад Триеста.

Неделю назад в это время я сидела под деревом у могилы Франца Кафки в Праге.

Я сразу узнаю́ этот парк. В романе «Senilità»[16]16
  «Senilità» – роман Звево «Старость» (1898, экранизирован в 1962 и 1985).


[Закрыть] молодая, красивая и бедная девушка жила где-то здесь. Женщина, помогавшая забыть Аду и опираться на жену, жила на одной из улиц напротив этого парка, не так ли?

Вот его могила:

«ИТАЛО ЗВЕВО

Писатель

1861–1928»

Напротив – памятник, посвященный столетию со дня рождения Джеймса Джойса:

«ОТ ТРИЕСТА

ДЖЕЙМСУ ДЖОЙСУ

К СТОЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ (1882–1982)».

В отличие от еврейского кладбища в Праге, этот парк полон жизни. Горожане сидят на скамейках, разговаривают. Дети играют. Всё живо. Страсть и беспокойство Звево живы.

Прямо за могилами – кинотеатр под открытым небом. Сегодня показывают фильм с Дастином Хоффманом.

Я сажусь на одну из скамеек. Оглядываюсь. Мне комфортно. Рядом садится очень худая пожилая женщина. Молодая женщина привела ее сюда, усадила на скамейку и ушла. Старушка достает из пластикового пакета две маленькие подушки. На одну садится, другую подкладывает под спину, чтобы деревянная скамья не впивалась в кости. Она так худа. Затем надевает солнцезащитные очки.

Она выглядит как моя собственная старость. Ее руки с толстыми голубыми венами. Ее сине-зеленые глаза, устремленные в небо поверх очков, напоминают мне мою бабушку.

– Погода плохая, – говорит она.

– Для плавания, может, и плохая, но для сидения в парке – прекрасная, – отвечаю я. – Я еду в Венецию.

– Сегодня? – спрашивает она.

– Сегодня, – подтверждаю я.

– Счастливого пути, – желает она.

– Прощайте, – отвечаю я.